Казалось, внутри у его собеседника что-то щелкнуло. Он встал и сунул папку под мышку.

– О, боже! – внезапно вырвалось у Брауна.

— По-моему, вы не в достаточной мере понимаете серьезность положения, в котором вы оказались, герр Фельзен.

На главном экране стали появляться новые изображения. Одно за другим. Все примерно одинаковые. Почти.

— Вы правы. Не в достаточной. Может, вы будете так любезны, что…

Журналистка взглянула на экран и удивленно спросила:

— Возможно, вам следует преподать урок.

– Эти частицы… двигаются?

Фельзен внезапно почувствовал себя как в потерявшем управление автомобиле, несущемся по склону вниз.

На кадрах, последовательно сменявших друг друга, было видно, как черные точки меняют форму и перемещаются внутри скопления.

— Ваше расследование, — начал было он.

Журналистка откашлялась и произнесла фразу, которую многие назвали бы самым выдающимся преуменьшением за все столетие:

Но собеседник уже направился к двери.

– Они напоминают крошечных микробов, вам не кажется?

— Господин… господин… подождите.

– Телеметрию! – распорядился доктор Браун вместо ответа. – Не трясет ли зонд?

– Уже проверили, – отозвались из зала. – Вибрации нет.

Человек распахнул дверь. Двое вошедших солдат подхватили Фельзена и выволокли наружу.

– Направление потока устойчиво? – выкрикнул доктор Браун. – Может, дело во внешней силе? Магнитное поле? Статическое электричество?

— Отправляем вас обратно в школу, герр Фельзен, — сказал человек в темном костюме.

В зале повисла тишина.

Его отвели обратно в камеру, где продержали еще три дня. Никто больше с ним не разговаривал. Раз в день ему давали миску супа. Ведро его не опорожняли. Он сидел на своем тюфяке рядом с собственной мочой и фекалиями. Время от времени в темноте раздавались крики — иногда слабые, еле слышные, иногда громкие, пугающе близкие. За дверью в коридоре происходили избиения. Из дверной щели не раз и не два до него долетал вопль «мама!».

– Кто-нибудь! – заволновался Браун.

Часы и дни он готовился к неизбежному. Он старался приучить себя держаться робко и униженно. На четвертый день за ним пришли опять. От него дурно пахло, ноги его были ватными от страха. В комнату для допросов его не отвели; не было и новой встречи с мужчиной в темном костюме. На Фельзена надели наручники и вывели во двор, где все еще хлопьями падал снег; на земле он был уже утрамбован тяжелыми башмаками и колесами. Его затолкали в пустой фургон с каким-то большим липким пятном на полу и закрыли дверцы.

Я выронил вилку прямо в спагетти. Неужели инопланетная форма жизни? Мне и впрямь так повезло? Быть свидетелем обнаружения человечеством внеземной жизни?! Ух ты! Конечно, проблема Петровой ужасает, но… черт! Инопланетяне!!! Это могут быть инопланетяне! Я с нетерпением ждал завтрашнего дня, когда смогу обсудить новость с детьми…

— Куда едем? — бросил он в темноту.

* * *

— В Заксенхаузен, — ответил снаружи охранник.

– Ангулярная аномалия, – объявляет компьютер.

— А как насчет законности? — спросил Фельзен. — Разве есть судебное решение?

– Черт возьми! – возмущаюсь я. – Мне почти удалось! Я почти вспомнил, кто я такой!

Охранник грохнул задвижкой. Водитель резко тронул, и Фельзена отбросило к стенке.

– Ангулярная аномалия, – твердит электронный голос.



Я выпрямляюсь и встаю на ноги. Судя по моему скромному опыту общения с компьютером, он вроде бы немного понимает мою речь. Как Сири или Алекса. Попробую поговорить с компьютером, как если бы обращался к одной из них.

Эва Брюке сидела в «Красной кошке» в своем кабинете, куря папиросу за папиросой и беспрестанно подливая коньяк в чашку кофе. Отек на ее лице спал, остались только сине-желтые синяки, которые она скрывала под тоном и пудрой.

