Джонни включил компьютер и первым делом полез в свой почтовый ящик, который, естественно, оказался пуст. Ничто и никогда не приходило на Богом забытый адрес электронной почты, кроме навязчивых рекламных объявлений. Пожав плечами, Маверик принялся бродить по любимым страничкам: «Гей Ромео», «Семь сорок» или центральный еврейский ресурс, «Крайон. ру» и «Крайон. де». Оба «крайона» претенциозно именовались «сайтами работников света»; и хотя наш герой ни в коей мере не причислял себя к последним, читать рассуждения странных людей на странные темы ему нравилось. И еще один литературный портал, на котором Джонни под разными никами размещал свои стихи. Но какой бы ник он себе ни выбирал, мужской или женский, эпатажный или не очень, его графоманские шедевры все равно никто не читал… увы… а так хотелось хоть с кем-то поделиться тем, что накипело на душе. Разумеется, он не сочинял стихов ни про то, как его трахают под мостом клиенты, ни как бьет почем зря любовник. Стыдно было бы писать про такое. А воспевал Маверик в своих бездарных виршах красоту родного Блисвайлера, и весеннее половодье, и сладкое цветение сирени в привокзальном парке. И запах гари, разлитый в прозрачном, как янтарь, морозном воздухе, когда выходишь солнечным утром из дома, а отраженный от обледеневшей мостовой свет слепит глаза, и под ногами хрустит тонкая корочка инея. Немцы топят печки, и из торчащих прямо в сверкающее небо труб зыбкими струйками вытекает горячий дым, и тут же исчезает, рассеивается в чистой голубизне, превращаясь в крошечные, острые снежинки.

Вот о чем писал Джонни Маверик, а еще о мутно-серой, полускрытой светящимся туманом и всегда холодной речке Блис. И о мосте через нее, который на самом деле и не мост вовсе, потому что перейти на другую сторону по нему нельзя… а что-то вроде радуги — мираж, обман, призрак. И кто же будет про подобные глупости читать?! Вы бы стали?

Джонни покинул литературный портал и продолжил виртуальное путешествие уже по совсем незнакомым адресам, выходя на них через поисковую машину «google». Попал на какой-то русский чат и, нехотя пробегая глазами сообщения неизвестных пользователей, вдруг споткнулся на последнем, не имеющем ничего общего с обсуждаемой в чате темой (а дискутировались подробности частной жизни одного малоизвестного американского актера). Написанном сумбурно и скомканно, с опечатками. «Это последний день моей жизни. Я больше не могу выносить это отчаяние… эту пустоту, которая в тысячу раз хуже смерти. Простите меня, родные мои, я не хочу делать вам больно, не хочу предавать, как когда-то предали меня, я просто больше не могу…» И все, многоточие в конце, и никакой подписи. Джонни напряженно вглядывался в слабо мерцающий экран. Это чья-то шутка? Глупый розыгрыш? Провокация?

Или крик отчаяния, брошенный в пустоту, в безликую всемирную паутину, в надежде, что кто-то услышит?

Что за незадачливый самоубийца станет помещать предсмертную записку в какой-то идиотский чат?

Но Маверик об этом не думал, а пальцы его уже забегали по клавиатуре, торопливо отстукивая: «Подожди. Не делай этого. Давай поговорим. Вещи не всегда такие, какими кажутся. Не спеши покидать этот мир, он прекрасен. В нем очень много радости. Я не знаю, что у тебя случилось, но, поверь, у тебя все еще будет и будет хорошо. Напиши мне.» И добавил в конце поста свой электронный адрес. Потом подумал немного и, вспомнив кстати мудрого библейского царя, приписал: «Все проходит, и это пройдет». А потом надавил на «отправить».

Что еще сказать, дабы удержать кого-то неизвестного от рокового шага, Джонни Маверик не знал, и не будем судить его за это строго. Он не был профессиональным психологом, но лишь мальчишкой, с грехом пополам окончившим девять классов, и опыта общения с людьми, находящимися в кризисных состояниях не имел.

Что побудило его обратиться к незнакомому человеку на «ты»? Расхожее заблуждение: тот, кто озвучивает мои мысли, должен быть похож на меня. Такой же молодой парнишка, запутавшийся в слишком серьезных для его детской, в общем-то, души проблемах; несчастный одинокий, непонятый. И кто из нас в юности не чувствовал себя таким?

Со вздохом облегчения Джонни выключил компьютер. Он сделал все что мог, и дальнейшее от него уже не зависело. У него появилось чувство, что теперь он сможет, наконец, уснуть.

И точно, стоило его голове коснуться подушки, как он тут же провалился в сон, благословенный, пустой, темный, как крепко запертая комната без окон. Но Маверик не боялся темноты, а боялся, наоборот, включать в этой комнате свет; слишком много печального и страшного находилось в ней. Слишком много такого, чего Джонни не хотел видеть.

Но в ту ночь ему ничто не снилось, и он проспал до двенадцати часов дня, пока его не растолкал вконец потерявший терпение Алекс.

Глава 3

Они позавтракали только в половине первого, в то время, когда добропорядочные немецкие бюргеры обычно садятся обедать. Хорошо, как никогда, выспавшийся Джонни пил черный кофе, очень крепкий и очень сладкий, и, щурясь от стекавшего по вымытому вчерашним дождем оконному стеклу солнечного света, радовался новому дню. А Алекс, уткнувшись носом в газету, меланхолично жевал сэндвич, и по его гадкой ухмылочке нетрудно было предположить, что на просторах родины опять дело дрянь.

«Джонни, послушай», — Алекс широко улыбнулся, а Маверик страдальчески сдвинул брови: ему не хотелось слушать газетную статью; но его друг уже читал вслух заметку о двух извращенцах из Майнца — точнее из Майнца был только один, инженер-электрик, а второй, программист, из Бохума — которые познакомились на гей-чате и договорились о личной встрече. Что было бы само по себе и не плохо, потому что кто ж не знакомится нынче по интернету. Но те двое сговорились о деле дурном и недостойном. И когда программист из Бохума приехал в гости к инженеру-электрику в Майнц, то по обоюдному согласию радушный хозяин его кастрировал, после чего они вместе подвергли отчужденный орган кулинарной обработке… и съели. Тоже вместе. Потом гостеприимный инженер своего нового знакомого убил, разрубил на куски, а мясо положил в холодильник. Чтобы весь последующий месяц пировать уже в одиночестве.

— Алекс!!! Что за бред ты читаешь?! — не выдержав, взмолился Джонни. — Ну, как тебе самому-то не стыдно?

— Здесь так написано, — невозмутимо пожал плечами Алекс, — а, значит, так оно и было. Профессиональные журналисты не станут лгать.

— Журналисты брешут, как сивые мерины! Не могло ничего подобного быть, просто не-мог-ло! Выкинь ты этот идиотский «Бильд» ко всем чертям!

— Это не «Бильд», — обиженно возразил Алекс. — А «Саарбрюккен Цайтунг», серьезная газета, между прочим. А в жизни, Джонни, бывает и не такое. У меня бабушка была психиатром, и еще не то рассказывала. Газетчикам и не приснилось бы. Человеческая психика — очень тонкая штука, ломается легко. Хорошо, если это сразу бросается в глаза… А бывает — нормальный с виду человек, ничем особо не выделяется… и никто не догадывается даже, насколько бесповоротно у него съехала крыша. И он способен уже сделать что-то страшное с собой или с другими. Тот мужик, — добавил Алекс, имея в виду жертву, — был серьезно болен.

— Однако это не причина его убивать, — запротестовал Маверик. — Это очень хорошая история, Алекс, но ты уверен, что ее обязательно нужно читать за завтраком? Я хочу просто спокойно поесть и не слушать про всяких маньяков, психов и свихнувшихся извращенцев. У меня от такой дряни кусок в горло не идет. Пожалуйста, очень тебя прошу, читай свою гадкую газету, как бы она не называлась, про себя!

— Про меня здесь ни слова не написано, — усмехнулся Алекс.

— Ничего, скоро про меня напишут! — выпалил Джонни и тут же прикусил язык, испугавшись того, что сказал.

Как ни странно, Алекс не стал смеяться, а только пристально вгляделся во внезапно побледневшее лицо друга и уже совсем другим тоном произнес:

— Джон, не бери в голову, все будет нормально. Ты просто постоянно что-то такое выдумываешь. Не знакомься по интернету, и ничего плохого с тобой не случится.

— Алекс, ну, как ты не понимаешь, что не в интернете дело, — Маверик чувствовал, что его голос дрожит, и злился на себя за это. Руки тоже дрожали так сильно, что чашку пришлось поставить на стол, чтобы не расплескать кофе. — Моя профессия связана с постоянным риском. Уж кому и стать жертвой маньяка, если не мальчишке-штрихеру? Тебе легко рассуждать, ты все время на виду, а я стою под мостом, совсем один, уж не говоря о случаях, когда приходится садиться в чужие машины или ехать к кому-то домой.

— Глупости, — нетерпеливо перебил Алекс. — Ерунда. Городок у нас небольшой, и все друг друга знают. Даже туристы приезжают одни и те же. Не ходи с теми, кто не внушает доверия, ты не обязан, и никто не может тебя к этому принудить. А если что вдруг — кричи, тебя услышат. Ничего нет в твоем занятии опасного, главное, не забывай про резинку, чтобы не подцепить какую-нибудь гадость, и все будет о\'кей.

— Ты меня за полного идиота принимаешь? — возмутился Джонни.

У него пропало желание спорить, и не стал он говорить Алексу, что часто, особенно в плохую погоду, задерживается в плохо освещенном ночном парке дольше других и остается в полном одиночестве, когда кричи — не кричи, все равно ни одной живой души рядом нет. Да и так ли трудно заставить человека замолчать, так что и вскрикнуть не успеешь? Совсем не трудно, и Маверик это прекрасно знал, но он промолчал и ничего не сказал другу, а просто допил кофе и ушел на кухню, споласкивать под краном грязные чашки.

