Горбалюк молчал, с усмешкой её разглядывая. Антонина Ивановна глубоко вздохнула и попыталась взять себя в руки. Потом решительным и резким движением нажала на кнопку селектора.
4
— Да, Антонина Ивановна? — раздался в динамике встревоженный голос секретарши.
Изумленный опер Виктор Стрельников нещадно корил себя. Где же его хваленая наблюдательность, которую так ценят коллеги? Как он сразу не узнал в этой принципиальной старушке с умным цепким взглядом ту строгую, но совершенно нестандартную учительницу математики из специализированной школы? А ее жизнерадостные присказки: \"дважды два – четыре\" и \"дважды два – пять\" – как их можно забыть? Первая, одобрительная, сопровождалась сдержанной улыбкой, а вторая – колючим ехидным взглядом.
— Я занята! Пока Горбалюк не выйдет, в кабинет пусть никто не заходит!
Вишневская еще в молодости дерзко игнорировала раннюю седину и совершенно не красила волосы. В те годы серебряная изморозь только начинала отвоевывать жизненное пространство в черных локонах молодой женщины, а сейчас одержала безоговорочную победу.
— Хорошо, Антонина Ивановна, — с видимым удивлением ответила явно сбитая с толку секретарша.
Надо отдать должное, седина ее не портила. Модная одежда и современный макияж Валентины Ипполитовны всегда выделяли ее среди серых коллег, но сильная хромота в сочетании с незаурядным интеллектом и нетерпимостью к чужим ошибкам отпугивали потенциальных женихов. Она и раньше была одинокой, и сейчас Стрельников не заметил на ее безымянном пальце обручального кольца.
Антонина Ивановна отключила связь и повернулась к Горбалюку. Она уже полностью успокоилась и пришла в себя. (Быстро! — с еще большим презрением подумал Горбалюк. — Недолго же ты ломалась. «Недолго музыка играла…»! «Путана, путана, путана!..» Чего-то у меня настроение сегодня какое-то песенное…)
Валентина Вишневская раздробила левую ногу в юности в результате жуткой автомобильной аварии. Вопрос стоял об ампутации, но нашелся хирург-кудесник, который по кусочкам собрал сломанные косточки и сохранил красивой девушке живую ножку, хотя она и получилась короче и уже не такой стройной и гладкой, как невредимая правая. Так пятнадцатилетняя озорная Валя Вишневская превратилась из расцветающей красавицы в жалкую хромоножку. Одноклассники от нее отвернулись.
— Хорошо! — холодно сказала Антонина Ивановна, не отводя глаз от Горбалюка. — Где, на столе?
В студенческие годы развязные парни порой обращали на Валю внимание, но с одной единственной целью. Они считали, что девушка с дефектом более покладиста и не станет возражать, если они такие крепкие и полноценные завалят ее в постель. И бывало, что Валя верила наглецам и дарила им себя слепо и беззаветно. Но после каждого такого случая ее ждало горькое разочарование. Победитель не утруждал себя ухаживаниями и нежностями, потому что искренне верил, что облагодетельствовал калеку и имеет теперь право пользоваться ею когда угодно. Особо циничные рассказывали о ней сальные истории и называли хромой давалкой. Чаще всего так поступали невзрачные парни, которых отвергли красивые девушки. Вырвавшись из-под гнета собственной неполноценности, они превращались в безжалостных нравственных уродов.
— В смысле, дать? — уточнил Горбалюк. — Так Вы согласны? В задницу?
Сполна хлебнув подобного \"счастья\", Валентина Вишневская после окончания педагогического института уже не верила ни одному мужчине и всячески сторонилась любых знаков внимания с их стороны. Сны о красивом принце, который нежным поцелуем снимет с нее оковы хромоты, остались в прошлом. Подушка больше не намокала от девичьих слез. Вишневская сосредоточилась на работе. Не на карьере и показных результатах, а на повседневном незаметном труде школьной учительницы математики.
Она стремилась заинтересовать, удивить и увлечь учеников изучением своего любимого предмета. Свободное время она посвящала самообразованию, а сферой ее интересов являлось всё многообразие проявлений законов науки в повседневной жизни. Особенно увлекали ее неразгаданные научные тайны. Она щедро делилась полученными знаниями и часто отступала от дидактических рекомендаций школьной программы, за что ей неизменно доставались шишки на педсоветах и восторженные глаза учеников в классе.
— Да, я же сказала! — еле сдерживаясь, отрывисто ответила женщина.
Трудно сказать, чем бы закончилось столь своенравное поведение молодой учительницы в советской школе, если бы не случай. Мама одного из учеников поделилась сомнениями со своей подругой. Та узнала подробности и поведала о странной учительнице своему отцу, директору лучшей в Ленинграде специализированной школы с математическим уклоном. Опытный руководитель навел справки, побывал на ее занятиях, и вскоре Валентина Ипполитовна Вишневская была переведена в его школу. Здесь приветствовались увлеченные преподаватели с нестандартным подходом и широкой эрудицией.
Валентина Ипполитовна поправила яркий шифоновый платок на шее и подошла к Стрельникову, продолжавшему пребывать в растерянности рядом с портретом Пифагора.
— Замечательно! — Горбалюк небрежным движением захлопнул кейс и взял его в руку. — Всего хорошего!
– Вы, Виктор, учились в нашей школе до седьмого класса, а потом перешли в обычную.
— Что это значит!? — лицо Антонины Ивановны стало пунцовым.
– Да, Валентина Ипполитовна, у вас хорошая память.
– Пока не жалуюсь. Я даже помню ваши ошибки в контрольных.
— Я передумал, — Горбалюк повернулся и не оглядываясь, вышел из кабинета. — Пожалуйста, проходите, — доброжелательно кивнул он в предбаннике какой-то томящейся там в ожидании незнакомой девице. — Антонина Ивановна уже освободилась.
– Они были так интересны?
– Нет. Просто у других учеников они почти не встречались, а у вас их было много. Это запоминается. Вы правильно сделали, что сменили школу. – Бывшая учительница мягко улыбнулась.
* * * * *
Стрельников смущенно крякнул, словно почувствовал себя на уроке.
И спросил у Люцифера Его Сын:
— Любого ли человека можно купить за деньги?
И ответил Люцифер Своему Сыну:
— Да. Деньги — самый надежный и верный способ добиться от человека того, чего хочешь. Всё очень просто, и нет необходимости усложнять ситуацию. Исключения тут лишь подтверждают правило.
– Это не я. Вы посоветовали родителям, – напомнил он.
– Разве? – женщина выразительно прищурилась, словно обращалась к ученику у доски. – Вы об этом жалеете?
Сын Люцифера. День 19-й
Старший лейтенант с улыбкой покачал головой. Его глаза торопливо пробежались по книжным полкам, вернулись к портрету Пифагора, оперуполномоченный выпрямил спину и бодро отрапортовал:
– Возвращаясь к вашему вопросу, Валентина Ипполитовна, могу с уверенностью заявить, что проживающий здесь гражданин занимается математикой.