– Компьютер, что такое ангулярная аномалия?

В открытую дверь кабинета была видна пустая кухня. Услышав легкий стук в заднюю дверь, она встала, но в этот момент раздался телефонный звонок — громкий, как будто на пол грохнулась посуда. Она не хотела подходить, но звон был таким оглушительным, что пришлось снять трубку.

– Ангулярная аномалия: объект или тело, состояние которого признано критически значимым, отклоняется от ожидаемой траектории как минимум на 0, 01 радиана[17].

— Эва? — услышала она.

– И какое же тело аномально?

— Да, — отозвалась она, узнав голос. — Это «Красная кошка».

– Ангулярная аномалия.

— У тебя усталый голос.

Толку от компьютера мало. Я на борту космического корабля, а значит, аномалия связана с навигацией. Плохо дело! Как вообще управлять этой посудиной? Не вижу ничего, напоминающего пульт управления космическим кораблем (не то, чтобы я знал, как он должен выглядеть). На данный момент я обнаружил только «палату коматозников» и лабораторию.

— Работаю по целым дням, отдохнуть некогда.

— Ты должна дать себе передышку.

Второй люк в лаборатории – тот, что ведет выше, – наверняка важен. Я словно в видеоигре. Исследуешь пространство, пока не наткнешься на запертую дверь. И тогда надо найти ключ. Но вместо того, чтобы рыться в книжных полках и мусорных баках, я вынужден копаться в собственной голове. Ведь «ключ» – это мое имя. В логике компьютеру не откажешь. Раз я не помню свое имя, то меня нельзя допускать к жизненно важным узлам корабля.

— Так сказать, «Сила через радость», — сказала она, и позвонивший засмеялся.

Залезаю в койку и ложусь на спину. Опасливо поглядываю на манипуляторы под потолком, но они не двигаются. Думаю, компьютер удовлетворен, что пока мне не требуется помощь. Закрываю глаза и погружаюсь в последнее воспоминание. Перед мысленным взором проносятся разрозненные фрагменты. Будто вглядываешься в старую поврежденную фотографию.

— У вас найдется еще кто-нибудь с чувством юмора?

Я у себя в доме… нет… в квартире. Я живу в квартире. Она маленькая, но уютная. На стене фотография панорамы Сан-Франциско. Никакой пользы. Я уже в курсе, что жил в Сан-Франциско.

— Смотря кто собирается пошутить.

На кофейном столике передо мной упаковка готового обеда, разогретая в микроволновке. Спагетти. Жар проник в пищу неравномерно: слипшиеся куски ледяных макарон чередуются с обжигающей язык массой. Но я все равно ем – видимо, очень голоден.

— Я имею в виду кого-нибудь, кто оценит веселье необычного свойства.

Я смотрю по телевизору трансляцию NASA. В голове снова прокручивается репортаж, который я видел в предыдущей вспышке воспоминаний. И как я среагировал? Я… очень обрадовался: «Неужели обнаружена внеземная жизнь? Надо рассказать детям!»

— Я знаю тех, кто еще не утратил способность смеяться.

— Я ее не утратил. — Он хохотнул как бы в подтверждение сказанного.

У меня есть дети? Одинокий мужчина, живущий в холостяцкой квартире, поедает обед, состоящий из единственной порции. Вокруг нет ничего женского. Нет даже намека на присутствие женщины в моей жизни. Я в разводе? Гей? В любом случае, в квартире нет ни малейшего признака того, что здесь обитают дети. Ни игрушек, ни фотографий на стенах или на каминной полке – ничего. И слишком уж чисто. Дети вечно устраивают кавардак. Особенно, когда начинают жевать резинку. Все они проходят стадию жвачки – большинство уж точно – и постоянно лепят ее где ни попадя.

— Вероятно, — отозвалась она серьезно.

Откуда я это знаю? Я люблю детей. Ха. Интуитивно ощущаю. Я действительно их люблю. Они прикольные. И общаться с ними очень интересно.

— Не могли бы они навестить меня для необычных увеселений?