И как будто даже легче стало Джонни после той беседы, ведь он вербализировал, наконец, свои страхи, а Алекс не посмеялся над ними, но отнесся с пониманием. Попытался успокоить, насколько умел, привел разумные доводы, но… Но засела у Маверика в сердце какая-то заноза, несколько идиотских, им же самим оброненных слов.

Он мыл кофейные чашки и блюдца и, вытирая их кухонным полотенцем, расставлял аккуратно на полки в буфете, а перед глазами все стояла одна картинка, живая и пугающая своей яркостью, словно застывший стоп-кадр. Алекс за тем же столом, в гостиной, но на сей раз один; читает газету, а в ней — уже не заметка о двух психах из Майнца, а статья про него, Джонни, мальчишку из городка Блисвайлера. Может быть, даже без указания фамилии, просто еще одна безымянная жертва в бесконечном ряду несчастных, избранных судьбой для какого-то чудовищного и бессмысленного кровавого обряда.

А где-то на периферии сознания мерцал, то исчезая, то вновь проявляясь, как человеческое лицо на фотобумаге, другой образ, такой неясный и смутный, что его и рассмотреть толком не удавалось. Газетный листок двенадцатилетней давности. И в нем тоже написано что-то нестерпимо мерзкое. Что-то, имеющее отношение к нему, Джонни Маверику.

Он услышал, как хлопнула входная дверь. Алекс ушел. Бог его знает куда, Джонни никогда не тревожился по этому поводу. Он не думал, что у его партнера может появиться кто-то другой. У того и друзей-то не было, кроме двух русских, вернее, казахских немцев; занудных типов, ни о чем кроме походов по социальным ведомствам не говоривших. Еще они любили вспоминать вместе с Алексом свою жизнь в России или в Казахстане, рисуя ее всегда в таких ностальгически-светлых тонах, что Маверику так и хотелось спросить: «Что же вы, друзья, оттуда уехали?»

На Джонни они смотрели свысока, чтобы не сказать с презрением, в глаза называя его «еврейчиком». Что это, мол, Алекс, твой еврейчик сегодня не в духе? А уж что говорилось в его отсутствие… О, у этих полуказахов с не по-европейски раскосыми глазами была поистине арийская спесь! Джонни их терпеть не мог, и каждый раз старался незаметно ускользнуть из дома, когда они приходили. Тем более, что и Алекс в их присутствии менялся неузнаваемо, начинал третировать друга и унижать, обращаясь с ним хуже, чем с домашним животным. Так что, глядя на них четверых, незнакомый человек мог бы предположить, что на дворе еще не минули времена Второго Рейха.

Поэтому Маверик даже рад бывал, когда Алекс уходил с утра. Пусть его пьет пиво со своими земляками, лишь бы подальше от дома. А он, Джонни, пока наведет порядок в квартире и посидит у компьютера. Это были его любимые занятия, кроме разве что прогулок по набережной Блиса, весной или летом, в хорошую погоду. Когда солнце греет бережно, и его лучи тонкими паутинками блестят на глянцевой поверхности воды. А легкомысленный ветерок шевелит волосы, гонит по реке перламутровые волны, и в глазах рябит от серебряного и золотого. Как приятно идти наугад и ничего не видеть, кроме переливов света, ни улиц, ни лиц, ни домов. Просто брести сквозь сверкающее половодье красок, бездумно и отрешенно.

Пару лет назад эти одинокие прогулки буквально вылечили Джонни от ночных кошмаров, после которых он просыпался в холодном поту и слезах, а иногда — и в мокрой кровати. Спасли от дикого отвращения к жизни и суицидальных мыслей.

Маверик вспомнил ночной инцидент в интернете и забеспокоился: жив ли еще неизвестный ему парнишка? Или не удержался и все-таки наложил на себя руки? Жаль, если так. А может быть, принял приглашение «поговорить»?

Джонни включил компьютер и нетерпеливо надавил мышкой на символ «аутлук экспресса» в нижней строке. Тут же в правом нижнем углу зазмеилась тоненькая голубая стрелка загружающегося в почтовый ящик письма. (Погоди, дружок, не радуйся, вдруг опять реклама!)

«Я не знаю, кто Вы, мой таинственный спаситель, — прочел Маверик, затаив дыхание, — но хочу поблагодарить Вас от всего сердца за то, что поддержали меня в страшную минуту. Это была минута непростительной слабости, и если бы не несколько Ваших простых и мудрых слов, я бы вряд ли пережила вчерашнюю ночь, а двое маленьких детей остались бы сиротами. Одни в целом мире. Я пишу это только для того, чтобы Вы знали: Вы спасли не одну, а целых три жизни.»

Джонни удивленно вскинул брови: персонаж оказался совсем не таким, каким он себе его представлял. А ситуация вырисовывалась печальная: двое детишек, находящихся, судя по всему, на попечении психически нестабильной матери.


«Вы предложили мне пообщаться? Я была бы рада… Мне совсем не с кем поговорить, кроме моих сыновей, но они еще малыши. Старшему четыре года, а младшему — два. Что они могут понять? Конечно, чувствуют, что со мной что-то не так. Хотя я стараюсь не плакать при них, но они все равно чувствуют, и мое отчаяние, и мои слезы. Я знаю, что разрушаю и себя, и их, но ничего не могу поделать. Человек, которого я любила больше себя самой, больше, чем собственных детей… так, что казалось, и всей жизни не хватит, чтобы его любить, меня предал. Старая история. Старая, как мир.»


«Да, — подумал Маверик. — Все повторяется. Все в жизни повторяется.»


«Я все отдавала ему, поддерживала, помогала. А теперь, в тридцать пять лет, оказалась ни с чем, без профессии, без денег, с двумя маленькими детьми».


Упс! А тетенька-то оказывается совсем взрослая!


«Вы знаете, что такое бессилие перед жизнью? Это когда ни на что не надеешься, и ничего не ждешь. Когда хочется просто перестать быть, вернуться в прошлое и отменить сам факт своего рождения. Я не боюсь смерти, но дети… Они без меня пропадут, погибнут. Человек имеет право распоряжаться своей, но не чужими жизнями.
Вчера ночью я чуть не совершила непоправимое, поддавшись внезапному приступу отчаяния. Чуть было не предала сыновей, так, как совсем недавно предали меня.»


Джонни задумчиво кивал, кусая себе губы. Все верно: одно предательство неизбежно влечет за собой другое. Кому, как не ему, было этого не знать?


«Я уже приготовила две пачки снотворного, оставалось только выпить их… может быть, это бы подействовало. Но так хотелось высказать напоследок свою боль, в надежде, что найдется кто-то, способный ее понять. И такой человек нашелся, им оказались Вы. Кто Вы, услышавший вопль о помощи и не оставшийся равнодушным? Мне бы так хотелось узнать о Вас побольше.
Меня зовут Кристина, я живу в ***, это маленький городок на берегу Оки, слышали ли Вы о таком?
Да, совсем забыла рассказать Вам. Когда я все-таки уснула той ночью, мне приснился пугающий сон: мои мальчики, закутанные в мохнатые шубки, бредут, держась за руки, в темноте, совсем одни. Без дороги, наугад, сквозь яркие звезды и бесконечно падающий снег. И меня нет рядом. Простите за сбивчивое письмо. И еще раз спасибо.
Кристина».


Гм… Маверик задумался. Незнакомка, дама средних лет, по возрасту годящаяся ему в матери, писала настырно, даже навязчиво, и явно ожидала от него ответа. Наверное, ей и в самом деле плохо, но только чем он, Джонни, может помочь? Ей не на что жить, а у него и самого ни гроша нет за душой. Да и вообще, что тут можно сделать? Разве что попробовать поддержать, как-то отвлечь, успокоить? Детишек, конечно, жалко.

Он мог бы сейчас стереть злополучное письмо и забыть о нем, но что-то, им самим не до конца осознанное, помешало ему так поступить. Смутное чувство тревоги, что незнакомая ему Кристина все-таки сделает то, что собиралась прошлой ночью. И не будет ли тогда ему самому, Джонни Маверику, сниться сон про заблудившийся в ночи детей? И это в дополнение к его собственным кошмарам… вот уж чего не хотелось бы.

Надо обязательно написать что-то ободряющее, вот только что? Не рассказывать же ей о себе, уж чем-чем, а такой биографией, как у него, едва ли можно кого-то утешить. Скорее наоборот.

В этом Маверик заблуждался. Обычно людям бывает отрадно услышать о ком-то, кому так же плохо, а может быть, и еще хуже, чем им. История чужих несчастий ложится целебным бальзамом даже на самое израненное и кровоточащее сердце. А весть о чьем-то успехе способна повергнуть в глубочайшее уныние, особенно, если в собственной жизни что-то безнадежно не склеивается.

Но, к сожалению или к счастью, наш герой принадлежал к иной породе людей. Зависть была ему неведома, чужое горе заставляло по-настоящему страдать, и он искренне верил, что любого человека можно успокоить, если рассказать ему что-нибудь хорошее.

Врать, конечно, нехорошо. Этому Джонни учили еще в детстве. Но почему бы не сочинить просто красивую сказку? О том, как удивительна и прекрасна жизнь. Как беззаботно живут люди в далекой Германии, где у каждого есть достойная работа, и крыша над головой. Где так много делается государством для укрепления семей, для защиты социально слабых, для обучения молодежи. Где дети смеются, а взрослые, встречаясь на улице, приветствуют друг друга улыбкой. А разве это не правда? Вот ведь сколько счастливых лиц вокруг. И что с того, что у него, Джонни Маверика, все складывается вкривь и вкось, совсем не так, как надо?


«Дорогая Кристина! Рад нашему знакомству. Я знаю, никакие встречи в мире не происходят случайно, и уж, конечно, не случайно попалось мне вчера на глаза Ваше письмо. Мне, как и Вам, пришлось пережить однажды предательство любимого человека, и я знаю, как это больно.»