– Как дважды два – четыре.
И настал девятнадцатый день.
И сказал Люциферу Его Сын:
— Я начинаю разочаровываться в людях.
И ответил Люцифер Своему Сыну:
— Нет. Ты просто начинаешь узнавать их лучше, со всеми их достоинствами и недостатками. И это знание человеку поначалу трудно вместить.
Милиционер зарделся от давно забытой похвалы.
– Его зовут Константин Данин, – продолжила Вишневская. – Он на пять лет старше вас и был одним из лучших учеников нашей школы. Вы понимаете, что это значит?
– Догадываюсь. Ошибок в его контрольных вы уж точно не припомните.
– Зато я помню его красивые решения.
– Да-а, о каждом из нас остается своя память.
Гений
– Это лучше, чем полное забвение. Белое и черное предпочтительнее грязно-серого, – успокоила опытный педагог. – Вы были очень непоседливым мальчиком, и вот теперь – старший лейтенант милиции, сыщик! Я, признаться, всегда завидовала этой профессии. Родись я мальчишкой, глядишь, была бы вашим начальником.
Пожилая женщина вздохнула, и в этом жесте действительно чувствовалось сожаление. Оперуполномоченный вспомнил о своих прямых обязанностях и спросил:
«Не спрашивай: по ком звонит колокол? Он звонит по тебе».
Э. Хемингуэй «Прощай, оружие».
– Где сейчас работает Константин Данин?
– В последнее время нигде. То есть работает, конечно, но дома.
«Возлюби ближнего твоего, как самого себя».
Евангелие от Матфея.
– Дома? – Стрельников явно заинтересовался услышанной информацией. – Неужели нигде не ценят гения?
1.
– Гением быть трудно, Виктор. – Учительница сделала вид, что не заметила иронии в словах милиционера. – У них несколько иные представления о том, что такое успех или счастье.
– Это меня и пугает. Если Данин нигде не работает, значит, в момент убийства он мог находиться в квартире.
Удар был настолько сильным, что Кубрин на какое-то время даже потерял сознание. Когда он очнулся, то обнаружил себя лежащим на траве. Гигантская, упавшая на него сверху ветка валялась рядом. Кубрин осторожно потрогал руками голову. Крови не было. Зато была огромная шишка. Огромная-преогромная! С апельсин. Кубрин с некоторой опаской и каким-то болезненным недоумением долго ее ощупывал, словно не в состоянии будучи никак поверить в ее реальность.
Вишневская скептически посмотрела на старшего лейтенанта.
– Я думаю, это неправильная версия. Как дважды два – пять!
Это же просто бред какой-то! Приехал на шашлыки, сел на травку под дерево, а на него сверху ветка свалилась! Как будто специально его ждала. Причем не ветка, а целая ветища! Бревно целое. Вон какая дура!
– Вы что-то знаете? – с плохо скрываемым неудовольствием спросил Стрельников. – Софья Евсеевна упоминала о сыне, когда возвращалась домой?
– Нет, она ничего ни о ком не сказала. Спешила за кошельком.
Он опять перевел взгляд на лежащую рядом чудовищных размеров сосновую ветку. Зрелище действительно было впечатляющее.
– А кошелек, между прочим, на месте, – сквозь зубы процедил оперативник. Профессиональная уверенность вновь вернулась к нему. – Так чаще всего и случается, когда убийство происходит на почве бытовой ссоры.
Невероятно! Как я жив-то остался!? Приехал, блядь, на шашлычки!.. На природу. В кои-то веки. Охуеть можно! В пизду такую природу!! Сидел бы себе сейчас дома, без всяких, блядь, шишек, пиво пил. Нет!!.. «Поехали!.. поехали!.. Свежий воздух!..» Нна ххуй мне всё это надо!!
– Да не ссорились они!
Кубрин, наверное, долго ещё сидел бы и матерился, держась за голову, но в этот момент из-за поворота медленно, переваливаясь на ухабах, выехали две легковушки. Подъехали к Кубрину и остановились. В первой сидел Валька Бобров, а во второй Андрюха Решетников. Оба, естественно, с женами.
Милиционер снисходительно взглянул на пожилую женщину. Уж он то мог бы поведать наивной учительнице о той грязи и мерзости, которая порой творится во внешне благополучных семьях и выползает наружу в виде вот таких бессмысленных убийств.
— Привет, а Наташка где? — сразу же поинтересовался Валька, вылезая из машины и потягиваясь.
Входная дверь отворилась, в прихожей зашуршала снимаемая верхняя одежда. Стрельников мгновенно напрягся, прижался к стене, рука потянулась к наплечной кобуре. Мысли просчитывали варианты: вернулась врач \"скорой\", только что покинувшая квартиру, или пришел каяться главный подозреваемый. Бывшая учительница неодобрительно следила за рукой милиционера.
— А!.. Приболела чего-то там! — махнул рукой Кубрин. — Простудилась…
В дверях комнаты появился худой взлохмаченный мужчина с высокими залысинами. На его вытянутом лице выделялись крупные пластмассовые очки с обмотанной изолентой дужкой. Неравномерная щетина на щеках говорила о том, что брился он дня три назад, причем совершенно неаккуратно. Свитер крупной вязки, вытянутый в вороте и локтях, и старые давно не глаженые брюки, украшенные снизу шрапнелью засохших брызг, дополняли портрет одинокого мужчины средних лет, лишенного женской заботы.
— Как же она тебя одного-то отпустила? — кокетливо засмеялась Зиночка, жена Боброва, и игриво стрельнула глазками. — Не боится?
Вошедший человек смотрел в пол, беззвучно шевелил губами и с изумлением заметил присутствующих после того, как Валентина Ипполитовна, всплеснув руки, шагнула к нему и обняла за плечи.
— Доверяет, значит! — сразу же включилась в игру и андрюхина Капа. Капитолина Евграфовна Решетникова, в девичестве Варивашен.
– Костя, здравствуй. С твоей мамой произошла беда.
(«Это у вас в семье что, наследственное?» — как-то под пьяную руку поинтересовался у нее Кубрин. — «Что наследственное?» — не поняла сначала она. — «Детей такими именами называть? «Евграф Варивашен»!.. Звучит!»
Константин Данин застыл посреди комнаты и тревожно пялился большими карими глазами на незнакомого ему Стрельникова, вынырнувшего словно из ниоткуда с самым суровым выражением лица.
Капа смертельно обиделась и долго дулась. Андрюха их даже специально потом мирил.)
– Разрешите ваши документы, – сухо потребовал старший лейтенант.
