– И вы знаете, я этому очень рад! – говорит Никифоров. – Вы, Михаил Иванович, уходящая натура. Идеалист. Следование высоким идеалам привело вас лично к банкротству. Либерализм и неправильное понимание принципов демократии вашим правительством едва не привело Россию к катастрофе. Да вы только представьте себе, что было бы, не возьми мы тогда власть! В какую кровавую баню могла бы скатиться страна! Вы уже в 17-м теряли Украину, все Среднеазиатские республики, Прибалтику… Из всего, что было у России, мы не вернули только часть Финляндии и Польши, да и то потому, что не сильно старались. Вы ненавидите нас, потому что мы сделали то, чего вы не смогли…
– Значит, по-вашему баня, в которой искупали Россию вы, недостаточно кровава? – спрашивает Терещенко. Белки глаз его в мелких прожилках, взгляд тяжел. – Как по мне, вы худшее, что могло случиться с державой, мне не хватает воображения, чтобы придумать больший ужас, но я не могу отрицать вашу правоту – мы привели вас к власти.
Терещенко берет в руки принесенный официантом бокал с коньяком и салютует Никифорову:
– Ну, что ж, давайте выпьем, враг мой, за торжество исторической справедливости.
– Давайте, – соглашается Никифоров с иронией в голосе.
– Выпьем за то, – продолжает Терещенко, – чтобы история, начавшаяся в 17-м, когда-нибудь получила свое окончание.
– Прекрасный тост, – улыбается Никифоров. – Выпьем за это.
Они делают по глотку, продолжая глядеть друг на друга.
– А я? – спрашивает Никифоров. – Получу конец своей истории?
– Конечно, получите, Сергей Александрович. Не зря же мы с вами прожили вместе такой длинный день!
25 октября 1917 года. Зимний дворец. Раннее утро
Бывшая спальня фрейлин, отданная чете Терещенко.
На кровати под богатым балдахином спят Мишель и Маргарит. Вернее, спит Мишель, а Маргарит лежит с открытыми глазами у него на плече. Даже во сне видно, насколько Терещенко устал и вымотался за последние несколько суток. На лице – щетина, темные круги под глазами, дыхание хрипловато-неровное.
Маргарит тихонько встает и, набросив халат, походит к окну. Перед ней Дворцовая площадь, горящие на ней костры, баррикада из дров, темная туша броневика возле колонны. С неба льет бесконечный дождь, теперь он мелкий, как пыль, и стекает по стеклам словно выступившая испарина.
– Ненавижу… – говорит Маргарит Ноэ по-французски, глядя на город. – Ненавижу…
Она несколько раз тихонько всхлипывает, но глаза ее сухи – слез нет.
Ее силуэт за стеклом видит юнкер Смоляков. Он сидит внизу у костра, не сводя глаз с заветного окна.
Кабинет Керенского.
Александр Федорович дремлет на диване. Ноги прикрыты пледом. Рядом с ним – томик Чехова. Рот приоткрыт, он негромко всхрапывает. Но сон неглубок – Керенский вскидывается, обводит пустым взглядом кабинет, лампу под зеленым абажуром на столе и снова проваливается в тревожное беспамятство.
На улице было холодно. Ник шел к машине на ватных ногах. Его охватило чувство полной нереальности: как во сне он вставил ключ в замок дверцы, сел за руль, завел мотор.
Коридор Зимнего дворца.
Некоторое время он сидел неподвижно, глядя на бетонную стену гаража.
По нему идет зевающий Рутенберг в сопровождении командира охраны.
Энн постучала в окошко со стороны места пассажира.
Возле дверей в кабинет Рутенберг останавливается и говорит:
Ник оглянулся и удивился, увидев ее.
– Прикажете прапорщику разбудить через час.
Смотрит на часы.
Отказ ее был столь категоричным, что он и подумать не мог, что она изменит свое решение. Он открыл дверцу. Она села рядом с ним, сжала его колено, и он заметил, что ее рука дрожит.
– Через час с четвертью. Простите, поручик, падаю.
— Ты передумала? Или что-то случилось?
— Я не могу допустить, чтобы ты ехал один. — Она помолчала, затем судорожно вздохнула. — Он убьет тебя. — Последние слова она произнесла просто, без эмоций.
Кабинет Коновалова.
Он спит прямо за столом, уронив голову на бумаги. За ним застеленный диван, но Коновалов до постели не добрался.
— Понятно... — Ник включил зажигание и вывел машину из гаража. Как только они выехали во внутренний двор, он сказал: — А теперь давай обсудим, как мы будем действовать. Мы...