Тут Маверик очень некстати вспомнил свою мать, и лицо его в самом деле исказилось гримасой не то отвращения, не то боли. Но он отогнал неуместную мысль, быстро входя в образ благополучного, уверенного в себе человека. С достоинством идущего по жизненной стезе… может быть, только слегка одинокого и со шрамами в душе.


«Мое имя Поль. А живу я на западе Германии, у французской границы. В городке Блисвайлере, что означает „поселок, стоящий на берегу реки Блис“…»


И Джонни начал фантазировать. Радостно и самозабвенно, с глуповатой, но трогательной увлеченностью ребенка, которому разрешили поиграть в новою игру. Не для Кристины, для себя. Каким он хотел бы быть. Поль, самостоятельный, много повидавший на своем веку мужчина тридцати девяти лет, имеющий свой небольшой бизнес. Скажем, в области веб-дизайна. Проживает один, в небольшом, но уютном домике в элитном квартале Блисвайлера (и где тут у нас элитные кварталы?!). Разумеется, со всеми удобствами и маленьким садиком. О, Джонни вовсе не хвастался, но ткал дивный, многоцветный узор из тонких лучиков мечты. Как он любит сидеть по вечерам, среди цветов, когда закатное солнце нежно золотит верхушки магнолий и кипарисов и стекает горячими струями по оконным стеклам и черепичным крышам домов… и сочинять стихи. Такой вот романтичный персонаж. Почему живет один? О, была в юности одна история… и Джонни деликатно намекнул на давнюю свою, то есть Поля, любовь к одной девушке. Ну, не рассказывать же незнакомой женщине, что он гомосексуалист?! Мифическая девушка предала его чувства и вышла замуж за другого. А Поль ее, конечно, простил, но сам на многие года остался в одиночестве. Он так и не нашел свою вторую половинку, не потому, что хотел все оставшуюся жизнь хранить верность своей неверной возлюбленной, а просто не сложилось. После первой любовной неудачи он много размышлял о том, какими должны быть отношения между мужчиной и женщиной, и пришел к выводу, что…

Джонни вздохнул. Никогда он не размышлял на эту тему; более того, она его ни в малейшей степени не интересовала.


«…что главное в них — взаимное доверие и искренний интерес к внутреннему миру друг друга.»


«Да это, наверное, для любых отношений важно, какая разница между кем и кем», — подумал Маверик и внимательно перечитал написанное. Получилось довольно складно, а главное, жизнеутверждающе. Вранье, конечно, но Кристине — не все ли равно? Что Джонни, что Поль, она ни того, ни другого не знает. Что бы он ни рассказал, это останется для нее «виртуальной сказкой». Так пусть сказка хотя бы окажется прекрасной.

И, не терзаясь больше угрызениями совести, Джонни отправил письмо.

Глава 4

«Еще два часа до заката. Я присаживаюсь на теплый парапет и с удовольствием подставляю лицо пропитанному запахом цветов и свежескошенной травы ветру. Далекий рокот газонокосилки сливается с тихим жужжанием насекомых в один сплошной, вибрирующий жизнью гул. Наконец-то, настоящее лето.

Противоположный берег Блиса утопает в густой тени, и только поднимающийся над поверхностью воды туман еще пропитан солнцем. Он кажется таким ярким и блестящим, будто соткан из тончайших волокон драгоценной золотой пряжи.

Напрягая зрение, я могу различить движущиеся темные точки на другом берегу и какие-то странные, вспыхивающие огоньки. Ничего подобного мне раньше не удавалось рассмотреть, слишком там все мелко, неясно и смутно. Удивительно, но меня не покидает ощущение, что со вчерашнего дня тот берег словно стал немного ближе.

На мне голубая тенниска и светлые летние брюки, а куртку я снял и положил рядом с собой на парапет. Тепло, и от прогретой земли поднимается беловатый пар: мир высыхает после затяжных дождей.

Я моргаю и щурюсь от ласкового света, мягкой желтой пеленой застилающего глаза. Лениво перебираю в памяти мельчайшие происшествия сегодняшнего утра. Я привык жить одним днем, без прошлого и будущего, так гораздо легче сносить любые издевки судьбы, даже самые жестокие. Концентрироваться на одном мгновении, наблюдать собственную жизнь, как бесконечно перетекающие друг в друга пейзажи за окном быстро летящего поезда. Как яркую череду непохожих друг на друга дней.

Это очень удобная позиция, и ее единственный минус заключается в том, что она порождает пассивность. Нежелание и неумение что-то изменить, покорную отданность на волю обстоятельств и маленьких злобных случайностей. Я знаю, в чем состоит моя главная ошибка: сосредотачиваясь на настоящем, нужно делать что-то для будущего. А я не делаю… не могу… не смею. Я давно капитулировал, встал на колени, и подняться уже не хватает сил.

И вот я сижу на парапете, на набережной Блиса, греюсь в последних лучах оранжево-золотого солнца и вспоминаю утреннюю размолвку с Алексом. Даже не размолвку, а так… поговорили просто. Только после сегодняшнего разговора у меня остался какой-то мерзкий привкус, как после чьей-нибудь дурной шутки. Есть темы, на которые шутить нельзя. Есть вещи, которых лучше не касаться, чтобы не отворить случайно дверь и не впустить их в свою жизнь.

Еще мне вспоминается письмо так неожиданно свалившейся на мою голову виртуальной знакомой… как ее… Кристины. Мне всегда казалось, что суицидальные мысли несвойственны женщинам. Мужчина по натуре своей воин, рожденный, чтобы биться с трудностями и гибнуть в борьбе. А женщина природой запрограммирована на другое: создавать жизнь и хранить ее. А тут… такое… горсть таблеток в руке… предсмертная записка на экране монитора. А в соседней комнате мирно спят двое малышей. Несерьезно даже. И страшно, если вдуматься.

Но, может быть, это была просто уловка? Женщины горазды на всякие уловки. Просто стало одиноко, захотелось пообщаться хоть с кем-нибудь, а такое послание — чем не повод? Что ж, не могу ее за это осуждать. У самого иногда так пусто становится на душе, что хочется выть на луну.

А мое виртуальное „я“, Поль, неплохая выдумка. Он мне нравится. Почему бы хоть раз в жизни не попробовать сыграть роль кого-то другого? Как артист на сцене? Вырваться из плена собственной личности, стать свободным от себя самого. Это было бы так похоже на счастье.

Я вздыхаю, закрываю глаза и спрашиваю себя: а смог бы я, а вернее, смогу ли когда-нибудь стать таким? Лет через двадцать, когда приближусь к возрасту моего вымышленного персонажа? Уверенным, самодостаточным, состоявшимся во всех отношениях. И с грустью отвечаю: нет. Никогда мне не стать таким, как бы я этого ни хотел. Слишком многое поломано и испорчено. Разбитую посуду — не склеить, и в старые мехи молодого вина не нальешь.

Думаете, я стыжусь моей профессии, если можно ее так назвать? — Ничуть. Проституция для меня занятие временное… я надеюсь. Большой чести оно мне не делает, но — и тут я пожимаю плечами — какая уж теперь разница?

Или считаете, что я комплексую по поводу своей сексуальной ориентации? — Вот уж нет. Я принимаю себя таким, как есть. Кто бы что по этому поводу ни говорил.

Нет, беда моя совсем в другом. Мутный источник, в котором вместо воды нечистоты и болотная жижа, бьет из зияющей, как открытая рана, расщелины где-то в самом начале моего пути. И течет через всю жизнь, отравляя ее и пачкая. Питая мои ночные кошмары, заставляя терпеть унижения, потому что подсознательно я просто не могу почувствовать себя достойным чего-то лучшего. На меня еще в детстве было поставлено клеймо, имя которому „Ойле“.

С немецкого слово „ойле“ переводится как „сова“, но я веду речь вовсе не о пучеглазой ночной птичке. „Ойле“ — это название маленькой, захудалой кнайпы, а по-русски пивнушки, в одном из промышленных районов Саарбрюккена. Хотя, вполне возможно, что ее переименовали или снесли в конце концов, не знаю. И не хочу знать.

Когда я думаю о своем детстве, оно представляется мне чем-то вроде старого, покрытого паутинкой трещин и запотевшего зеркала, в которое я все вглядываюсь и вглядываюсь, в тщетной надежде разглядеть в его зыбкой глубине собственное лицо. Но то, что зеркало растрескалось и запотело — еще полбеды. Хуже всего то, что оно залеплено грязью. И эту грязь не отмыть, потому что она принадлежит прошлому. А над прошлым никто не властен.

И если бы грязь оставалась на поверхности зеркала, но она проникла слишком глубоко внутрь и почти лишила меня памяти. Я ничего не помню из тех событий, только отдельные, словно выхваченные лучом света из кромешной темноты сцены. Своего тогдашнего отчима, который потрясает кулаком перед моим носом и грозится убить, если я хоть слово кому-то скажу. Дородную хозяйку кнайпы, с достоинством шествующую между столиками. Помню, как меня почему-то тошнило в туалете той самой пивнушки; и еще бесконечные, мучительные допросы. Почему-то допросы я запомнил особенно хорошо. А то, что совершалось, и не раз, в крошечной комнатке за стальной дверью, начисто стерлось из памяти… и, наверное, к счастью.

Конечно, теперь-то я хорошо знаю, что именно там происходило. Но тогда, в семь лет, меня постигла почти тотальная амнезия. Я отдавал себе отчет, что что-то такое в моей жизни творилось, но смысл случившегося был от меня сокрыт. До тех пор, пока, измученный странными и болезненными обрывками воспоминаний, я не зашел после школы в городскую библиотеку и, листая подшивки старых газет, не прочитал о скандальном судебном процессе над педофилами из Саарбрюккена и над владелицей кнайпы „Ойле“, некой фрау Х. Упомянутая фрау предлагала своим постоянным клиентам весьма пикантные развлечения с маленькими детьми, и недорого, всего за десять тогда еще дойчмарок…

И о смерти пятилетнего Доминика, случайно задушенного во время подобных забав, которым взрослые дяденьки предавались на досуге.