Итого: я холостяк, которому за тридцать, живу один в небольшой квартире. Детей у меня нет, но я их очень люблю. Ох, не нравится мне все это…

— Сколько их потребуется?

Учитель! Ну, конечно! Школьный учитель! Теперь я вспомнил! Слава богу! Я учитель.

— Ну, думаю, для веселья подходит число «три». Это возможно?

— Может, заглянете ко мне и объясните поподробнее, что, собственно…

— Нет, сейчас мне это было бы некстати.

— Знаете, меня несколько беспокоит…

— О, волноваться не стоит. Тема — чисто гастрономическая. Что в наши дни по части удовольствия может сравниться с едой?

Глава 3

— Я подумаю, что можно сделать.

– Итак, у нас ровно минута до звонка, – произнес я. – И вы знаете, что это означает.

— Спасибо, Эва. Ценю твою предупредительность.

– Блиц-раунд! – загалдели ученики.

Повесив трубку, она поспешила к задней двери. На запорошенной снегом дорожке стоял невысокий, скромного вида человек, которого она и ожидала увидеть. Она пригласила его войти. Он стряхнул снег со шляпы и потопал, чтобы не наследить. Они прошли в кабинет. Эва вытащила провод из розетки.

После объявления новости о линии Петровой жизнь, как ни странно, почти не изменилась. Ситуация складывалась опасная, катастрофическая, но такова была реальность. Когда Лондон во время Второй мировой войны подвергался авиаударам, люди жили так, словно ничего не происходит, однако понимали, что любое здание может взлететь на воздух. Но даже в таких отчаянных обстоятельствах кому-то все же приходилось развозить молоко. И если в дом миссис Криди ночью попадала бомба, что ж, вы просто вычеркивали ее из списка клиентов.

— Выпьете, герр Кауфман?

На горизонте маячил конец света – возможно, спровоцированный инопланетной формой жизни – а я, стоя перед группой ребятишек, преподавал им естественные науки. Ибо какой прок в существующем мире, если мы не сумеем передать его потомкам?

— Если только чаю.

— У меня кофе.

Дети сидели за ровными рядами парт, лицом к доске. Все довольно традиционно. Но остальное пространство класса напоминало лабораторию безумного ученого. Я не один год доводил ее до совершенства. В одном углу стояла установка для эксперимента под названием «лестница Иакова»[18] (конечно же, обесточенная, чтобы никто из учеников случайно не погиб). Напротив вдоль стены располагались полки, набитые склянками с органами животных в формальдегиде. В одной из банок находились всего лишь спагетти и вареное яйцо, но у детей они вызывали живейший интерес.

— Спасибо, не надо.

А в центре класса под потолком висела моя радость и гордость – огромная модель Солнечной системы. Юпитер был размером с баскетбольный мяч, а маленький Меркурий не больше мраморной крошки. Я годами выстраивал репутацию «крутого препода». Дети сообразительнее, чем полагает большинство взрослых. Они моментально чувствуют, когда учитель искренне пытается выстроить с ними диалог, а когда, напротив, общение происходит чисто формально.

— Чем могу быть полезна?

Итак, настало время для блиц-раунда! Я схватил несколько матерчатых мячиков со своего стола и спросил:

— Не приютите ли у себя двух гостей?

– Официальное название Северной звезды?

— Я же говорила…

– Полярная звезда! – выкрикнул Джефф.

— Знаю, но случай экстренный.

– Правильно! – Я кинул ему мячик.

— Только не здесь.

Не успел он поймать игрушку, как я уже выпалил следующий вопрос:

— Хорошо.

– Три основные группы горных пород?

— Надолго?

– Изверженные, осколочные и метаморфические! – заверещал Ларри. Парень был очень эмоционален, если не сказать больше.

— На три дня.

– Почти! – сказал я.

— Мне, может быть, придется уехать, — сказала она наобум, вспомнив телефонный разговор.

– Изверженные, осадочные и метаморфические, – с презрительной усмешкой ответила Эбби. Ух, и вредная девчонка. Но умница, прямо ходячая энциклопедия.

— Они могут остаться одни.