— И правильно делает. Колян у нас крем
ень! — охотно подхватил Андрюха. — Слушай, а где дрова? — вдруг встрепенулся он, зорко оглядываясь по сторонам. — Крем
ень? Мы же договорились?
– Паспорт там, в ящике, – Данин растерянно указал в сторону стола.
— Вот, — Кубрин угрюмо кивнул на валявшуюся под деревом рядом с ним ветку.
– Это Константин Яковлевич Данин, математик, сын Софьи Евсеевны, – представила мужчину Вишневская. – А это старший лейтенант милиции Виктор Стрельников. Вот вы и познакомились.
— Что «вот»? — непонимающе уставился на него Андрюха. Все остальные тоже вопросительно посмотрели на Кубрина.
Милиционер не разделял дружеского тона пенсионерки. Он уже листал паспорт, не забывая поглядывать на странного математика. Данин заметил беспорядок на рабочем столе и импульсивно бросился к нему.
— Вот эта самая ветка мне только что на голову свалилась. Незадолго перед вашим приездом. Я вообще только что очнулся. А до этого под деревом на траве валялся. Без сознания!
– Что здесь творится? Я никому не разрешаю прикасаться к моим бумагам. Никому!
– Теперь эти вопросы в моей компетенции, – отрезал старший лейтенант.
– Константин, здесь всё так и было, – поспешила вмешаться Вишневская. – Милиционеры ничего не брали. А что-то не так?
– Кто-то рылся в моих бумагах. Мама никогда это не делает. – Данин нервно перебирал разрозненные записи, будто что-то искал. Вскоре он истерически рассмеялся. Листы выпали из его рук и разлетелись по полу.
— Да ты гонишь, что ли? — все недоверчиво смотрели на Кубрина.
– Что-нибудь пропало? – тревожно поинтересовалась Валентина Ипполитовна.
– Да так, сущие пустяки, – лицо математика, искаженное сарказмом, повернулось к милиционеру. – Что здесь происходит? Зачем вы здесь?
— Иди пощупай, — Кубрин приглашающе похлопал легонько себя по голове. — Иди-иди! Шишка, блин, с яйцо… Куриное, — добавил он, видя промелькнувшие тут же на губах дам легкие полуулыбки.
– В вашей квартире произошло печальное событие, Константин Яковлевич. А именно: убийство вашей матери.
— Башка-то не болит? — грубовато-сочувственно поинтересовался Андрюха и, уперев руки в бока, перегнулся корпусом слегка назад, тоже потягиваясь и разминая затёкшее тело.
Старший лейтенант следил за выражением лица Данина. Первые эмоции многое могут сказать о подозреваемом. Тот, словно не расслышал оперативника и перевел непонимающий взгляд на бывшую учительницу.
— Да нет, вроде… — неуверенно ответил Кубрин, прислушиваясь к своим ощущениям. Голова, кажется, слава богу, действительно не болела. И главное, не тошнило.
– Да, Константин, это так. Кто-то ударил Софью Евсеевну по голове. Она умерла.
Значит, сотрясения хоть нет, — с облегчением подумал Кубрин. Он читал где-то, что при сотрясении мозга обычно всегда тошнит. — И на том спасибо!
– Вы разве ничего не заметили, когда вошли в квартиру? – с подковыркой спросил милиционер.
— Ладно, айда тогда за дровами! — решительно скомандовал Валька и сплюнул. — Чего время зря терять?
– Я? Нет, – покачал головой математик.
Дальше все пошло своим чередом. Костер, шашлык-машлык, пиво-водка… Пили, впрочем, относительно немного, за рулем же все… А Кубрин, так и вообще почти не пил. И боялся (ну на фиг! а вдруг все-таки сотрясение? тогда спиртного-то нельзя!..), да и просто чего-то не хотелось. Ветка эта проклятая!.. Кубрин нашел ее взглядом и злобно выругался сквозь зубы. Черти бы ее побрали! Вот только сотрясения мне и не хватало! Руки-ноги ломал, вот только сотрясения мозга еще никогда не было… «Будет!» Ддьявол!!
– Странно.
– Она на кухне, – подсказала Вишневская. Учительница знала, что в сосредоточенном состоянии многие ученые действительно всё делают машинально и ничего не замечают вокруг.
Вернувшись домой, Кубрин первым делом подошел к зеркалу. Да нет, так не видно, конечно, ничего! А то ему уж показалось, что его шишка всем вокруг видна. Действительно с апельсин размером. Как в мультфильме «Том и Джери». Ну, тогда еще ладно. Холодное, может, чего-нибудь к ней приложить?.. Хотя, чего теперь-то? Раньше надо было. Сразу после удара. А теперь бесполезно. Ладно, пёс с ней! Сама через пару дней пройдет.
Данин пробежал по коридору и натолкнулся на эксперта, деловито склонившегося над телом матери. Тот сделал строгий знак Алексею Матыкину:
2.
– Никого сюда не пускать! Хватит, уже натоптали.
Молодой оперативник заслонил широкой грудью проход. Растерянный Данин приподнял очки, потер глаза и медленно вернулся в комнату. Худое тело беспомощно плюхнулось в видавшее виды кресло.
Примерно через неделю Кубрин обнаружил, что с ним что-то происходит. Что-то было не так. Мир вокруг изменился. Поглупел. Причем весь! Целиком. Весь разом!
– Как вы понимаете, я должен задать вам несколько вопросов, – продолжил разговор Стрельников, буравя пытливым взглядом математика. Подавленное состояние Данина его вполне устраивало. В этом случае заведомую ложь легко распознать. Милиционер с напором спросил: – Где вы были сегодня в последние полтора часа?
– В Петербурге, – устало шепнул Данин.
Жена, друзья, сослуживцы… книги, СМИ… Словно он попал в какую-то Страну Дураков, и дураки были теперь повсюду. Везде. Даже лиса Алиса и кот Базилио, которые, по всей видимости, его сюда каким-то волшебным образом и затащили, — и те исчезли! Привели и бросили. Испарились!! Сейчас бы он даже им бы был бы рад! И с радостью бы отдал им все свои золотые, лишь бы они его отсюда вывели. Спасли! Но их, увы, не было. Они куда-то бесследно сгинули. Соскочили с концами.
– Это и так понятно. Я спрашиваю, где вы находились в период, – Стрельников взглянул на часы, чтобы определить время преступления, – с одиннадцати тридцати до текущего момента?
– Я гулял по улицам Петербурга.
Они-то сгинули, а дураки остались. И спасения от них не было.
– Вы вышли из дома одновременно с Софьей Евсеевной?
Он даже читать теперь не мог. О телевизоре же и говорить было нечего. Кубрину вообще теперь диким казалось, как он мог его раньше смотреть?! И, помнится, ему ведь там даже кое-что нравилось! Что там может «нравиться»? Серость, примитивизм, бесталанность… Вульгарность и пошлость! Отсутствие вкуса и хотя бы элементарного воспитания. Глупые люди, произносящие с умным видом глупые слова. Телевидение это наше!.. Кинцо…
– Нет. Когда я уходил, она только собиралась в магазин.