Сколько детей прошли через кнайпу „Ойле“? Неизвестно… Все пострадавшие были из неблагополучных семей или числились пропавшими. Так что точную цифру никто не знает.

Только об одной оставшейся в живых жертве сексуального насилия писали газеты, о некоем семилетнем Джонни М. О мальчике, которого привел в „Ойле“ собственный отчим, и который предположительно подвергался надругательствам в течение шести месяцев.

И тут кровь бросилась мне в лицо, потому что, хотя фамилия жертвы и не указывалась полностью, мне почему-то представилось, что о моем позоре непременно должны знать все: соседи, учителя в школе, родители моих школьных приятелей, а значит, и сами ребята. Не исключено, что так оно и было, просто мне никто по понятным причинам ничего не говорил, но за спиной, возможно, и перешептывались. А может быть, и нет. К моменту моего злополучного похода в библиотеку мне исполнилось четырнадцать лет, возраст, когда человек уже достаточно взрослый, чтобы все понимать, но еще не достаточно мудр, чтобы смотреть на вещи философски.

А в заключение я прочел — и это добило меня окончательно, — что насильников оправдали. Тело погибшего Доминика так и не нашли. Высказывались подозрения, что его зацементировали в фундамент строящегося супермаркета „Хелла“. А нет трупа — нет проблем. Тем более, что семилетний Джонни М. (то есть я!) на допросах сбивался с показаний, путался в событиях и фактах. Всех подозреваемых освободили прямо в зале суда за отсутствием состава преступления. Вот так. Там еще много всего было написано, но не буду вдаваться в подробности. Я и так уже рассказал достаточно. И не спрашивайте меня ни о чем, я ничего не помню. Я все забыл. Если бы не проклятое любопытство, заставившее меня рыться в газетах семилетней давности, моя жизнь, возможно, сложилась бы совсем иначе. И зачем я открыл этот ящик Пандоры?!

С того дня начались настоящие мучения. По ночам мне снились такие кошмары, какие и злейшему врагу не пожелаешь увидеть. Мне было стыдно смотреть людям в глаза, и я стал сторониться сверстников. Я сам себе казался чем-то нечистым, изгоем, одно прикосновение к которому оскверняет… не только из-за того, что со мной случилось в детстве, но еще и из-за этих снов.

Я и раньше был трудным подростком, учился плохо. Моей матери и новому отчиму (старого я так и не видел больше со дня его ареста) здорово доставалось из-за меня. А тут — как с цепи сорвался. Перестал разговаривать с матерью. Потому что был уверен, как уверен теперь: она все знала. Стал убегать из дома. А через год — убежал насовсем. Просто взял свое свидетельство о рождении и двести евро из тумбочки отчима и, сев в проходящую электричку, уехал куда глаза глядят. Не думаю, что меня искали, я ведь уже был почти взрослый и имел полное право пуститься в самостоятельное плавание. С глаз долой — из сердца вон, или как там по-русски говорится, скатертью дорожка, Джонни! Здесь, в Блисвайлере, я осел и начал заниматься проституцией, ведь надо же было как-то жить, а на что еще я годился?

Здесь, на берегах Блиса, мне, наконец-то, стало легче, и почти перестали мучить кошмары, осталась только бессонница. Будь он неладен, этот Алекс с его дурацкой привычкой подсовывать мне по ночам черный кофе, да еще ставить синяки по любому поводу. Попробуй, усни, когда все тело болит, и луна, яркая, как прожектор, светит прямо в лицо, и в голову лезет разная дрянь. Нет, не воспоминания, просто мысли. Я ведь сказал, что ничего не помню.»

Глава 5

Конечно, Джонни Маверик кривил душой, утверждая в своем дневнике, что ничего не помнит. Притворялся перед самим собой. Если бы он действительно мог забыть! Но такое забыть невозможно.

Вы можете представить себе семилетнего ребенка в руках троих осатаневших от похоти мужиков? Они чуть не разорвали ему все внутренности, и как он только жив остался?

Он и спустя много лет все так же отчетливо помнил и свой пронзительный крик, и чью-то грубую, потную руку тотчас же зажавшую ему рот. И другую руку, сдавившую горло, так, что маленький Джонни едва мог дышать.

А когда все закончилось, кто-то отволок его в туалет и швырнул, точно использованную вещь, на холодный, заплеванный пол, между писсуарами и раковиной. Потом Маверика долго рвало, и он рыдал, стоя на коленях и вцепившись в края слишком большого для его роста унитаза. А когда увидел на своих трусиках кровь, то и вовсе запаниковал, решив, что теперь-то ему точно конец пришел.

Чего семилетний мальчишка понять не мог, так это сути совершенных над ним манипуляций. Для этого он был слишком маленьким, и о сексуальных действиях никакого представления не имел. Но насилие остается насилием, даже если смысл его пострадавшему не вполне ясен.

В судебных протоколах говорилось, что несовершеннолетний Джонни М. подвергался постоянным сексуальным надругательствам в различной форме в течение шести месяцев. Сам Маверик ничего по этому поводу сказать бы не смог. Дни слились для него в одну мучительно-бесконечную полосу боли, страха… нет, даже не страха, а почти животного ужаса.

Джонни был настолько запуган, что даже маме боялся обо всем рассказать, но могла ли она ничего не видеть? Может ли хоть одна мать, будь она даже глухой и слепой одновременно, не чувствовать того, что творится с ее сыном? Когда мальчик не только не выучил за весь первый год в школе ни одной буквы, но и забыл те, которые знал раньше? Когда он не играет, а сидит, забившись в угол, похудел на пять килограммов, почти ничего не ест, да вдобавок его почему-то постоянно тошнит? Когда он ни с того ни с сего начал каждую ночь писаться в постель?

На суде мать пострадавшего Джонни М. плакала и повторяла, что она и представить себе не могла… и все ей, конечно, верили и сочувствовали. Все, кроме самого Джонни, который так никогда и не смог поверить и простить.

В заседаниях суда он не участвовал. Вердикт врачей на сей счет был однозначен: не выдержит по состоянию здоровья. Мальчик и в самом деле чувствовал себя очень плохо, с него хватило и допросов.

…Его вталкивают в тесную, прокуренную комнатку, и жирный, лысеющий дяденька с гадкой улыбкой, приподнявшись из-за залитого жестким светом стола, указывает на свободное место напротив себя.

— Джонни, садись. Не бойся и не смотри так, я тебе ничего плохого не сделаю. Мы просто немного поговорим, хорошо? Я задам тебе несколько вопросов, а ты постараешься на них ответить. Договорились?

— Да, — шепчет Маверик, цепенея, как кролик под взглядом удава.

— Ты уже большой мальчик… В каком ты классе? Тебе нравится ходить в школу?

Конечно, взрослому дяде плевать на школьные успехи Джонни и он с удовольствием пропустил бы эту часть беседы. Но перед тем как приступить собственно к допросу полагается поговорить с ребенком, чтобы завоевать его доверие.

А какое тут может быть доверие, когда мальчишка уже который месяц находится в состоянии, среднем между кататонией и истерикой. Когда он слаб и напуган почти до обморока.

«Джонни, постарайся вспомнить, это очень важно.»

Но он не понимает, как это важно. Ему хочется только одного: чтобы поскорее закончились мучительные допросы и его отпустили, наконец, домой. Он не понимает, что от того, что сейчас расскажет маленький Джонни, зависит, останутся ли преступники на свободе или будут наказаны. И он сбивается, и начинает придумывать там, где не может вспомнить. Увы, но такие показания для суда непригодны; исход процесса предрешен, насильники оправданы, и в этом его, Маверика, вина. Его и ничья больше. Потому что несчастный Доминик ни о чем уже поведать не сможет; он лежит где-то мертвый, замурованный в бетон; а куда делись другие жертвы, и подавно не известно.

Очень многое осознал Джонни семь лет спустя и сказать, что он был потрясен и шокирован, значит не сказать ничего. Травмирующие воспоминания и раньше прорывались на поверхность, взламывая, точно талая вода, хрупкий лед искусственно вызванной амнезии. А теперь вся грязь и вся муть, которые Маверик долго запихивал в подсознание, поднялись черной лавиной и накрыли его с головой. Он бился в них и задыхался, как беспомощная рыба, затянутая из чистого водоема в липкий, густой мазут. Отвращение, стыд, страх, что о его бесчестье узнают другие — да что там говорить, он был уверен, что многие уже знают. Вот учитель по математике, почему он так странно иногда на Джонни смотрит? А химичка, наоборот, отводит глаза; и ребята о чем-то в сторонке судачат, не о нем ли? Настоящая паранойя.

И, как будто этого мало, Маверику вдруг начали сниться по ночам кошмарные и омерзительные «перевернутые» сны. Будто он сам творит над кем-то то, что когда-то в детстве сотворили над ним… истязает и насилует чье-то худенькое, беспомощное тело; в безумной, слепой ярости стискивает стальными пальцами чье-то горло, чтобы не кричал, не трепыхался чертов щенок, не мешал ему, Джонни Маверику, получать свое скотское удовольствие… Да что же это, ради всего святого, такое?

Джонни просыпался, отчаянно рыдая, с чудовищным чувством вины. Кусая угол подушки, чтобы не закричать от ужаса. Почему? За что? Он не преступник! Он ничего не сделал!

Весь остаток ночи, до утра, он горько плакал, боясь снова уснуть; не понимая, почему он должен быть так страшно наказан за чужое преступление. Он был еще маленьким, Джонни Маверик, и совсем не знал жизни. Он не знал, что за грехи палача всегда платит жертва.

Вот так, Джон, лукавь теперь, притворяйся что ничего не помнишь, лги самому себе. Ты идешь сейчас по гораздо более тонкому льду, чем пять лет назад. И лед уже прогибается под тобой, трещит… и когда он проломится, твое падение в холодную, темную воду будет страшным, а боль — настолько жестокой, что едва ли ты окажешься в состоянии ее вытерпеть.