– Да! – Я кинул ей мячик. – Какая волна ощущается прежде всего при землетрясении?

— Я вам уже говорила, что это будет… что это было бы…

– Продольная, – произнесла Эбби.

— Я знаю. — Он сложил руки на коленях. — Но тут обстоятельства совершенно особые.

– Снова ты? – Я кинул ей еще один мячик. – Какова скорость света?

— Разве они не всегда особые?

– Три умножить на десять, возведенную в…

— Наверно, вы правы.

– Постоянная «цэ»! – не утерпела Регина с задней парты. Она редко подавала голос и, наконец-то, решилась вылезти из своей раковины.

Она зажгла папиросу, затянулась и выпустила дым.

– Хитро, но верно! – я отправил ей мячик.

— Когда они прибудут?

– Но я отвечала первой! – скривила лицо Эбби.

– Зато Регина первой завершила ответ! – парировал я. – Ближайшая к Земле звезда?

Заксенхаузен был расположен к северо-западу от Берлина в Ораниенберге и находился в старых казармах СС, переделанных в концлагерь. Фельзену это место было известно лишь потому, что он когда-то взял оттуда трех заключенных — одного политического и двух евреев, — чтобы подметать в цехах. Заключенных выпустили в 1936 году, как раз перед Олимпиадой. Им не было нужды рассказывать об условиях содержания в лагере — об этом красноречиво свидетельствовала их истощенность: каждый потерял минимум пятнадцать килограммов.

– Альфа Центавра, – быстро проговорила Эбби.

Ехать из Берлина по заснеженной дороге было трудно. Фургон буксовал, скользил, его кидало от обочины к обочине.

– Ошибаешься! – покачал головой я.

Когда они прибыли, он услышал скрип открываемых ворот, за которым последовали громоподобные удары по кузову. От этого Фельзен окончательно пал духом. Затем все стихло — слышался лишь скрип колес по насту. Фургон остановился. Завывал ветер. Водитель кашлял в кабине. Дверцы отворились.

– Нет, я права! – начала спорить Эбби.

Фельзен поднялся. Руки у него были липкими от свежей крови на дне фургона. Сделав несколько неверных шагов, он пробрался к выходу. Снаружи раскинулось белое поле, которое прорезали лишь две колеи, оставленные их фургоном. Метрах в двухстах — точно определить расстояние было трудно из-за слепящей белизны снега — виднелись какие-то строения и деревья.

– А я говорю, ошибаешься. Кто-нибудь еще?

– Ой! Это же Солнце! – догадался Ларри.

Фургон уехал, оставив его в глубоком, по щиколотку, снегу. Дверцы на ходу открылись и закрылись; он схватился за голову, испуганный внезапным грохотом. У края ровного заснеженного поля он заметил стоявшего в непринужденной позе человека. Фельзен упал лицом в снег и зажмурился. Серая, расплывчатая фигура не шевелилась. Фельзен вздрогнул всем телом от раздавшегося за спиной звука, обернулся и увидел троих мужчин в черных эсэсовских шинелях и касках. Полы их шинелей мели снег. В руках одного была деревянная дубинка, у другого лопата, которую он крутил над головой; она посвистывала в морозном воздухе. Третий сжимал в руке металлический трос примерно метровой длины, расщепленный на конце. Фельзен повернулся к серой фигуре, словно ища у нее защиты, но она уже исчезла. Он поднялся. Глаз этих троих не было видно под касками. Ноги у Фельзена дрожали.

– Молодец! – кивнул я. – И мяч достается Ларри! Будь внимательнее, Эбби!

— Sachsengruss,[2] — произнес тот, что был с дубинкой.

Она недовольно скрестила руки на груди.

Держа руки за головой, Фельзен стал делать приседания. Это и было «саксонским приветствием». Они заставили его приседать целый час, после чего приказали вытянуться в струнку, и он простоял так еще час, дрожа от холода, от свиста троса над головой и постукивания дубинки. Охранники протоптали круг, оставив его в центре.

– Кто назовет мне радиус Земли? – спросил я.