– Допустим. Куда вы пошли?
– Домой.
Да, но с другой-то стороны, — вдруг подумал Кубрин, — а на Западе что? То же ведь самое. Фильмы эти голливудские… Это же вообще мрак беспросветный! Дебилизм. Причем, если у нас многие проблемы имеют в основе своей чисто технический характер: отсутствие финансирования, недостаток профессионализма и т. п., то у них-то с этим в принципе всё в порядке.
– У вас есть второй дом?
– Нет. Я вышел из дома, чтобы вернуться в него.
И у них ведь, заметьте, телевидение и кинематограф — это просто бизнес. И раз этот бизнес существует и даже процветает, значит, его продукция пользуется спросом. И раз Голливуд снимает идиотские фильмы, значит, именно такие фильмы общество и требует. Значит, именно это и есть его уровень. Уровень современного общества. Комиксы и боевики. И претензии надо предъявлять не к Голливуду, а к обществу в целом. Вот такое вот оно, оказывается. Глупое и примитивное. Пошлое!
– А цель вашей прогулки?
Кубрин неожиданно вспомнил, как Пугачева спела на своем недавнем юбилейном концерте — чуть ли даже не в Кремлевском дворце! — какие-то совершенно немыслимые по своей вульгарности и дурному вкусу куплеты. Про руку из унитаза (!), которая протягивает ей розы. Такие вот, мол, у нее вездесущие и назойливые поклонницы. Достали! Пошла она, дескать, пардон, в туалет, по нужде, только было заперлась в кабинке, как из унитаза… Ну, в общем, кошмар и тихий ужас.
– Во время монотонного движения мысли упорядочиваются.
– То есть, вы бродили бесцельно?
И как весь зал, стоя, ей аплодировал. Мужчины в строгих, дорогих костюмах; дамы в мехах и бриллиантах. Весь наш доморощенный бомонд, словом. Расписался! Отметился.
– Я думал! Что тут непонятного?
«Я такой же (такая же)!.. Мне это нравится! Этот сортирный юмор. Это мне близко!.. Это я только прикидываюсь таким вальяжным, воспитанным и рафинированным, на умные концерты с умным видом хожу, а на самом-то деле!.. И-го-го!..»
– Хорошо. Кто вас видел во время прогулки?
На самом-то деле, «Леди Диана» — это у мадам просто псевдоним такой красивый, погремуха по жизни, а по паспорту-то она — Дунька Толстопятая из Тетюш. И как ею была, так ею в душе и осталась. Несмотря на все свои шиншиллы и брюлики. Прошу любить и жаловать! Да-с..
– Люди, не страдающие слепотой, при условии, что я попадал в их поле зрения и их глаза были открыты.
– Хм-м. Кто конкретно может подтвердить ваши слова?
Кубрин вдруг с неприятным удивлением припомнил, что он и сам, глядя по телевизору, смеялся. Вместе с женой, кстати. Что им это тоже тогда казалось забавным. А чего тут забавного? Это же ужасно, а не забавно! Говорить можно, конечно, о чем угодно, на любые темы, запретов морально-эстетических тут никаких нет и быть не может! достаточно вспомнить, к примеру, того же Баркова; главное — КАК говорить! Вот в чем штука! Вот что принципиально. И на опасные темы говорить опасно вовсе не потому, что они сами по себе какие-то там запретные; а просто потому, что это очень сложно. Очень легко тут скатиться в пошлость, в вульгарность, в обычную похабщину. Один неверный шаг, просто неудачно выбранное слово — и!.. Соблюсти меру! Пройти по грани! Это требует огромного таланта, вкуса и безошибочного чувства такта. Даже у Пушкина и Баркова не всегда получалось. Чего уж об остальных-то говорить! Особенно современных наших пиитах. Куплетистах-затейниках.
– Каждый, если они меня запомнили и умеют говорить.
– Вы намерены издеваться над следствием? – разъярился Стрельников.
– Я стараюсь отвечать на ваши вопросы максимально точно, – спокойно ответил Данин.
Так что, уважаемая Алла Борисовна!.. «женщина, которая поет». Никакая Вы давно уже не «женщина». А обычная баба. Голосистая, пошлая и вульгарная. Типа базарной торговки. Только…
В комнату заглянул Семеныч. Его тонкие усики, требовавшие кропотливого ухода, лучше всего отражали его натуру. Опытный эксперт свою работу выполнял осторожно и тщательно.
Э-э-э!.. — неожиданно опомнился Кубрин. — О чем это я?! Чего это я на бедную Аллу Борисовну напал? И что я к ней вообще прицепился? Господи боже мой! Что у меня вообще за мысли такие!? Чужие какие-то. Не мои совсем! Голливуд… Пугачева… современное общество… Раньше мне такое вообще в голову никогда не приходило! Ну, поют себе люди и поют. Музычка играет… концерт… весело… А тут!.. Господи! Да что это со мной такое творится-то?!!
Семеныч быстро оценил напряженную обстановку, поманил к себе Стрельникова и зашептал ему на ухо. Тот выслушал, медленно втянул носом воздух, что-то обдумывая, и решительно заявил:
Кубрин чувствовал себя, как вундеркинд в какой-то школе-интернате для умственно отсталых детей. Все вокруг чем-то занимаются, в какие-то свои дурацкие игры играют, живут, в общем, своей обычной дурацкой жизнью. Но что там, скажите на милость, нормальному-то ребенку делать?! А уж тем более вундеркинду? Во что играть? И самое главное, с кем?!
– Так. Сейчас мы снимем отпечатки пальцев. С вас и с вас, – старший лейтенант указал на Данина и Вишневскую.
– Это необходимо? – поинтересовалась бывшая учительница.
Мир вокруг словно поблек. Выцвел. Потускнел. Потерял разом всё свое очарование. Читать нечего, смотреть нечего, общаться не с кем. Тоска и скука. Причем какие-то совсем уж унылые и беспросветные. Расчитывать было не на что. Не надеяться же, в самом деле, что все вокруг вдруг разом резко поумнеют? Кубрикову вспомнился брантовский «Корабль дураков»: «Одно тебе, дурак, лекарство — / Колпак! Носи и благодарствуй». Нет, короче, от глупости никакого лекарства. Хотя, есть! Мне же, вот, веткой по башке шибануло!.. Вот и всем бы так. Да… Смешно. Очень смешно. Так смешно, что плакать хочется. Точнее, выть. Волком. Как оборотень на Луну. Я и есть оборотень. Внешне-то человек, а внутри… Кто я теперь на самом-то деле? Что не человек, это уж точно. По крайней мере, не обычный человек. Выродок. Монстр! «Не обычный» — это урод. Как ни крути. Нелюдь!