Сколько бед происходит от простого неумения человека быть честным? Сперва он обманывает себя, свою память, судьбу. Потом начинает врать другим. И вот уже красивая ложь, которая проливается целебным бальзамом на кровоточащие раны, цветочными гирляндами опутывает руки и ноги, так, что и шагу не сделаешь, в конце концов захлестывается удавкой на шее.

Неправда множится, как компьютерный вирус, бесконечно реплицируя саму себя. Ее становится так много, что вот она уже заполнила весь твой маленький мир. И не надо пытаться ускользнуть в яркое волшебство красок, в разноцветную феерию иллюзий. Они не более реальны, чем высыхающие капли дождя на оконном стекле, лишь на мгновение сверкнувшие драгоценными бриллиантами и тут же обратившиеся в теплый пар, в ничто.

Любая сказка — ложь, а ты уже достаточно взрослый, чтобы просто подойти к зеркалу и заглянуть в глаза самому себе.

Джонни сидел один в пустой комнате и с придирчивым любопытством разглядывал фотографию женщины на экране монитора. Гладко зачесанные назад темно-каштановые волосы, открывающие высокий, чистый лоб; тонкий изгиб бровей и большие ярко-серые глаза с мягким налетом желтизны. Нос, пожалуй, чуть великоват, но не с горбинкой, как у Маверика, а благородный и почти прямой, точно на картинах художников Ренессанса. И мелкие, но отчетливые морщинки в уголках рта. Возраст, да.

Джонни уже обменялся с новой знакомой парой простых, но искренних и теплых писем, а теперь она прислала в прикрепленном файле свое фото. Для установления «визуального контакта» друг с другом. Новая ступень доверия, а для Маверика — новый виток лжи. Послать Кристине свой собственный портрет он не мог: девятнадцатилетний мальчишка при всем желании за импозантного тридцатидевятилетнего мужчину не сойдет. Оставалось только одно.

Джонни задумчиво кусал себе губы, нетерпеливо постукивая пальцами по столу: так обманывать ему не хотелось. С другой стороны — не все ли равно. Надо только найти подходящую фотографию на каком-нибудь гей-портале. Уж туда его интернет-подруга наверняка заглядывать не станет.

Маверик еще раз вгляделся в лицо Кристины. Хоть и был он к женской красоте абсолютно равнодушен, оно ему нравилось. Чисто по-человечески. Интересно, будь на его месте «натурал» Поль, что бы он испытал, созерцая облик прекрасной незнакомки? Джонни улыбнулся, представляя. Ему было приятно ощущать себя другим, сильным, уверенным в себе… настоящим мужчиной, которому не хватает только верной и красивой подруги рядом. Вот такой, хотя бы, как эта Кристина. Он почувствовал, как личность Поля затопляет его, словно вода в Блисе, заливающая ранней весной грязную бетонную набережную и распаханные газоны парка. Как вытесняются и тают, точно росинки на ладони, его собственные страхи, вдруг показавшиеся мелкими, пустыми и ненужными.

Он посмотрел на Кристину глазами Поля и вдруг залюбовался ею. Интересная женщина. И почему от нее муж ушел, разве что… к любимому парню? И тут Джонни усмехнулся, снова превращаясь в самого себя. Потом набрал в верхней строке адрес «Гей Ромео», одного из любимых своих интернет-сайтов, где всегда есть на что… то есть, пардон, на кого посмотреть.

Маверик перебрал фотографии нескольких десятков парней — и некоторые были очень даже ничего, но на роль Поля, увы, не годились — и, наконец, остановил выбор на некоем Акселе Шмидте из Дюссельдорфа. Мужчина средних лет, но какой красавец! Жгучий брюнет с одухотворенными, волевыми чертами лица; орлиный взгляд, одновременно суровый и нежный… Ах! Джонни даже захотелось ему написать, но он прикинул расстояние от Дюссельдорфа до Блисвайлера, потом сравнил внешние данные Акселя Шмидта со своими, и понял, что шансов на взаимность нет.

Оставалось лишь скопировать фотографию в отдельный файл и прикрепить к письму: «Дорогая Кристина, посылаю и я тебе свое фото (они как-то удивительно быстро перешли на „ты“). Оно не слишком удачное, но не суди строго…» Попробовала бы она судить строго такого мужчину, впрочем, кто их, женщин, разберет? Джонни очень надеялся, что «Поль» придется Кристине по душе, в конце концов, он ведь старался, выбирал.

Когда Маверик нажимал на «отправить письмо», его снова окатила ледяная волна стыда и отвращения к самому себе. Врать-то, Джон, ой, как нехорошо! Но прервать приятную дружескую переписку из-за такой ерунды, как фотография, было жаль.

К тому же, он помнил слова Маленького Принца: «Ты всегда в ответе за тех, кого приручил». Именно так: набрав пару ничего не значащих фраз на компьютере, ты уже взял на себя ответственность за чью-то жизнь. А единожды солгав, будешь вынужден лгать снова и снова.

ЧАСТЬ 2

Глава 1

Вот и лето прошло. Дразняще яркие краски сменились теплой прозрачностью осени; а в серых водах Блиса размножились микроскопические водоросли, заставлявшие реку окутываться по ночам призрачным, мягко-изумрудным свечением. Странное это было зрелище и завораживающее. Настолько, что Джонни, медленно прогуливаясь по узкой бетонной набережной, глаз не мог отвести от светящейся воды, по которой стайками солнечных мотыльков скользили облетевшие с деревьев листья. И небо, как огромная, до краев наполненная жидким серебром чаша, простиралось над его головой. Ночи в сентябре холодные, но от Блиса, блестящей зеленой змеей вьющегося меж темных берегов, исходило мягкое, живое тепло. Река как будто дышала, ровно и глубоко, точно во сне.

И Маверик, сам чувствуя себя частью ее сна, старался ступать бесшумно и легко, чтобы, не дай Бог, не потревожить грубым звуком шагов чуткой, волшебной тишины. В подобные мгновения даже его никчемное существование наполнялось таинственным смыслом, и он ощущал себя уже не незваным гостем на пиру жизни, но созданием загадочным и мудрым, вплетенным всеми своими мыслями и мельчайшими движениями души в гармоничную и тонкую ткань Мироздания. Жаль, что никто больше не видел его таким.

Нет, по крайней мере один человек видел. Кристина, переписка с которой переросла за лето в настоящую дружбу, и с которой Джонни, уже не стесняясь делился всем, что только приходило ему в голову. Благо, больше поделиться было не с кем. И это оказалось ошеломляюще новое чувство: видеть, что твои слова находят отклик в другом человеческом существе. Что твое «я», хотя и слегка искаженное, отражается в ком-то… так же, как твое лицо отражается сейчас в спокойном, темно-изумрудном зеркале воды.

Как необычно просыпаться по утрам, зная, что, кроме опостылевших унижений, ссор и бесконечного самоедства, тебя ожидает еще и что-то совсем иное. Письмо от твоего далекого друга, в котором он рассказывает о своих бедах, и отзывается на твои мысли, и грустит, и радуется вместе с тобой.

Кристина поделилась с Джонни грустной историей крушения своего счастья. Какая большая и светлая была в ее жизни любовь. Как она и ее муж… вместе шутили, и со смехом преодолевали все трудности… вначале.

Как постепенно, капля за каплей, из их отношений уходила радость, вытесненная этими самыми трудностями, финансовыми проблемами, бытовой неустроенностью. Постепенно муж Кристины впал в глубокую депрессию. И бедная женщина чего только не делала, чтобы его расшевелить, все в пустую. Кристине казалось, что она бьется изо всех сил о прозрачную, но необыкновенно прочную стену, как глупая бабочка об оконное стекло. Бьется и бьется, калеча себя, ломая крылья, захлебываясь в своей и чужой боли. И еще дети. Маленькие, но атмосфера отчаяния давит на них, не дает нормально развиваться. Старшему уже три года, а он ни слова не говорит.

Думая о спутнике жизни своей подруги, Джонни представлял себе Алекса: такой же избалованный, ничем не довольный, привыкший вымещать собственные обиды и неудачи на тех, кто слабее. Его даже звали «Саша», что, разумеется, являлось производным от того же самого имени — «Александр».

Дело кончилось тем, что Саша просто бросил жену и детей и уехал в другой город. К другой ли женщине или просто отправился искать счастья, из писем было неясно — да и не важно это.

Вот и отец Джонни когда-то так же поступил: не вынес тягот эмигрантского быта и вернулся обратно, в Россию. Один, без семьи. И его место занял отчим.

Но Маверик, разумеется, не стал писать Кристине ни про своего отца, ни, тем более, про отчима, а просто постарался утешить, как мог. Хотя какое уж тут утешение. А еще старался отвлечь, рассказывая ей о своей, точнее Поля, нелегкой, но увлекательной жизни. И сам любовался этими историями, даже где-то в глубине души верил в них. Хотел верить, что и в его судьбе такое возможно.

Иногда во сне он видел себя красавцем-Полем. Но Полем, у которого было прошлое Джона Маверика. И знал, что это прошлое нужно от всех скрывать, иначе он будет опозорен до конца своих дней. И прекрасная сказка рассыплется, как битое стекло по асфальту; развеется, точно мираж. Но скрыть не удавалось, и Джонни просыпался с мокрыми от слез глазами и с чувством такой тоскливой безнадежности в сердце, что хотелось вскочить с кровати и выброситься из окна, с пятого этажа, только бы положить всему конец.

А в письмах к Кристине Маверик восхищался красотой родного городка, аккуратными садиками, в которых и зимой, и летом цвели живые цветы; и уютными парками, с дорожками, устланными сухо шуршащей, мертвой листвой. «Я скажу тебе сейчас самую банальную вещь на свете: я люблю страну, в которой родился…» — писал Джонни, и это было правдой.

Только о заколдованной речке Блис никогда не рассказывал Маверик. Она была для него чем-то заветным, таким, что очень трудно доверить даже самому близкому другу.