— Давай не будем ни о чем говорить, — прервала его Энн. — Мы уже давно все обсудили. Пожалуйста... поезжай.
25 октября 1917 года. Дворцовая площадь
Возле костра, поглядывая на окна Зимнего, греются юнкера, среди них и влюбленный Смоляков. Ежатся на холодном осеннем ветру, топчутся с ноги на ногу, приплясывают. Но дует и дует сырой петроградский ветер и от него не спрятаться.
Ник промолчал. Он следил за дорогой, освещавшейся фарами, и не заметил фар «форда-фермонта», следовавшего за ними.
25 октября 1917 года. Николаевский мост
Кресло Пэт вынырнуло из темноты. Она медленно передвигалась по складу, стараясь не угодить в кучу мусора или во что-нибудь похуже. Она остановилась и прислушалась к писку и шороху, издаваемым крысами. Здесь, должно быть, полно этих тварей, подумала она.
Из машинного зала выглядывает грязный корабельный электрик и говорит товарищу:
— Джо, Джо, ты слышишь меня? — прошептала она в темноту.
Темнота, тяжелая и осязаемая, не дала ответа.
– Отсемафорь: все починили, готовы опускать.
Матрос берет в руки сигнальный фонарь и начинает передавать на «Аврору» сообщение.
Пэт обнаружила небольшое пятно света между стеллажами. Свет проникал сквозь дверь, которой обычно пользовался Джо. Она знала, какой спектакль разыграется здесь, когда сюда войдет Энн Мак-Эри.
— И никогда не выйдет отсюда, — прошептала Пэт и подумала о том, что произойдет с Энн в эту субботнюю ночь.
25 октября 1917 года. Смольный
Во дворце полно народа. Все куда-то целенаправленно двигаются, но выглядит это движение, как полный хаос.
Троцкий, Подвойский, Антонов-Овсеенко о чем-то говорят, стоя у огромного окна в коридоре. Когда Антонов и Подвойский уходят, Троцкий снимает очки и трет глаза и виски.
Пит Мак-Грю оглянулся на своего напарника, который вновь принял позу охотничьей собаки, и рассмеялся.
Идет по коридору, здоровается с Дзержинским, жмет руку Луначарскому. Люди, люди, люди. Накурено. Грязно. Под ногами мокрые опилки.
— Мы не могли бы провести это время лучше, даже если бы очень постарались, Сэмми.
Вот он проходит в туалет, тут тоже грязно, становится у умывальника и плещет в лицо ледяной водой. Он трясет головой, как мокрый пес – во все стороны летят брызги. Вытирает лицо не совсем свежим носовым платком, надевает очки, потом достает из жилетного кармана скляночку с кокаином и, высыпав щепотку себе на ноготь большого пальца, втягивает – сначала в одну, потом в другую ноздрю. Смотрит в зеркало, вытирает следы порошка под носом и выходит прочь.
— Ждать осталось недолго, — пробурчал Сэм, не отрывая взгляда от дороги.
По коридору к своему кабинету он идет уже бодрой, летящей походкой. У дверей его ждет помощник.
– Сделайте-ка мне чаю, дружок, – приказывает Троцкий. – Да покрепче…
Ник поставил машину и некоторое время слушал, как работает двигатель. Он не смел взглянуть на Энн. Ник стыдился своего страха, но ничего не мог с собой поделать — внутри все замирало, ладони покрылись липким потом. Потом он почувствовал, что Энн легко прикоснулась к его руке.
И исчезает за дверью.
— Посмотри на меня, — прошептала она. Он взглянул на нее. Ее лицо было бледным, этого не могла скрыть даже темнота, и блестело от пота. Она заметила его растерянность и попыталась улыбнуться. — Да, Ник. Мне тоже страшно. Обними меня.
25 октября 1917 года. Улицы Петрограда
Он быстро обнял ее, слишком быстро, чтобы это могло ее успокоить.
— Послушай-ка, — сказал Ник, — может быть, он уже заметил машину... Я ложусь на пол.
По Литейному двигается отряд разношерстно одетых дружинников. На плечах у них новенькие винтовки.
Он соскользнул вниз и улегся под сиденьем.
Через только что сведенный Николаевский мост проходит несколько вооруженных отрядов, едут грузовики. Рядом с мостом высится громада «Авроры». Проходящие дружинники машут кораблю руками.
— Выходи со стороны водителя, — сказал он, — если ты выйдешь с другой стороны, это будет выглядеть неестественно.