– Это позволит ответить на важный вопрос.
– Тогда я не возражаю, – согласилась пенсионерка.
Все вокруг люди, а я нелюдь. И все вокруг это уже чувствуют. Нюхом. Нутром! С друзьями какие-то странные нотки в отношениях стали проскальзывать, с женой… Хотя, какие они мне теперь «друзья»?! Что у меня может быть с ними общего? Ничего! Я будто с другой планеты прилетел. Инопланетянин какой-то. Как мы с ними раньше общались? О чем говорили? Вообще не представляю!
Пока эксперт обрабатывал полученные отпечатки, старший лейтенант выдал новую команду.
Н-да… Чёрт! Чёрт!! Чьёрт! побьери! Но вот же — смешно? Это глупое мироновское «чьёрт побьери» из «Бриллиантовой руки»? Значит, хоть что-то все же нравится? Хоть фильмы какие-то?.. книги?.. Хоть что-то осталось?!..
– А теперь, Валентина Ипполитовна, с вашей помощью мы должны воспроизвести точное положение тела в момент обнаружения.
Ну, что-то… Что-то, может, и осталось, но это «что-то» так ничтожно мало…
Женщина понимающе кивнула, отложила ватку, которой она протирала испачканные краской пальцы и с готовностью прошла на кухню. Там она без \"охов\" и \"ахов\" принялась руководить молодым опером с физиономией боксера.
Короче, что делать!!?? Не хочу быть умным!!! Не хочу — у—у — у!.. Сделайте меня снова дураком! Как раньше. Ну, не дураком, а просто обычным человеком. Как все. На хуй мне этот ум нужен? Что мне с ним делать? Прока от него все равно, как от козла молока. Один только вред. Горе! Как у Чацкого. Который, впрочем, сам, как я теперь понимаю, также особым умом не отличался. Но вообще-то положение у нас с ним абсолютно схожее. Полностью. Ты всех умнее, но толку тебе от этого решительно никакого. Ровным счетом. И вообще глупо быть таким умным.
– Переверните ее, пожалуйста, лицом вниз. Да, вот так. Чуть-чуть сюда. Лицо было повернуто вправо. Левая рука согнута, прижата телом, а правая, наоборот, вытянута. Кисть лежала в луже среди рассыпавшихся цветов. Эти розы я ей подарила две недели назад, первого октября. Я только с лета на пенсии. Мне некоторые ученики до сих пор цветы дарят на день учителя. Вот я с ней и поделилась. Софья Евсеевна ведь тоже учителем была, преподавала математику в ПТУ. Но о ней все забыли.
Валентина Ипполитовна укоризненно посмотрела на Стрельникова, будто он лично виноват в забвении погибшей учительницы.
Это мне теперь т
оже стало совершенно ясно, — подумал Кубрин. — То-то я всё время раньше удивлялся, чего это «умники» все обычно такие бедные и несчастные! Нет, правда. Ну, бедные, по крайней мере. Теперь, когда я и сам стал тоже шибко умный, всё сразу стало понятно. Разъяснилось!
– Не отвлекайтесь, – вежливо одернул ее старший лейтенант. – Посмотрите внимательно. Теперь всё так, как вы застали?
Ум хорош лишь для простых задач. С четко определенными условиями. Теоремку, там, доказать, открытие в физике-химии сделать. Но в реальной жизни, в сверхсложных системах, каковым, в частности, является человеческое общество, он практически бесполезен. Всего не просчитаешь! Так что особого успеха с его помощью уж точно не добьешься и карьеру себе не сделаешь. Для этого совсем другие качества нужны.
Пенсионерка повертела седой головой и утвердительно кивнула.
Сверхсложные системы ведь тем и характерны, что последствия воздействий в них не просчитываются в принципе. Т. е. во что превратится входной сигнал, что именно получится на выходе, повышение или увольнение, заранее предсказать невозможно. От слишком многих факторов тут всё зависит. Например, поругается начальник с утра с женой или нет?
– Да, именно так.
Так что, будь ты хоть семи пядей во лбу, хоть десяти… Хоть одиннадцати, как я теперь. Результат один. Может, разве что, при тысяче?.. Или, там, при миллионе? Да и то вряд ли.
– А где до момента преступления стояла ваза с цветами? – поинтересовался оперативник, перебегая взглядом от Вишневской к притихшему Данину.
– На холодильнике. Вот здесь, – первой указала Валентина Ипполитовна.
Не говоря уж о том, что при тысячах-то-миллионах это уж совсем не человек будет. А какой-то просто кошмар ходячий. (От меня-то уж все шарахаются!) И у него уже совсем другие, новые проблемы возникнут. Появятся. Смена интересов, приоритетов, новая шкала ценностей и пр. и пр. Ему, наверное, всё вообще по хую будет. Всё мирское. Все эти успехи и карьеры. Мышиная возня вся эта. О нем мир, скорее всего, просто вообще никогда не узнает. Он пройдет по жизни незамеченным. Их интересы с миром не пересекутся. Ну, какие, в самом деле, могут быть «общие интересы» у человека с мышами?
– Угу, высоко. Значит, случайно зацепить при падении жертва ее не могла. – Он крикнул в коридор. – Семеныч, ты закончил?
Короче, замкнутый круг. Сначала нет возможности, а потом — уже желания. Кидняк голимый. Как обычно.
– Готово, – подтвердил Барабаш.
Слава богу, что у меня хоть желания-то пока еще есть! Деньги, положение, то-сё… Хотя, впрочем…
– Зафиксируй картинку.
Эксперт попросил всех отойти и щелкнул несколько раз фотоаппаратом. Когда он закончил, старший лейтенант вопросительно посмотрел на него.
Кубрин невольно призадумался. А надо мне всё это? Хм!.. По крайней мере… твердой уверенности… А чего мне вообще надо? Н-да… Хороший вопрос. Действительно?.. Чего мне от всей этой колонии простейших надо?.. Да ни хуя мне, от них не надо!! Мне вообще теперь ничего не надо! Так… разве что… самую малость.
– Семеныч, что у нас с пальчиками?
Мне мало надо!
Краюху хлеба и каплю молока.
И это небо,
И эти облака.
– На вазе, которая послужила орудием убийства, есть свежие отпечатки правой руки вот этого человека. – Эксперт без эмоций указал на Константина Данина.
Хлебников, Велимир… Надо же! Помню еще, оказывается. «Надо же» не в смысле «надо», а…
Виктор Стрельников победоносно улыбнулся. Дело и впрямь оказалось не сложным. Его голос окрасился стальными нотками:
– Константин Яковлевич, мы задерживаем вас по подозрению в убийстве Софьи Евсеевны Даниной.