Зато он часто любил представлять себе, как они вдвоем — Кристина и Поль — гуляют по берегам другой реки, быстрой и прозрачной, яркой, как солнце. У которой само имя необычно звучащее, чистое и прозрачное — Ока. А по пятам за ними тихо крадется очарованная осень, осыпает деревья густой позолотой, припудривает мягко светящейся желтизной прибрежную траву.

Джонни сочинял об этом стихи, и своенравная Муза гостила у него все чаще, засиживаясь порой допоздна. Ведь теперь у него появился читатель. Один-единственный, но все-таки настоящий читатель, отзывчивый и чуткий, а главное — неравнодушный.

И Маверик буквально забрасывал Кристину рифмованными строчками. А она, дивясь его графоманскому рвению, пыталась расшифровать расплывчатые, но красивые и грустные образы и преподнести их ему, как разгадку некой замысловатой шарады.

В такую вот невинную игру играли они. Единственная проблема заключалась в том, что Джонни не был честен. А ложь, как известно, слишком зыбкий фундамент, чтобы можно было построить на нем что-нибудь стоящее.

Он никогда не позволял себе жаловаться. А иногда — так хотелось. Но тогда пришлось бы выйти за рамки им же самим придуманного образа. Ведь Поль — человек сильный, и нытье ему не к лицу. Не пристало мужчине плакаться, да и какая женщина станет его за это уважать?

К сожалению, сам Джонни отнюдь не был сильным… ни духовно, ни физически, увы! Поиздеваться над ним мог практически кто угодно, тем более, что обращаться к помощи закона он боялся. Проституция в Германии не легализована, даже обычная, а уж про гомосексуальную и говорить нечего. В такой ситуации просить стражей порядка о защите — только искать неприятности на свою голову. Сам же и окажешься во всем виноват. Да и не верил Маверик больше в справедливость законов.

Около месяца назад, в начале августа, его жестоко избила компания подростков, прямо здесь, на набережной. За что? Да просто так, благо их было много, а он один. Нормальные, в общем-то, немного дурашливые пацаны, лет от 13 до 15, которые любят, подобно воробьям сбиваться в стайки и тусоваться в городских парках или под пролетами мостов. Катаются на скейт-бордах или, вооружившись баллончиками с разноцветной краской, покрывают каждую попавшуюся на глаза стену веселенькими граффити.

Обычно эти мальчишки вполне безобидны и ни на кого не нападают. Что на них нашло тогда, Бог их знает, но Джонни они отделали так, что он целую неделю отлеживался дома, а к зеркалу даже подходить боялся. Но ничего, все обошлось, и шрамов на лице не осталось. Обращаться в полицию Маверик отказался категорически. Несмотря на возмущение Алекса, который так и кипел праведным гневом:

— Какого черта! У нас правовое государство или нет? Что с того, что ты штрихер? Думаешь местные власти не знают, что у них под носом, в городском парке, происходит? Кого ты опасаешься удивить? Ты — такой же гражданин Германии, как все, и имеешь право на физическую неприкосновенность!

Чья бы корова, как говорится, мычала… уж кто бы рассуждал о «физической неприкосновенности»!

— Все так, — соглашался Джонни. — Но пойми, нет в Германии такой профессии, как «штрихер». Пусть все обо всем знают, но если я попытаюсь дать делу официальный ход, то меня же первого и накажут. А ребята отделаются предупреждением. Скажи, оно мне надо?

— Прекрасно, Джон! — не унимался Алекс. — Значит, любые подонки, неонаци, будут бить тебе морду, а ты должен молчать? Так, по-твоему — правильно?

— Это не были неонаци, — возражал Маверик, — а просто детишки. Уж не знаю, что им в головы стукнуло, или обкурились чего? Обыкновенная случайность, попался на глаза неподходящим людям в неподходящий момент, вот и получил. Бывает, что ж. Я их не боюсь, Алекс.

Но Маверик опять кривил душой. Насилие всегда порождает страх, особенно, если жертва не может себя защитить. И теперь, как только набережная пустела, Джонни торопился поскорее убраться восвояси, пусть и рискуя навлечь на себя гнев друга. Уж если все равно быть битым, то пускай лучше бьет Алекс. От него Джонни по крайней мере знал чего ожидать. Как правило, экзекуция ограничивалась парой оплеух или пощечин; неприятно, унизительно, но — не страшно.

Другое дело — группа людей, одурманенных алкоголем или наркотиками. Такие могут — и сами того не желая — забить до смерти или покалечить так, что будешь всю оставшуюся жизнь сожалеть, что сразу не убили. Уж лучше не искушать судьбу.

Но сегодняшняя ночь была так ошеломляюще красива, как бывают лишь ясные ночи начала сентября. И Джонни забыл про свои страхи… Он бродил по пустынному променаду вдоль светящегося Блиса, с тоскливым наслаждением вдыхая прохладный, пахнущий травой и свежестью воздух, и вслушивался в живую, настороженную тишину.

Пуст был мир; только яркие серебряные капли звезд на густо-фиолетовом небе дрожали, как тонкие свечи на легком ночном ветру. Опрокинутые в зеленую глубину реки, они мерцали таинственно и мягко, оттеняя странную, болезненную желтизну размытого по краям лунного диска.

Джонни спустился вниз и встал так близко к отмели, что крошечные речные волны лизали носки его ботинок. Ему казалось, что луна лежит на дне Блиса, и светит ярко, точно прожектор, сквозь зеленую толщу воды, слепит глаза, так, что хочется зажмуриться и не смотреть.

Но он не мог отвести от нее взгляда, она гипнотизировала его, звала, тянула, словно магнитом. Лишала мыслей и желаний, кроме одного: идти за ней. Не раздумывая, не обращая внимания на резкий холод в ногах, туда, где призывно сверкали золотые огни ставшего вдруг пугающе близким другого берега.

Маверик вздрогнул и очнулся. И увидел, что стоит уже почти по колено в воде. У него вдруг закружилась голова, и он чуть не упал в глубокое отраженное небо, спокойное и полное света.

Наверное, это очень страшно, утонуть в небе? Страшно и прекрасно. Захлебнуться блеском звезд и переливами зелени; бесконечно падать в пустоту, пока не достигнешь дна и не сгоришь в лучах жестокой пронзительно яркой луны.

Да что он такое делает? Зачем идет в реку, с ума он что ли сошел? Парализованный внезапным ужасом, Джонни осознал, что несколько мгновений назад его жизнь висела даже не на волоске, а на тончайшей паутинке, хрупкой и грозящей оборваться от малейшего движения воздуха.

Пройди Маверик чуть дальше, и попал бы на глубокое место, и течение сбило бы его с ног. А так как плавать он не умел, то нахлебался бы холодной воды — тут бы ему и конец пришел.

А через пару дней речная полиция выловила бы из Блиса чудовищно обезображенный труп, облепленный ракушками и личинками. Тьфу, мерзость какая.

Стараясь не смотреть себе под ноги, Джонни медленно побрел к берегу, и, выбравшись на сухое место, сел прямо на холодный бетон. Снял ботинки, чтобы вылить из них воду. Ночь и так была не теплой, а уж в мокрых брюках и обуви замерзнуть и подавно немудрено. Надо идти домой, но одна мысль о возвращении в их с Алексом квартиру внушала сейчас отвращение.

Нет у него, у Джона Маверика, дома, и никогда не было. Его вдруг охватила дурацкая жалость к самому себе. Неужели он заслуживал такой смерти? За какую вину он все время пытается себя наказать? И за что наказывают его другие?

Прямо перед ним высилась на фоне сверкающего неба черная громада моста. Заколдованный мост. Мост — призрак. Он казался прозрачным, словно льющийся широким потоком молочно-белый свет звезд пробивал его насквозь.

Но Маверику не было больше дела до красоты осенней ночи. Он чувствовал себя неуютно, так, как будто внезапно очутился в одном из своих кошмарных ночных видений. Во сне может произойти все, что угодно, и даже самое страшное. Может, и обязательно произойдет. Джонни это знал. Он сидел, съежившись от холода на ночном ветру, дрожа и плача от стыда и бессилия, но проснуться — не мог.

Глава 2

— Какого черта, Джон! Где ты шлялся всю ночь? — тепло приветствовал его Алекс из глубины квартиры.

— Работал, — коротко бросил Джонни в ответ. У него не было ни малейшего желания пускаться в пространные объяснения. Единственное, чего он жаждал — это согреться под горячим душем, выпить горячего чая или вина и завалиться спать. И лучше, если до вечера.

Хотя уснуть днем было еще меньше шансов, чем ночью. Маверик хорошо засыпал лишь в полной темноте, ему мешало даже слабое свечение луны. Но сейчас он настолько устал, что мог, как ему казалось, задремать даже стоя, точно лошадь в конюшне.

— Что, до сих пор?! До одиннадцати утра? — удивился Алекс и прибавил уже более дружелюбно. — Надеюсь, твой ударный труд был достойно оплачен?

— Надейся, — буркнул Джонни, входя в гостиную, и… остолбенел от изумления. — Алекс!!! — закричал он в отчаянии. — Какое ты имеешь право читать мои письма?!

Его друг сидел перед включенным компьютером, а на экране монитора мерцало последнее письмо Маверика Кристине.

— Да, — озадаченно сказал Алекс. — Я как раз собирался у тебя спросить: что за вздор? Что за бред ты пишешь и кому? Сколько на свете живу, а отродясь такого не…

— Алекс!!! — снова крикнул Джонни, уже со слезами на глазах. — Ты не имеешь права читать мою личную переписку! Ты, ублюдок паршивый!

И оттого, очевидно, что после ночной истерики вербальный уровень у него был заблокирован процентов на девяносто; Маверик схватил стул и со всей силы запустил им в арийского друга.

Таких фраз, а тем более действий, в свой адрес Алекс не терпел; и спустя всего несколько минут, после короткой, но ожесточенной борьбы, тот, кто посмел кидаться мебелью, уже лежал на полу, осыпаемый градом ударов, тщетно пытаясь прикрыть руками хотя бы голову.