Они сняли с него наручники и швырнули ему лопату. Он поймал ее. Руки у него так окоченели, что он бы не удивился, если бы пальцы его при этом отвалились.

Трэнг поднял руку.

— Расчищай дорогу вон к тому зданию.

– Три тысячи девятьсот[19]… – начал было он.

Они шли за ним по пятам, пока он раскидывал снег, расчищая сотни метров дороги. По лицу его текли слезы, из носа текло, сопли застывали на морозе; от него шел пар, как от быка. Опять пошел снег, и ему велели чистить заново то, что он уже очистил.

– Трэнг! – перебила его Эбби. – Ответ на ваш вопрос: Трэнг.

Трэнг смущенно замолк.

Так они измывались над ним шесть часов, пока тьма не стала непроглядной. Впрочем, это не сделало их добрее. Последовал еще час Sachsengruss’a, после чего они порадовали его, объявив, что утром ему придется расчищать дорогу заново. В последние десять минут он дважды падал на землю, и они пинками заставляли его подняться на ноги. Он был рад этим пинкам — они свидетельствовали, что его не собираются забить насмерть.

– Что? – непонимающе переспросил я.

Эбби взглянула на меня с победным видом.

Затем он стоял навытяжку до тех пор, пока в кромешную тьму не полилась музыка. Ему велели идти в здание. Он упал. Его втащили туда волоком. Его ноги оставляли за собой мокрые полосы на паркете.

– Вы спросили: «Кто назовет мне радиус Земли?» Его назовет Трэнг. Так что я ответила верно.

В тепле он словно оттаял, из глаз полились слезы, потекло из носа и ушей. Музыка стала слышнее. Он узнал ее. Моцарт… Скорее всего. Очень похоже. Музыку перекрывали голоса, смех. Знакомый запах. Стук каблуков охранников по натертому паркету. Застывшие ноги Фельзена ожили и начали нестерпимо болеть, но он улыбался. Улыбался потому, что окончательно убедился: он не в Заксенхаузене.

Попался в ловушку тринадцатилетней девчонки. И не в первый раз. Матерчатый мячик приземлился на ее парту одновременно с прозвеневшим звонком.

Его затащили в комнату; на полу лежал ковер и стояли кресла; на столе были пепельницы и газеты — обстановка, после Принц-Альбрехтштрассе показавшаяся ему роскошной. Охранники подняли его и втолкнули спиной в какую-то дверь. Раздалось женское хихиканье. Потом голоса смолкли, слышалась только музыка.

Дети вскочили со стульев, начали запихивать учебники в рюкзаки. Эбби, раскрасневшаяся от того, что затея удалась, собирала вещи не спеша.

— Задержанному нравится музыка? — спросил кто-то; голос был ему незнаком.

– Не забудьте к концу недели обменять мячики на игрушки и другие призы! – крикнул я выходившим из класса ученикам вдогонку.

Фельзен проглотил комок в горле. Ноги дрожали, ныла согнутая шея.

Вскоре класс опустел, и лишь гулкое эхо детских голосов, доносившееся из коридора, напоминало о некогда бурлившей здесь жизни. Я собрал со своего стола тетрадки с домашним заданием и сложил в сумку. Шестой урок окончен, а значит, пора наведаться в учительскую и выпить чашку кофе. Может, успею проверить несколько тетрадей до того, как отправлюсь домой. Что угодно – лишь бы не появляться на парковке. Сейчас к школе слетится целая армия чрезмерно опекающих свои чада мамаш, чтобы отвезти своих ненаглядных домой. Стоит им меня увидеть, тут же начинаются жалобы и предложения. Я не против, если человек любит своего ребенка – бог свидетель, нам нужны родители, вовлеченные в образовательный процесс детей – но всему есть предел.

— Не знаю, как мне следует к ней относиться.

– Райланд Грейс?

— Вы не имеете определенного мнения?

Я резко вскинул голову. Не слышал, как она вошла. На вид даме было лет сорок пять, одета в элегантный деловой костюм. В руках портфель.

— Нет, не имею.

– Да, – кивнул я. – Я могу вам помочь?