Нет, подожди! Стишки, это, конечно, хорошо, но о чем-то я важном думал… А! ну да… чего мне теперь надо и чего не надо. И пришел к выводу, что ни черта мне теперь не надо. По хую мне всё!! До пизды! «Я свобо-оден!..» Как в песне поется. А почему, собственно? Почему не надо-то? Ну, поумнел я, ну, и что? У меня что, и чувства тоже изменились? «Поумнели?» Мироощущение? Хм!.. Мироощущение, пожалуй что, и правда изменилось. Все желания ведь так или иначе с людьми связаны. Как-то им понравиться, попонтоваться, произвести на них впечатление… Н-да… «Впечатление», блядь, произвести… На кого??!! На эту жрущую и размножающуюся протоплазму?!
Старший лейтенант сделал знак оперу-боксеру. Матыкин мгновенно оказался рядом с математиком и железной хваткой сжал ему кисти рук.
Кубрин поморщился. Нельзя так о людях думать! Нехорошо это. Неправильно. «Неправильно»… А что правильно?! Что — «правильно»??!! «Что правильно»… Что правильно, только бог знает. Если он, конечно, есть. Черт! Лучше бы уж посильнее меня тогда по кумполу шандарахнуло! Глядишь, тоже богом бы стал. Или психом. Что почти одно и то же. Витал бы себе сейчас в нирване, в облаках, и в рот оно всё ебись! Все эти земные проблемы. По хую!!
– Зачем? Это же бессмысленно! – возмутилась Вишневская. – Константин здесь проживает, и его отпечатки, естественно, могут быть где угодно.
Милиционер поежился под сердитым взглядом бывшей учительницы, но проявил твердость.
А то остался какой-то серединкой-наполовинкой. Между небом и землей болтаться. Как воздушный змей. Как!.. В проруби. Ни то, ни сё. Ни мясо, ни рыба. Ни богу свечка, ни черту кочерга. Крыльев нет, но летать могу. Парить, блядь. Планировать. Как белка-летяга. Гений, блядь, видите ли! Что это вообще такое? А?.. «Гений»?.. Что это за зверь? Очень умный человек, что ли?.. Умный-то умный, но всё же не настолько еще, чтобы всё на хуй послать. Достаточно умный, чтобы мучиться, но недостаточно, чтобы что-нибудь сделать и изменить. Не бог и даже не титан. А всего лишь человек. Ничто человеческое которому не чуждо. В этом-то вся проблема.
– Увести, – кивнул он коллеге. – Вези в отдел.
Господи! Ну почему именно мне эта ветка на голову свалилась? Ну почему??!! Чем я Тебя, о Боже, разгневал и провинил? И что у меня теперь за мысли такие идиотские!.. Гениальные.
Щелкнули наручники. Данин, молчавший всё это время и напряженно смотревший в пол, еле слышно произнес:
3.
– Теорема Ферма… из-за нее…
На следующий день Кубрину на глаза попался том Чижевского. Сколько лет валялся на полке, Кубрин в него даже и не заглядывал никогда, а тут вдруг заинтересовался. Как будто под руку кто толкнул. Бес. Он открыл книгу, полистал…
Он хотел что-то показать, но молодой оперативник подтолкнул упирающегося Данина к выходу.
Собственно, теорию Чижевского о наличии четкой взаимосвязи, корреляции между пиками солнечной и человеческой, социальной активности он знал и раньше. Автор, конечно, совершенно гигантскую работу проделал. Удивительную! Таблицы, графики, статистический материал огромный… Всё это, конечно, впечатляло. Но всё это Кубрин уже видел и раньше. Он небрежно просматривал таблицы, мельком сравнивал графики. Да!.. Очень интересно… Несомненная корреляция! Несомненная!.. Четко выраженная взаимосвязь. А впрочем, чему тут удивляться? Солнце — наше светило, ближайшая звезда — естественно, все процессы, там происходящие, и на земную жизнь влияют. И на человека в том числе. К примеру, на его психику, настроение, на его мозговую деятельность. Естественно, взаимосвязь. Чего тут странного? Было бы, скорее, удивительно, если бы этой взаимосвязи не существовало! А так… — это нормально.
– Пшел, – буркнул опер-боксер. – Следователю будешь про теоремы байки заливать.
Эй! Постойте, постойте-ка!.. А это еще что такое? Почему этот график?.. Ну-ка, ну-ка?.. и этот тоже… Что за черт? Что это значит?
Кубрин быстро пробежал глазами текст. Так… Так. Ага! Вот!
Константин с трудом удержал равновесие. Его качнувшаяся голова оказалась около учительницы. Тусклые глаза под толстыми стеклами неожиданно посветлели. Данин шепнул:
«… Хотя сам факт наличия корреляции был очевиден и никаких сомнений не вызывал, тем не менее в ряде случаев оказывалось, что графики смещены относительно друг друга «не в ту сторону», что пик активности человеческой деятельности несколько опережал соответствующий пик солнечной активности. Обычно на год-два. Что по логике вещей было абсолютно невозможно. Поскольку получалось, что следствие таким образом предшествует причине. Этот удивительный факт Чижевский объяснить так и не смог…»
– Там было не всё.
Гм!.. И вправду забавно… Нет, действительно, как такое может быть? Кубрин еще раз бегло полистал книгу. Да… Да… Связь несомненна… И тем не менее… Гм!.. Странно… Очень странно… Весьма!..
– Да, пошел ты! – ругнулся Алексей Матыкин и толкнул задержанного еще раз.
Неожиданно вспыхнувшая в мозгу догадка была настолько невероятна и ошеломляюща, что Кубрин даже зажмурился на секунду.
По коридору протопали две пары мужских ботинок. Эксперт Барабаш подхватил чемоданчик и хотел уйти вслед за ними, но около входной двери задержался и пригляделся к простенькому замку. В его руке появилась отвертка.
Вот чёрт! Да ну, бред!.. Хотя… Хотя!.. А чего бред-то? Обычная научная гипотеза… легко проверяемая, кстати… Вот сейчас и проверим. Заодно. Какой-такой я гений…
Вишневская проводила растерянным взглядом сгорбленную фигуру лучшего ученика и повернулась к старшему лейтенанту.
Кубрин быстро включил комп и вошел в Сеть. Ага… Ага… Какие у нас там подходящие события за последние годы были?.. А, ну вот, Кампучия, например… полпотовцы, красные кхмеры. Так… нашли… «Казнены свыше миллиона человек…» В каком году это было?.. Так… А с Солнцем что тогда происходило? А?.. Где это у нас?.. А, ну здесь, наверное… Да, точно. Так… смотрим… смотрим… Есть! Всё точно. Разница один год. Как положено. Как доктор прописал. Ну, дела-а!.. Вот тебе и… Мать моя женщина! Да я правда гений. В натуре. Сто пудов!
– Это невозможно! Я тридцать лет знаю Костю Данина. Он не способен на такое. Он безобиден. Константин думает только о математике.