А взбешенный Алекс лупил его по чему попало, до тех пор, пока не заметил, что избиваемый не только уже не кричит и не стонет, но даже не дергается. И вообще, не подает никаких признаков жизни. А темная лужа на полу по цвету чем-то отдаленно напоминает кровь.

Вот тут-то весь гнев Алекса испарился, мгновенно сменившись страхом. Не хватало только забить мальчишку до смерти. За такое и пару лет тюрьмы получить недолго. Что может быть глупее, чем ломать себе жизнь из-за чертова психа!

Алекс опустился на колени рядом с беспомощно распростертым телом.

— Джонни, что с тобой? Ты жив? Джонни?!

И тут (о, слава Богу!) Маверик слабо шевельнулся, со стоном приподнялся и сел.

— Ты что, озверел? — спросил он тихо. — Так и убить можно.

«Живуч, что твоя кошка!» — про себя восхитился Алекс. А вслух заметил:

— Ты, дрянь, в следующий раз выбирай выражения, прежде чем что-то сказать. А стульями кидаться я в своем доме не позволю. Еще раз так сделаешь — пеняй на себя.

— Извини, пожалуйста, — прошептал Джонни. — Больше не буду.

— Больше не буду! — передразнил его Алекс, скривившись. — Каждый раз обещаешь, и все равно делаешь какую-то чушь. Придурок ненормальный. Кости хоть целы?

У него не было ни малейшего желания везти этого идиота в больницу, с переломами или еще чем-то. Алекс ни на секунду не сомневался, что Джонни скорее даст отпилить себе руку, чем хоть слово против него скажет. Будет, как миленький, стискивая зубы, повторять набившую оскомину историю про падение с лестницы; и врачи, хоть и не поверят, но (оно им надо?) в полицию заявлять не станут. Просто черкнут в графе «причина обращения за медицинской помощью» — «несчастный случай», и все.

Так что на этот счет тревожиться не стоило. Но противно было тратить день на подобные глупости. Надо в следующий раз соизмерять силы, а то и до неприятностей недалеко.

— Да, как будто… Не знаю…

Джонни пытался вытереть капавшую из носа кровь, но только неловко размазывал ее по лицу. Алекс, брезгливо поморщившись, швырнул ему чистую салфетку.

— Прекрасно. Тогда вытри сопли, и вставай, поговорим.

И, ухватив Маверика под мышки, он легко поднял его и усадил на стул. А сам устроился напротив, закинув ногу на ногу.

— Ну, Джон, так что ты хотел мне сказать?

Алекс, после того, как выпустит пар, всегда становился удивительно покладистым, и с ним можно было нормально разговаривать.

У Джонни отчаянно кружилась голова, и, чтобы удержаться в вертикальном положении, ему пришлось опереться обеими руками на стол.

— Я… — он мучительно подыскивал слова, боясь опять ляпнуть что-то не то. — Алекс, я сегодня ночью чуть не лишил себя жизни.

— Идиот, — отозвался тот презрительно. — Чокнутый. Лучше объясни мне, что за дурацкая переписка у тебя с этой… как ее?

— С Кристиной. — отпираться было бессмысленно. Алекс, очевидно, успел прочитать все их письма друг к другу. — Я, конечно, не прав был, что так психанул, но ты… пойми, ты тоже не должен делать некоторые вещи, — Маверик старался говорить твердо, но получалось жалобно, и он злился на себя за это. — Есть личная сфера, куда никто не имеет права вторгаться. Да как тебе в голову пришло читать мои письма? Это же… верх бестактности.

— Да не собираюсь я отбивать твою телку, — с досадой перебил его Алекс. — Только на что она тебе? Ты же гей, да и она тебе в мамы годится. Что за дурь ты творишь, Джон? И еще брешешь, как сивый мерин.

— Подожди, — кротко остановил его Джонни. — Я не успеваю следить за ходом твоих мыслей. Не забывай, что я все-таки не русский. Сивый мерин — это кто?

Алекс тяжело вздохнул. Положительно, мальчишка умел вывести из себя даже ангела.

— Хорошо, дружок, давай серьезно. Ты зачем-то затеял переписку с одинокой женщиной, почти в два раза старше тебя, так? Откопал адрес в каком-то чате или еще где… И морочишь ей голову, врешь с три короба. Будто ты какой-то Поль, богатый и холостой, только и мечтающий о том, чтобы приехать за ней и увезти в далекую и прекрасную страну Германию.

— Стоп. А вот этого я не писал! — запротестовал Джонни. — Вовсе я не обещал «приехать и увезти»… И не надо так перетолковывать мои слова!

— А это не подразумевается? — удивился Алекс. — Думаешь, взрослая женщина будет играть с тобой в игрушки? Стала бы она связываться со щенком сопливым вроде тебя? Она ищет нормального мужика, чтобы содержал ее и детей. У тебя же гроша ломаного за душой нет, на кой дьявол ты ей такой сдался?

— Алекс!!! — простонал Маверик в отчаянии. — Ну, не было об этом речи! Ты понимаешь, не было! Почему два человека не могут просто общаться, без всяких меркантильных рассчетов? Ведь я не мешаю ей устраивать личную жизнь? Чем я мешаю, скажи? Ничего не обещаю… а что наврал про Поля… ну, это сказка… так, для развлечения. Я, как Шахерезада, выдумываю и рассказываю красивые истории… В этом ведь нет ничего плохого. Да и не узнает она никогда, что я ее обманул; мы живем даже не в разных городах, а в разных странах…

— Шахерезада! — Алекс чуть не поперхнулся от смеха. — Господи, Джонни, я всегда знал, что ты кретин, но чтобы до такой степени! Постой, как ты сказал: вы живете даже не на разных планетах, а в разных галактиках? Джон, и Германия, и Россия находятся на одной Земле. И не так далеко друг от друга, чтобы человек не мог рассчитывать на личную встречу.

— Иногда у меня такое чувство, что это мы с тобой живем в разных галактиках, — грустно заметил Маверик. Голова у него кружилась все сильнее, не только от побоев, но и от страшной усталости. — Ты меня не понимаешь и не хочешь понять. Здесь только виртуальная дружба, больше ничего… ничего серьезного. Мне просто… не знаю, как тебе объяснить… иногда хочется представить себя другим… выдумать себе другую жизнь, характер, судьбу и с кем-нибудь поделиться этим. — он сознавал, что несет полную чушь, но ничего не мог с собой поделать. Мысли путались, а глаза застилала плотная, непрозрачно-зыбкая пелена. Он все пытался отереть слезы насквозь промокшей, пропитавшейся кровью салфеткой.

— Джонни, черт тебя возьми! — Алекс уже начал терять терпение. — Свались с небес на землю. Кому сдались твои сказки? Ей нужно детей кормить. А тебе какого пса от нее надо? Ты что, решил поменять сексуальную ориентацию? Ничего не выйдет, мой милый. Это уж, как говорится, что в нас заложено… Да если бы и вышло — уж нашел бы себе бабу с деньгами. А не так, чтобы — ты нищий, она нищая… Богатенькую вдову или адвокатшу какую… Закадрил бы, пока молодой. А то до каких лет собираешься задницу подставлять?

— Алекс, мне плохо, — прошептал Джонни, медленно сползая со стула. — Я не собираюсь менять сексуальную ориентацию… только, пожалуйста, позволь мне лечь. А с Кристиной я сам все улажу, ты ей не пиши ничего, очень тебя прошу, я сам…

— Да не буду, не бойся, — Алекс успел подхватить его как раз во время, иначе Маверик грохнулся бы на пол. Сквозь мутное забытье он еще чувствовал, как его волокут куда-то, закидывают на кровать. Может быть, чересчур грубо, но боль уже притупилась. А потом и вовсе исчезла, растворившись в удушливом, полном изломанных линий и цепких кошмаров беспамятстве.



«…Слово за словом, буква за буквой выдумать себя другим. Сочинить себе заново и жизнь, и характер. И, может быть, тогда незримые хозяева наших судеб позволят мне зачеркнуть мое жалкое существование, скомкать и вышвырнуть, точно неудачный черновик. Переписать все с чистого листа, так, как я сам хочу. Так, как должно быть.

Я вздрогну и открою глаза, словно ребенок, увидевший страшный сон. И пойму, что все хорошо. Что в окно светит солнце, и моя уютная комнатка полна теплого золотого света. А за дверью, на кухне, пьют чай два самых близких, любящих меня человека — отец и мать. Не предатель, бросивший семью ради каких-то там амбиций, и не сука, отдавшая на поругание собственного ребенка; а настоящие отец и мать. Я вскочу, заспанный и испуганный, и брошусь к ним, чтобы поскорее ощутить их любовь. Упаду в их объятия, плача и повторяя: „Мама! Папа! Мне сейчас приснилась… такая жестокая жизнь!“

Глупые мечты. Жизнь — это не то, что можно выбросить и переписать заново. Не сон, от которого можно проснуться. Это то, что ты сам заслужил. И никуда от нее не убежишь, не спрячешься, ни в ложь, ни в игру, ни в причудливый мир твоих фантазий.

Я приподнимаю голову от подушки и бросаю беглый взгляд на будильник: уже пять часов дня. Долго же я проспал. Тело болит, словно по нему прокатилась целая эскадрилья танков, кости ломит, но голова прояснилась.

Утром Алекс избил меня чуть ли не до полусмерти. Я даже сознание потерял в какой-то момент. Для моего милого распускать руки — привычное дело, но такого еще не было. Я уже думал, что все, убьет. Вроде бы, ничего особенного, я погорячился слегка, он — тоже, мы оба люди неуравновешенные.