25 октября 1917 года. Главная Телефонная станция
Энн кивнула и перебралась на место водителя. Потом посмотрела вниз — на Ника. Погладила его по голове.
— Благодарю тебя, — прошептала она в темноту, — спасибо.
Ник почувствовал, что он должен сказать это именно сейчас.
В операторской сидят девушки телефонистки.
Дверь распахивается, и входят вооруженные люди – солдаты, гражданские и матросы.
— Я люблю тебя, Энн. И надеюсь, что после того, как все будет позади, мы сможем начать... начать что-нибудь... основанное не на страхе... — Голос его прервался. — К черту! — Ник прикрыл глаза рукой.
– Тихо, барышни! – говорит матрос со смешным деревенским чубом, торчащим из-под бескозырки. – Сидим спокойно, продолжаем работать! А кого и с кем соединять, скажем мы! Все понятно?
Энн отвела его руку.
Старшая смены переглядывается с подчиненными и кивает.
— Не надо. Я пошла. Это ждет меня... сейчас.
– Вот и отличненько, – подмигивает матрос. – Такие барышни-красавицы! И понятливые! И послушные! Вот закончим революцию, пригласим вас на чай с марципанами!
Она вышла из машины, прежде чем он успел что-либо ответить. Он прислушался к стуку ее ботинок, который постепенно удалялся, — наверное, она уже перешла через дорогу. Ник чуть приподнялся, чтобы наблюдать за ней. Заметил, как под фонарем заблестели ее волосы. Ник никогда не чувствовал себя таким беспомощным, как сейчас: он позволил женщине, которую любил, идти туда, откуда она, быть может, не вернется. Он молил небеса, чтобы у него появился шанс помочь ей.
25 октября 1917 года. Зимний дворец. Кабинет Керенского
Мак-Грю следовал за ними на расстоянии двух автомобильных корпусов и увидел, как Ник поставил машину на стоянку.
В комнату входит адъютант и касается плеча дремлющего Керенского.
— Давай еще раз объедем квартал, чтобы не вызвать у них подозрений, — сказал Сэм.
– Что? А? Я не сплю! – вскидывается Александр Федорович.
— Дельное предложение. — Пит включил сигнал поворота и свернул на боковую улицу. Перед ними оказался старый «понтиак» с одной задней фарой. Он полз как черепаха. Пит прибавил газа, надеясь, что «понтиак» тоже увеличит скорость, но не тут-то было.
– Офицер связи срочно просится с докладом, товарищ Керенский, Ростовцев.
— Проклятье! — пробормотал Мак-Грю. — Да быстрее же!
Не было никакой возможности обогнать этот автомобиль.
Керенский трет лицо руками.
– Зовите. И распорядитесь насчет завтрака.
– Где накрывать, Александр Федорович?
Ник подождал, как договорились, пять минут. Потом осторожно повернулся к двери. Быстро распахнул ее и, выскользнув из машины, захлопнул дверь. Лампочка на потолке погасла. Ник прошел мимо трех припаркованных машин и подумал, что если Джо следит за ними, то у него не возникнет никаких подозрений — мало ли кто может появиться на стоянке.
Ник оглядел пустую улицу и глубоко вздохнул. Затем отошел от обочины и стал переходить дорогу.
– Здесь же и накрывайте…
— Держись правее!
Входит капитан Ростовцев.
Рядом с ним стоял Сэм. Он был бледен; тугой, как барабан, живот выпирал из-под куртки. Надо меньше есть, лысое чучело, мельком подумал Ник и перевел взгляд на Пита.
– Товарищ Керенский, связи у нас больше нет.
– Обрыв? – нервно спрашивает Керенский. – Техническая неисправность?
Голос, внезапно прозвучавший из темноты, заставил Ника вздрогнуть. Он оглянулся и увидел позади себя Пита Мак-Грю.
– Скорее всего, взята под контроль Центральная телефонная станция.
— Какого черта?! Ты... все-таки следил за нами, да?
– И связи не будет?
— Блестящее наблюдение, — сказал Мак-Грю. — Наблюдение, достойное следователя.
– Если только отобьем обратно…
— Ты настоящий прохвост, Пит!
– Благодарю вас, капитан. Отдыхайте, идите…
— Кончай, Ник. Мы должны объединиться. Извини меня. — Мак-Грю протянул ему руку в знак примирения.
– Но я…
— Пошел ты к черту!