Кубрин откинулся в кресле и крутанулся в нем пару раз. Он испытывал какое-то странное и незнакомое прежде чувство. Возбуждение, что ли… В общем, чувство человека, только что сделавшего открытие. Все-таки в положении гения были и свои приятные стороны.
– В жизни чего только не бывает, Валентина Ипполитовна, – Стрельникову было жаль бывшую учительницу. Как и многие обыватели, она пребывала в святой уверенности, что убийцы и насильники существуют где-то отдельно от обычных людей. – Пройдемте в комнату. Сейчас приедут из прокуратуры, и еще раз понадобятся ваши показания. После этого мы опечатаем квартиру.
Впрочем, эйфория его длилась недолго. Кубрин как-то особенно ясно и отчетливо осознал внезапно, кем он теперь стал. Что такое на самом деле гений. Что удел его отныне — одиночество, одиночество и еще раз одиночество! Он чужой среди людей. Эта мысль вдруг пронзила его и предстала перед ним во всей своей ужасающей наготе и безысходности. Очевидности! Она не оставляла места ни для надежд, ни для сомнений. Это было ему отныне абсолютно ясно.
– Вы совершаете ошибку. Костю нельзя арестовывать.
То решение, которое он сейчас с такой легкостью нашел, обычному человеку в голову придти просто не могло. В принципе! Человеческий мозг просто по-другому устроен. Чтобы предположить то, что предположил он, надо было взглянуть на задачу под совершенно другим углом. Полностью абстрагироваться от ситуации. Выйти за рамки человеческой логики, человеческой психики. Обычный человек этого бы никогда не сумел. А вот он, Кубрин, сумел! Смог!!
– Я делаю свою работу. Дальнейшее будет решать следователь.
Он смог догадаться о возможности наличия обратной связи. Допустить ее, саму эту возможность. Предположить, что, быть может, не только солнечная активность стимулирует активность человеческую, но и, наоборот, активность человеческая тоже стимулирует активность солнечную. Появление на Солнце пятен и пр. А почему бы и нет? Социальные катастрофы, гибель людей… Возможно, при смерти людей выделяется какое-то излучение, энергия, которая инициирует процессы на Солнце. А те, в свою очередь, еще больше усиливают активность социальную. А значит, новые жертвы, новые выбросы, порции излучения смерти — новые всплески солнечной активности. И т. д. Змея кусает себя за хвост! Классический процесс с обратной связью. Как, скажем, при спекулятивном росте цен. Рост цен стимулирует спрос, а тот в свою очередь, стимулирует новый виток роста цен.
Расположившись в комнате, старший лейтенант дождался, когда женщина чуть-чуть успокоится, и смущенно спросил:
Кубрину вдруг вспомнилась Библия. «И ввергнут их в печь огненную…» «В печь огненную…» В ад! «Печь огненную». Может, Солнце — это и есть ад? «Печь огненная»? А излучение смерти — это просто грешные души, которые туда после смерти отправляются? Попадают. При особенно больших партиях, поступлениях, в аду происходят какие-то процессы, ад, образно говоря, торжествует — и это отражается на Земле. Ну, в общем, люди это чувствуют, становятся нервные, возбудимые, что, в свою очередь, ведет к новым социальным конфликтам, войнам, революциям, к новым жертвам, новым грешным душам и, соответственно, к новому торжеству ада.
– А что за теорему он упомянул.
Валентина Ипполитовна удивленно вскинула выщипанные брови.
Кубрин усмехнулся про себя. Хм!.. Библия библией, но теперь, по крайней мере, ясно, почему не существует сверхцивилизаций. Основной парадокс то ли космологии, то ли ксенологии! Что такое «ксенология»?.. А!.. не важно! да какая разница?! Не о том я думаю. А о чем я думал?.. А, ну да, о сверхцивилизациях. Черт!! Каким-то я рассеянным становлюсь!.. Да, так что там со сверхцивилизациями? Сверхцивилизации… Сверхцивилизации… А!! Почему не существует сверхцивилизаций!? Если космос практически бесконечен, то в нем должно существовать бесчисленное множество сверхцивилизаций, опередивших нас на миллионы лет развития, которые должны были нас уже давным-давно обнаружить. Ну, или, во всяком случае, мы должны были наблюдать следы их деятельности. Однако на практике, как известно, ничего подобного не происходит. Такое впечатление, что никаких сверхцивилизаций не существует вообще. Почему?
– Верно говорят: как корабль назовешь, так он и поплывет. Вам бы Стрельников только стрелять. Теорема Ферма – самая великая недоказанная теорема в математике! Ее более трех с половиной веков пытались доказать самые гениальные умы. Разве вы не помните, я рассказывала о ней в школе после изучения теоремы Пифагора?
– Я помню, что если нет доказательства, то это только гипотеза, а не теорема.
Что ж, теперь ясно, почему. Развитие, прогресс неизбежно сопровождаются ростом населения, а значит, и ростом смертности, ростом интенсивности потока излучения смерти. Которое инициирует всё большую активность ближайшего светила, ближайшей звезды, местного Солнца. В конечном итоге на Солнце происходит гигантская вспышка, которая полностью стерилизует планету. Конец. Апокалипсис. Цивилизация гибнет, и всё начинается сначала. «И увидел я новое небо и новую землю, ибо прежнее небо и прежняя земля миновали, и моря уже нет». Да, моря действительно уже не будет. Моря и океаны испарятся практически мгновенно.
– Однако Пьер Ферма, который ее сформулировал, утверждал, что знает ее доказательство!
Причем, поскольку цивилизация в этот момент еще недостаточно развита, чтобы как-то защищаться от подобного рода катаклизмов, то механизм этот имеет поистине универсальный характер и действует безотказно. Бороться с ним невозможно в принципе.
5
1637 год. Тулуза. Франция.
Ну, вот, я его понял. Ну, и что? Во-первых, всё равно никто не поверит, всё это ведь всего лишь гипотеза, к тому же практически непроверяемая; а во-вторых, даже бы если вдруг и поверили. И что теперь делать? Остановить прогресс? Ограничить во всем мире рождаемость-смертность? «Запретить» войны и конфликты? Бред! Короче, сама природа цивилизации обрекает ее на гибель. Вероятно, сверхцивилизации природе не нужны.
Каламбурчик! Точнее, оговорочка, и очень характерная. Слово «природа»: в обоих своих значениях оно противостоит цивилизации. Даже внутренняя природа ее самой. Ладно, надо, кстати, посмотреть, как вело себя Солнце последние годы. Усиливается ли его активность с течением времени? По мере роста интенсивности потока излучения смерти. Кажется, усиливается… Что-то я об этом слышал или читал. А!.. усиливается, не усиливается!.. Один хуй. Мне-то что? Я все равно до этого наверняка не доживу. До всеобщей стерилизации. Не завтра же оно взорвется, солнышко наше! Время еще есть. Пара тысяч лет как минимум. Так что пока: живи и грейся! А потом!.. А потом — суп с котом! И пироги с котятами. «А потом да а потом — суп с котом и хуй со ртом!»