— Это Моцарт. «Дон Жуан». Наша партия эту оперу запретила. Знаете почему?

– Думаю, можете, – произнесла незнакомка.

— Нет.

В ее речи улавливался легкий акцент. Кажется, европейский. Точнее сказать я не мог.

— Либретто было написано евреем.

Музыка прервалась.

– Меня зовут Ева Стратт. Я из рабочей группы по проблеме Петровой.

— Ну, а теперь что вы скажете об этой музыке?

– Простите, откуда?

— Что она мне не нравится.

– Из рабочей группы по проблеме Петровой. Это международный орган, созданный для работы с ситуацией, возникшей из-за линии Петровой. Моя задача – найти решение. И дабы все делалось быстро, меня наделили определенными полномочиями.

— Вам известно, почему вы здесь?

– И кто же наделил вас этими полномочиями?

— Меня хотели проучить.

Фельзен почувствовал пульсацию в ногах, в дырах его ботинок показалась кровь.

– Каждое государство – член ООН.

— Так почему же вы здесь? — спросил другой голос.

Секунду Фельзен медлил с ответом.

– Погодите, что? Но как…

— Потому что мне повезло в картах. — Слова эти чуть ослабили царившее в комнате напряжение, опять раздался женский смешок. — Простите, я хотел сказать, что смошенничал в картах.

– Единодушное решение, принятое тайным голосованием. Долго рассказывать. Я бы хотела поговорить о вашей научной публикации.

– Тайное голосование? Да не о чем особенно разговаривать, – тряхнул я головой. – С научными статьями я давно покончил. Не прижился в академическом сообществе.

— Повернитесь, задержанный. Вольно!

– Но вы учитель. А значит, по-прежнему состоите в научном сообществе.

– По идее да, – ответил я. – Но я имел в виду настоящую науку. С учеными, экспертными рецензиями и…

Поначалу он никого не разглядел. Слезящиеся глаза видели лишь стол, заставленный блюдами с едой. Затем он увидел Вольфа, Ханке, Фишера, Лерера, еще двоих незнакомых ему мужчин и молодую женщину с папиросой во рту.

– И козлами, которые выкинули вас из университета? – Она насмешливо приподняла бровь. – Перекрыли финансирование и добились, чтобы ваши работы больше никогда не публиковали?

Лерер улыбался. Бригаденфюреров тоже, верно, забавляла эта сцена. Первым, не выдержав, захохотал Фишер, топая ногами. Вслед за ним захохотали другие; неизвестно чему смеялась и женщина.

– Точно.

— А задержанному смеяться разрешено? — спросил Ханке.

Она вынула из портфеля папку и, открыв ее, прочла надпись на первой странице:

И они опять загоготали.

– «Анализ теорий, рассматривающих воду как основу жизни, и переоценка прогнозов эволюционных моделей». – Стратт взглянула на меня. – Это ведь написали вы?

— Задержанный Фельзен! Смейтесь! — крикнул Фишер.

– Прошу прощения, но откуда у вас…

Фельзен заулыбался и заморгал, силясь изобразить веселье и облегчение. Наконец плечи его затряслись, диафрагма заходила ходуном, и он закашлялся. Он смеялся над собой, смеялся безудержно, чуть ли не до рвоты. Эсэсовцы даже примолкли.

– Должна сказать, заголовок скучный, но сам документ очень впечатляет.

— Задержанному прекратить смеяться, — произнес Лерер.

Я поставил сумку на стол.

Фельзен быстро прикрыл рот. И вернулся к позе «вольно».

– Послушайте, я был не в лучшем состоянии, когда составлял это, ясно? Меня тошнило от научного мира, и документ стал эдаким прощальным приветом вроде «поцелуйте меня в задницу». Теперь я гораздо счастливее в роли учителя.

— Здесь для вас приготовлена одежда. Переоденьтесь.

Она перевернула несколько страниц.

Пройдя в подсобку, он переоделся в темный костюм, который висел на нем. И присоединился к компании за столом.