— Послушай, Ник. — Голос Мак-Грю прозвучал достаточно жестко. — Мы же не в игрушки играем. Где миссис Мак-Эри?
– Вы офицер связи, а связи теперь нет. Отдохните, капитан, вскоре вы нам понадобитесь в другом качестве.
Ник вздрогнул и посмотрел на здание склада на другой стороне улицы. Оно было погружено в темноту... О Боже, там же сейчас Энн. Одна! Он бросился вперед, добежал до середины мостовой и остановился, услышав сигнал «форда-фермонта». Мак-Грю крепко схватил его за ворот.
25 октября 1917 года. Зимний дворец. Спальня Терещенко
— Не будь болваном! — Он потащил Ника обратно. — Мы должны знать совершенно точно, как нам действовать. Ошибиться мы не имеем права. — За эту рассудительность Нику захотелось вмазать ему по морде.
Стук в двери.
— Тебе не понять! — Голос Ника сорвался от ужаса и боли, от сознания того, чем грозят Энн минуты промедления. — Проклятье! Ты же не понимаешь! Она умрет там, пока мы будем раздумывать!
– Войдите, – говорит Маргарит.
В комнату осторожно заглядывает лакей в ливрее.
– Приказано было разбудить.
Энн пристально вглядывалась в лицо Джо, удивляясь, куда исчез человек, которого она когда-то любила. От прежнего Джо ничего не осталось. Его глаза налились кровью, стали совершенно дикими. Кожа была бледной, губы дрожали и в тусклом свете казались неестественно красными. Лицо покрывала густая щетина.
Он вносит в комнату поднос с инструментами для бритья и кувшином с горячей водой. В серебряной чашке взбита густая мыльная пена, рядом помазок, бритва, горячее полотенце.
— Бэби, милый, — говорила она ему уже в четвертый или пятый раз, — я люблю тебя. Ты должен понять это. Пойдем сейчас со мной, мы всегда будем вместе.
– Михаил Иванович бриться заказывали.
Джо опустил голову и задрожал. Он плакал. Энн подумала, что Джо сломлен и она победила.
– Идите, – говорит Терещенко. – Я сам.
– Завтрак через сколько накрывать?
— Ложь! Ложь! — закричал он.
– Через двадцать минут.
Внезапно он поднял голову, слез как не бывало. В лунном свете блеснул скальпель. Энн отшатнулась. Ей показалось, что горло у нее уже перерезано. Она увидела кровь, ноги стали ватными, она опустилась на колени. Кровь струилась из раны и капала на пол.
– Яйца-пашот, как всегда?
Энн повалилась на бок. Джо, Джо... Она подняла руки и ощупала шею, теплую и скользкую от крови. Умереть прямо здесь? Как глупо! И все же она возблагодарила судьбу: когда Джо бросился на нее, она отстранилась, и скальпель вошел неглубоко.
– Да-да, любезнейший. И гренки.
Джо перевернул Энн на спину. Она ударилась затылком об пол.
– Через двадцать минут, – кивает лакей и выходит прочь.
— Ник, где ты? — громко закричала она. Дом начал двигаться и раскачиваться, как лодка на волнах. Джо опустился на колени, быстро наклонился и стал высасывать кровь из ее горла.
25 октября 1917 года. Зимний дворец. Кабинет Керенского
— Нет... Боже, нет... — простонала Энн в темноте.
Лакей в ливрее накрывает стол на завтрак.
Она взглянула на склонившегося над ней Джо. Его искривленные в ухмылке губы были обведены кровью. Лицо вдруг исказилось, и он в бешенстве сорвал с себя брюки. Она увидела, как он вынул пенис, видела, но ничего не могла сделать. Когда сперма брызнула ей в лицо, он издал звериный рык.
— Хорошо... ах, как хорошо...
Он в белых перчатках, скатерть белоснежная, посуда с царскими орлами – тончайший саксонский фарфор. Масленка со льдом, тонко нарезанный белый хлеб, ломтики ветчины.
Энн уже ничего не воспринимала, не чувствовала, не слышала собственного дыхания, не могла кричать. Каждая мышца ее как бы расплавилась и перестала действовать.
От дверей кабинета на всю эту роскошь одним глазом косит молодой юнкер, стоящий на часах. Он голоден и украдкой сглатывает наполняющую рот слюну.
Керенский завтракает, просматривая бумаги.
Даже когда Джо полез в карман и достал охотничий нож, она не шелохнулась. Он занес нож над ее головой.
— Сейчас, маленькая сучка, сейчас. — Его дыхание прерывалось.