– … на основании вышеизложенных фактов я считаю, что вина подсудимого полностью доказана. – Старый прокурор закончил свою нудную речь и с равнодушной усталостью посмотрел на судью.
Пьер де Ферма, Главный судья Суверенного суда парламента Тулузы, снисходительно усмехнулся. Но легкого движения его губ никто из присутствующих не заметил, Ферма уткнул подбородок в сцепленные ладони и почти прикрыл глаза. Со стороны казалось, что он анализирует слова прокурора и мучительно размышляет о судьбе подсудимого. Однако если бы кто-нибудь из публики услышал его внутренний голос, то наверняка ужаснулся.
Да гори оно всё огнём!! Ясным пламенем. Всеочищающим и всепоглощающим! Оно и сгорит. Аминь.
\"И это доказательство? Разве твои бредни можно величать столь высоким словом? – мысленно издевался судья над словами прокурора. – Часом раньше те же доводы приводил защитник и делал из них совершенно иные выводы. Что вы, великосветские недоучки, знаете о доказательствах?! Только в математике однажды доказанную истину никто не сможет опровергнуть. Математическое доказательство абсолютно! Ему не грозит ни время, ни циничные рассуждения тупиц подобных вам. В математике законы не меняются с приходом новых правителей, а истина не зависит от воли судьи. Незыблемость математических доказательств достойна восхищения в отличие от вашего продажного словоблудия\".
Пьер де Ферма опустил руки, приподнял голову. Все в зале напряженно следили за главным действующим лицом процесса и ждали приговора. А облеченный властью судья желал быстрее скинуть свою неудобную мантию и оказаться в доме за рабочим столом, где его поджидали увлекательные математические задачи.
3.
\"Пора заканчивать эту волокиту\", – решил Ферма, приосанился и зычным голосом объявил приговор: сожжение на эшафоте! Собрав бумаги, он быстро покинул зал. Реакция собравшихся его не интересовала. В конце концов, мир не станет хуже, лишившись еще одного преступника.
Дома, наспех поужинав, Ферма уединился в своем кабинете. Азартный блеск глаз выдавал в нем возбуждение охотника, заметившего в кустах очертания вечно ускользающей вожделенной добычи. Домашние знали, что в таком состоянии главу семьи нельзя тревожить.
Ночью Кубрину приснился совершенно невероятный сон. Будто сидит он в одной комнате с каким-то странным человеком — элегантным, изящным мужчиной лет сорока — и ведут они между собой нечто вроде диспута. Точнее, мужчина что-то ему, Кубрину, объясняет и втолковывает, а он его внимательно слушает и пытается возражать. В общем, о чем-то они там спорят.
Пьер де Ферма сел за стол и зажег свечи. Два огонька на подсвечнике осветили раскрытый том \"Арифметики\" Диофанта Александрийского. Пальцы судьи любовно разгладили страницы толстой книги с полутора тысячелетней историей. Ровесница \"Нового завета\", настоящая библия математиков, была написана греческим ученым Диофантом в древней Александрии.
Кубрин попытался припомнить детали спора и, к своему удивлению, обнаружил вдруг, что он помнит всё совершенно отчетливо и ясно, слово в слово. Будто это и не сон вовсе был, а самая настоящая явь. Словно всё это наяву с ним происходило. Стоило ему чуть сосредоточиться, — и практически все детали и подробности сна, все слова и реплики спора мгновенно всплыли в его памяти.
В те времена книги и рукописи для Александрийской библиотеки собирались по всему миру. Каждый прибывающий в город корабль обязан был сдать имеющиеся на его борту книги в городскую библиотеку. Текст переписывался, копия возвращалась владельцу, оригинал оставался в городе. Кропотливыми усилиями образованных греков на протяжении нескольких веков была сформирована самая большая библиотека античного мира.
Он прикрыл глаза и будто снова сразу оказался в той комнате, перенесся туда; словно наяву услышал опять чуть хрипловатый, негромкий, равнодушно-снисходительно- ленивый голос своего ночного собеседника. Голос человека, абсолютно уверенного в себе, всё знающего и всё понимающего и словно прожившего на Земле уже не одну тысячу лет. Кубрин даже поёжился невольно при этом воспоминании, и ему как-то не по себе стало. Как если бы повеяло вдруг на него ледяным дыханием какой-то мрачной неведомой бездны.
Блестящий математик Диофант, работавший в Александрийской библиотеке, не только собрал воедино все достижения того времени, но систематизировал их и дополнил общими правилами и условными обозначениями. Он создал тринадцатитомную математическую энциклопедию, которой суждено было возродить интерес к математике в средние века. Пожары и войны не пощадили его труд. Сохранилось лишь первые шесть томов, которые прошли долгий путь через арабские страны, Константинополь и Ватикан, чтобы в семнадцатом веке увидеть свет на латинском языке.
Ферма узнал об именитом греке из занимательной задачки. Отдавая должное увлечению Диофанта, потомки выбили на его могиле следующую эпитафию.
— А!.. вот наконец-то и Вы, Николай Борисович! — вновь раздалось у него в ушах. Это было первое, что он тогда, во сне, услышал.
В гробнице покоится прах Диофанта.
— Где я? — Кубрина будто опять с головой захлестнуло то чувство глубокого удивления и даже какого-то испуга, которое он в тот момент испытал.
Лишь мудрый узнает усопшего прожитый век.
— Во сне, — любезно пояснил ему его собеседник. — Вы спите и видите сон.
По воле богов шестую часть жизни он прожил ребенком.
— Сон? — Кубрин с изумлением озирался по сторонам. Смотреть, впрочем, было особенно не на что. Комната как комната. Ничего примечательного. Да и вообще всё вокруг как-то расплывалось; дрожало, мерцало и дразнило; было каким-то туманным и размытым. Марево какое-то. По-настоящему отчетливо виден был только его собеседник. Вот он-то был действительно реальным. И слова он говорил реальные. Самые что ни на есть.
И половину шестой встретил с пушком на щеках.
— Ну и как Вам в новом качестве?.. Нравится? — словно бы вновь услышал Кубрин.
Минула седьмая часть, с любимою он обручился.
— О чем Вы? В каком еще новом качестве? — с изумлением уставился Кубрин на сидящего напротив мужчину.
С нею, пять лет проведя, сына дождался мудрец;
— Ну, гения! — засмеялся тот. — Вы же у нас теперь гений! Нравится Вам быть гением?
Только полжизни отцовской возлюбленный сын его прожил.
Отнят он был у отца раннею смертью своей.
Кубрин некоторое время молча смотрел на своего собеседника, не в силах вымолвить ни слова.