– Вы несколько лет посвятили опровержению теории, заявляющей, будто для жизни необходима жидкая вода. У вас есть даже целая глава под названием «Зону обитаемости[20] придумали для идиотов». Там вы упоминаете десятки именитых ученых и обрушиваетесь с резкой критикой на их точку зрения, что температурный диапазон является необходимым условием.

— Ешьте, — сказал Лерер.

– Да, но…

Он принялся есть стоявшую на столе еду, жадно и неразборчиво. В общей беседе за столом участвовали все офицеры, кроме Лерера.

– Ваша докторская диссертация посвящена молекулярной биологии, верно? Разве не все ученые согласны, что жидкая вода необходима для развития жизни?

— Не считайте меня проигравшим, — сказал Лерер.

– Они заблуждаются! – Я скрестил руки на груди. – В водороде и кислороде нет никакого волшебства! Конечно, на Земле жизнь без них невозможна. Но на другой планете могут быть совершенно иные условия. Для жизни нужна лишь химическая реакция, результатом которой являются копии исходного катализатора. И вода для этого не требуется!

— Я и не считаю.

Я прикрыл глаза и, сделав глубокий вдох, признался:

— Кем же вы меня считаете?

– В общем, я страшно разозлился и написал эту работу. А затем получил право преподавания, новую карьеру и, наконец, начал радоваться жизни. И хорошо, что мне тогда никто не поверил. Все сложилось как нельзя лучше.

— Учителем… соответственно вашей фамилии.

– Я вам верю, – сказала она.

— Мы поручаем вам задание, которого вы так хотели избежать, по ряду причин. Вы хороший организатор. Вы человек жесткий. Однако имейте в виду: если в делах невыполнение приказа может обернуться потерей выручки, то на войне потери могут исчисляться тысячами жизней. Индивидуалистам здесь не место. Основное — это дисциплина, а за дисциплину отвечаю я. — Он плеснул себе коньяку. — Итак, почему вы не хотите получить это задание?

– Спасибо, – поблагодарил я, – но мне нужно проверять тетради. Так вы скажете, зачем приехали?

— Я не хочу покидать Берлин. У меня здесь предприятие.

Стратт убрала папку обратно в портфель.

— По крайней мере, причина не в девушке.

– Полагаю, вы осведомлены о полете «Арклайта» и линии Петровой.

— Я произвожу качественную продукцию и уже предъявлял отзывы о ней.

– В противном случае я был бы никудышным учителем естествознания.

— Не увиливайте. Что, кроме собственного предприятия, может удерживать в Берлине простого швабца вроде вас? Это же не Париж, не Рим. Не такой это город, чтобы влюбиться в него. И это не родной мой Нюрнберг. А эти берлинцы? Они, кажется, всерьез считают себя пупом земли.

– Как думаете, эти точки живые? – поинтересовалась она.

— Наверно, я ценю их юмор.

– Не знаю. Может, они просто скачут под действием магнитных полей. Мы узнаем наверняка, когда «Арклайт» вернется на Землю. Ведь он вот-вот прилетит, да? Через пару-тройку недель?

— Да, в Швабии с этим у вас было негусто.

— Я не совсем понимаю вас, — с некоторой обидой произнес Фельзен.

– Зонд должен вернуться двадцать третьего, – уточнила Стратт. – «Роскосмос» подберет его с низкой околоземной орбиты в ходе специальной миссии «Союза».

— Задавлен свиньей. Каково?

– Значит, скоро все выяснится, – кивнул я. – Самые светлые умы взглянут на них и поймут, с чем мы имеем дело. Кто этим займется? Уже известно?

Фельзен молчал.

– Вы. Этим займетесь вы.

— Думаете, я не знаю о вашем отце?

Я тупо уставился на нее.

— Ну, это пример швабского юмора.

– Ау! – Стратт помахала рукой перед моим лицом.

Лерер склонился над столом. Он раскраснелся от выпитого. От него пахло табаком и вином.

– Хотите, чтобы на точки взглянул я?

— Это задание — ваш шанс… отличный шанс. Вы еще будете мне благодарны за него. Уверен, что будете благодарны.