Но достаточно открыть первую попавшуюся немецкую газету — за любое число, — чтобы увидеть, сколько трагедий происходит из-за обычной человеческой вспыльчивости. Сколько случайно убитых детей, жен, матерей… даже дедушек… ужас! Не люблю я газеты. В них очень редко пишут о чем-то позитивном. Иногда мне кажется, что мы живем на дне огромной сточной канавы, среди отбросов и нечистот. Так и хочется крикнуть на весь этот свихнувшийся, сам себя пожирающий мир: „Люди, вы посходили с ума?!“

Впрочем, сегодня я получил по заслугам. Алекс был прав, когда бил меня. Я — жалкое, лживое ничтожество, ни на что по-настоящему не годное. Наивный идиот и последний эгоист. Теперь я, наконец, увидел мою переписку с Кристиной в истинном свете.

Пытаясь спорить с Алексом, я прекрасно сознавал, что он прав абсолютно и во всем. Я веду себя низко и непорядочно по отношению к ни в чем не повинному человеку. Морочу голову глупыми сказками, мешаю устраивать личное счастье, отвлекаю пустыми миражами. И называю это дружбой?! Разве можно дружбу построить на лжи?

Но сейчас слишком поздно, и мне остается только постепенно свернуть переписку. Я не смогу признаться, стыдно. Не только за то, что я такой, какой есть, но и за то, что врал столько времени. Зачем, спрашивается? Меня никто не принуждал врать.

Сейчас, когда я узнал Кристину достаточно хорошо, мне кажется, что расскажи я ей с самого начала правду о себе, она смогла бы меня понять. Может быть, она даже написала бы мне: „Джонни, твоей вины нет в том, что с тобой произошло. Это не на твоей жизни и не на твоей совести пятно. Стать жертвой преступления может каждый; не надо стыдиться и не надо бояться, что когда-нибудь, это случится вновь. Плюнь на все, забудь… живи!“

Сколько раз я твердил себе эти слова, но все без толку. Но, одно дело сказать самому, и совсем другое — услышать то же самое от постороннего человека. Кто знает, возможно, тогда мне удалось бы, наконец, поверить в то, что и я достоин в жизни чего-то хорошего.»

Глава 3

Когда что-то должно произойти, оно не происходит сразу, а начинается задолго до часа Х, созревает постепенно, как зерно в теплой земле.

Даже грому среди ясного неба всегда предшествует вспышка молнии, иногда настолько быстрая, что и заметить ее не успеваешь, а не то что насладиться ее зловещей, смертоносной красотой. Это только кажется, что гильотина падает быстро. Миг — и отрубленная голова катится по пыльной брусчатке, распугивая зевак, а искалеченное тело дергается в конвульсиях на залитом дымящейся кровью эшафоте.

Прежде чем казнить человека, его должны арестовать и судить. И, изнывая от тоски и страха в тюремной камере, он вынужден терпеливо ждать, пока не свершится над ним приговор. Порой это может быть гораздо мучительнее того краткого мгновения, когда на беззащитную шею обрушивается нож гильотины.

Но бывает и по-другому. Как часто мы сами не подозреваем о том, что суд над нами уже окончен, обвинение зачитано, а суровый приговор подписан и обжалованию не подлежит. А мы давно томимся в камере смертников, ожидая предстоящей расправы. Прячемся в глупое неведение, точно страусы, зарывающие головы в горячий песок, лишь бы не видеть того, что приближается к нам… подкрадывается исподволь, как огромная кошка с горящими безумием глазами. До тех пор, пока оно не подойдет вплотную и не положит тяжелые лапы нам на плечи.

И, хотя грехи Джонни Маверика уже переполнили чашу терпения кого-то там, наверху; а обвинительное заключение утверждено небесной канцелярией и аккуратно подшито в папочку с сакраментальной надписью «казнить, нельзя помиловать»; в реальной жизни ничего особенного еще не происходило. Вернее, происходило, но что-то неприметное, неважное. Цепочка событий, каждое из которых можно было бы посчитать досадным недоразумением. Но, выстроенные в один ряд, они, подобно тихим звоночкам, оповещали о приближении чего-то жестокого и страшного. Такого, о чем Маверику и помыслить было жутко. И звоночки эти звучали все громче.

Но Джонни предпочитал их не слышать, затыкал уши, строил отчаянные, несбыточные планы на будущее. Делал все, что угодно, только не то, что, вероятно, еще могло бы его спасти.

За два дня до еврейского Нового года Маверик вдруг ни с того, ни с сего заявил за завтраком:

— Я хочу поступить в университет.

Это было настолько нелепо, что Алекс от неожиданности чуть не опрокинул кофейную чашку на стол.

— Ты что, совсем рехнулся?! У тебя сколько классов образования?

— Я мог бы доучиться заочно, — серьезно сказал Джонни. — Или пойти в Berufsschule[2]. Мне всего девятнадцать лет… У меня светлая голова, я хорошо обучаем.

— Да откуда ты знаешь? — резонно возразил Алекс. — Для того, чтобы трахаться под мостом за 20 евро, много ума не нужно. Ты хоть школьную программу помнишь?

Маверик неопределенно пожал плечами.

— Я мог бы повторить. Я… не очень хорошо учился, но не потому, что было трудно, а просто… просто… неважно, Алекс. Мне все невероятно надоело, я больше ничего для себя не вижу в такой жизни. Я устал.

Он и в самом деле чувствовал себя настолько измученным, что почти готов был побросать личные вещи в дорожную сумку и отправиться в путь, в никуда, в неизвестность. Как четыре года назад. Увы! Он был уже достаточно взрослым, чтобы понимать: от себя не убежишь. Это так же невозможно, как отогнать стелящуюся у твоих ног тень.

— Жизнь — не увеселительная прогулка, — усмехнулся Алекс. — Устал он, видите ли. Перетрудился. Вот что, мой милый, — подытожил он разговор. — Не мучайся дурью.

А еще через пять дней Маверик вернулся домой рано утром, трясясь, как в жесточайшем ознобе, так что зуб на зуб не попадал. И, не сняв уличной обуви, наощупь пробрался в гостиную и свалился на стул, не удосужившись даже поприветствовать своего партнера и сожителя. Удивленный Алекс собирался было прокомментировать столь бесцеремонное поведение, но, взглянув на друга, сам изменился в лице.

— Джонни? Что случилось? Ты опять топился в реке?

— Я? Нет.

Одежда на нем, и правда, была сухая, только пряди волос на лбу выглядели слипшимися и влажными, точно от пота.

— Тебя кто-нибудь обидел?

— Не знаю, — чуть слышно прошептал Джонни. — Я не помню. Я не знаю, что было… Все в порядке, Алекс, успокойся.

Но Алекс не только не успокоился, а наоборот, встревожился не на шутку. Он никогда не видел друга таким, а о случавшихся с ним в детстве приступах таинственной амнезии и подавно не слышал.

Казалось бы, парень прошел и огонь, и воду, и что с ним такое нужно было сделать, чтобы довести до такого состояния?

— Я ничего не помню, — повторял Джонни словно в бреду. — Было поздно, и я собирался идти домой. Я шел вдоль набережной… и в парке почему-то совсем не было огней, только тусклый фонарь у входа… но от воды было светло… И я, кажется, кого-то встретил, я не уверен… а потом оказался здесь, в нашей квартире.

Ему никак не удавалось поднести к губам поданный Алексом стакан воды. Руки дрожали так сильно, что жидкость расплескивалась прямо Маверику на брюки.

А Алекс никак не мог взять в толк, как можно было, встретив кого-то в парке поздно ночью, сразу очутиться дома, да вдобавок уже утром? Разве что встреченный оказался инопланетянином, умеющим мгновенно перемещать материю во времени и пространстве? И отчего на набережной было светло в отсутствие фонарей?

Впрочем, не фонари занимали Алекса в данный момент, а совсем другое.

— По голове били? — осведомился он подозрительно.

— Нет… как будто. Не помню. — Маверик, словно в недоумении, поднес руку ко лбу. — Голова не болит.

— Раздевайся! — резко потребовал Алекс и рывком поднял его на ноги. И тут же сам принялся срывать с Джонни одежду.

— Нет, не надо, пожалуйста, — Маверик слабо сопротивлялся.

— О, дьявол, Джон! Убери руки!

Стянув с испуганно съежившегося паренька майку и спустив ему брюки до колен, Алекс подверг его тщательному осмотру, но никаких серьезных повреждений не обнаружил. Разве что пара синяков, но это ерунда. Не похоже, что его били. Или чем-то тяжелым по голове огрели? Так шишка вскочила бы… Да, странно. Может быть, инфлюэнца какая-нибудь, менингит там, энцефалит, черт его разберет.

Познания Алекса в медицине были невелики, а роль сиделки при внезапно заболевшем друге ему совершенно не улыбалась. Надо бы найти кого-нибудь, чтобы позаботился о Джоне до вечера, а самому свалить из дома. С друзьями что ли пивка попить? А если за сутки мальчишка не очухается, придется обратиться к врачу.

Алекс вышел в прихожую, предоставив Маверика самому себе. Полистал телефонный справочник, раздумывая: к кому обратиться с деликатной просьбой? Чтобы и не отказали, и Джонни не обидели. А то, кто знает, захотят воспользоваться на халяву… ни к чему это сейчас.

Впрочем, был у Алекса на примете один парнишка, странноватый, правда, но зато смирный и всегда готовый помочь. Как его… Паскаль… Паскаль Кламм.

И Алекс, торопливо открыв справочник на нужной странице принялся набирать номер. Оставалось наврать про неотложные дела и так некстати занемогшего соседа по квартире. Ну, не оставлять же беднягу одного, мало ли, что может случиться?

Паскаль прибежал, запыхавшись, минут через двадцать, быстро сказал уже стоящему в дверях Алексу: «Ты иди, Александр, все будет в порядке», и сразу занялся оказанием первой помощи больному, уж как он ее себе представлял. И пусть медицинскими знаниями Паскаль так же не блистал, тем не менее, он оказался именно тем человеком, которого желаешь увидеть рядом, когда тебе плохо. Невзрачный, тусклый блондинчик в нелепых очках с толстыми стеклами, он как будто распространял вокруг себя ауру молчаливого сочувствия и теплой, ненавязчивой заботы.