– Именно.

— В таком случае почему бы вам не рассказать мне, в чем оно заключается?

– Все человечество наделило вас полномочиями для решения этой проблемы, а вы обратились к школьному учителю естествознания?

— Пока рано. Завтра вы явитесь в Лихтерфельде. Я приму от вас присягу.

– Да.

— Присягу СС?

Я развернулся и вышел за дверь.

— Конечно, — сказал Лерер. Потом, заметив, как вытянулось лицо Фельзена, добавил: — Вы отправитесь не на Восток, на Запад.

– Вы или лжете, или не в своем уме, или и то, и другое. Всего хорошего! – крикнул я из коридора.

Они вновь медленно ехали сквозь снегопад, направляясь к северу в сторону Берлина. Знакомым запахом был, как оказалось, запах казарм в Лихтерфельде. Несколько раз на поворотах Фельзен мог различить машину впереди, а в ней офицеров, тискающих девушку. Лерер молчал. У самого Берлина передняя машина свернула к Тиргартену и Моабиту. Лерер велел шоферу сделать небольшой крюк, проехавшись по городу. Фельзен глядел в окно на черневшие в темноте парки, погруженные во мрак дома, безмолвный автовокзал.

– У вас нет выбора! – раздалось из учительской.

— Таково уж свойство войны, — помолчав, заговорил Лерер. — На ней много происходит такого, о чем в мирное время даже помыслить невозможно. В этом смысле война очень увлекательна. Вот, скажем, ты управляешь заводом, зарабатывая столько, сколько даже не снилось простому швабскому крестьянину. Ты пляшешь с девушками в «Золотой подкове», смотришь представления во «Фраските», разгуливаешь по Куфу с денежными тузами. А через секунду…

– А я думаю, есть! – Я помахал на прощание.

— Ты уже на Принц-Альбрехтштрассе.

Но выбора не было. Я добрался до квартиры, но войти не успел – меня окружили четверо дюжих молодцов в хороших костюмах. Они показали мне значки агентов ФБР и проводили в один из трех черных внедорожников, припаркованных на стоянке возле нашего дома. Минут двадцать мы куда-то ехали, причем они не ответили ни на один из моих вопросов, затем машина остановилась возле непримечательного бизнес-центра.

— Новый порядок должен себя защищать. На страх врагам.

Только я вышел из машины, меня повели по пустынному коридору. Слева и справа через равные промежутки виднелись двери без табличек. В самом конце коридора агенты распахнули двустворчатые двери и слегка подтолкнули меня внутрь.

— А еще через секунду… И так далее.

В отличие от остальных помещений заброшенного здания, в этой комнате было полно мебели и сверкающего высокотехнологичного оборудования. Я очутился в самой оснащенной биологической лаборатории из всех, когда-либо мной виденных. И прямо в центре стояла Ева Стратт.

— Надо мыслить глобально. Германия — это теперь не просто Германия. Она распространила свою власть на всю Европу, стала мировой державой. И в политике, и в экономике. Отбросьте ваши узколобые представления.

– Здравствуйте, доктор Грейс! – поприветствовала меня она. – Это ваша новая лаборатория.

— У меня взгляды крестьянина. Делать деньги полезно.

Агенты ФБР притворили за мной двери, оставив нас со Стратт наедине. Я потер плечо, разминая его после железной хватки агентов. Оглянулся на дверь.

— Согласен, но надо иметь в виду и перспективу. Рейхсфюрер Гиммлер желает усиления влияния СС и в сфере экономики. Надо это учитывать.

– Значит, когда вы говорили про «определенные полномочия»…

Наконец машина выехала на Нюрнбергерштрассе и остановилась возле дома Фельзена. Он вылез, поднялся к себе на этаж и обнаружил, что входную дверь починили. Вошел, закурил папиросу. Потом, заглянув за темную штору в окно, увидел, что машина ушла.

– У меня неограниченные полномочия.

Курфюрстендамм была в двух шагах. Он пошел пешком. На улице было пусто. Резко похолодало.

– У вас акцент. Вы явно не американка.