25 октября 1917 года. Спальня Терещенко
Вспышка выстрела вернула Энн к действительности, а звук выстрела вернул ей способность двигаться и кричать. Вскрикнув, она увидела, как голова Джо, пробитая пулей, склонилась набок. Она закричала снова, уже от удивления.
Михаил прощается с женой. За их спинами так же изысканно накрытый для завтрака стол.
Нож упал на пол, и Джо рухнул на нее.
– Я постараюсь зайти днем, – говорит Терещенко, целуя Маргарит. – Если будет время, пообедаем вместе. Если нет, распорядись, чтобы тебе накрыли здесь. И будь готова – если мы разорвем окружение, я обязательно организую твой отъезд.
Энн кричала и кричала, пытаясь из-под него выбраться. Наконец это ей удалось, и она встала на колени.
– Хорошо, Мишель…
Ее вырвало.
После того, как Энн почувствовала, что снова может дышать, она заметила какие-то движущиеся в темноте тени. Там люди?.. Они стреляли?.. Может быть, это Ник?
– Позвони матери, узнай, как Мими…
В неверном свете, проникавшем через окна наверху, Энн увидела какого-то парня. Ей показалось, что на лбу у него темным пятном запеклась кровь. Он улыбнулся ей и рухнул на пол. Она услышала, как его пистолет с металлическим стуком упал на бетонный пол и, кажется, откатился в угол.
– Обязательно позвоню.
Затем вновь раздались выстрелы. Один... другой... Яркие вспышки ослепили Энн. Она упала и откатилась к стеллажам, потом отползла подальше и, прикрыв голову руками, затаилась, как зверь в норе. В воздухе плавал едкий запах пороха.
– Не скучай…
Энн потеряла сознание.
25 октября 1917 года. Штаб округа
Звуки выстрелов и крики заставили всех троих мужчин поскорее пересечь улицу. Их одолевали мрачные предчувствия.
— Проклятье! — закричал Ник. — Если с ней что-нибудь случилось, клянусь Господом, Пит, я убью тебя!
В штабе Керенский, Коновалов, Терещенко, Кишкин, Багратуни, Полковников.
Мак-Грю и Сэм промолчали. Они были уже на другой стороне улицы. Ник догнал их.
Вокруг неразбериха, но людей стало ощутимо меньше.
– Вы отпустили людей отдохнуть? – спрашивает Керенский у Багратуни на ходу.
Он первым оказался у двери склада. Ник не допускал даже мысли о том, что Энн мертва, он вообще ни о чем не хотел думать. Едва переступив порог, он увидел не ее, а два трупа. Один убитый — какой-то парень, которого он никогда раньше не видел, второй — Мак-Эри. О Боже, неужели Энн расплатилась за все это?! Не допусти этого, Господи!
– Увы, Александр Федорович, оставшиеся не отдыхали… Остальные просто сбежали…
Господи, но где же она?
– Ну-ну… Договаривайте. С тонущего корабля?
Ник опять посмотрел на два трупа на полу.
Багратуни мрачнеет лицом.
— Кто же другой малый? — шепотом спросил он Мак-Грю. Пит ничего не ответил.
– Ночью, Александр Федорович, четыре броневика ушли с Дворцовой. Пятый остался.
Сэм стоял неподалеку.
– Экипаж верен нам?
— Что за черт? — воскликнул он.
– Он без экипажа, – говорит Багратуни, багровея. – Оставлен по причине поломки.
Ник видел, как Сэм и Мак-Грю опустились на колени возле убитых.
– Не переживайте так, генерал, – вымученно улыбается Керенский. – Они полагают, что мы обречены, не способны переломить ситуацию. Они нас недооценивают. Когда все пройдет, мы будем судить дезертиров…
— Где же жена Мак-Эри? — спросил Сэм.
И тут из-за стеллажей появилась Энн. Она шла пошатываясь, ноги едва держали ее, глаза — пустые и неподвижные — неотрывно смотрели в темноту. Казалось, она что-то ищет, но Ник подумал, что это происходило бессознательно.
25 октября 1917 года. Штабная зала
— Энни, — прошептал он, — Энни, родная, как ты?
– Какие вести из штаба Северного фронта? – спрашивает Керенский. – Есть вести о выдвижении войск?
Она прореагировала на его слова, глаза их встретились, и Ник чуть не заплакал от счастья. Он бросился к ней. И вдруг прозвучал еще один выстрел.
– Никак нет, товарищ Керенский, – говорит Полковников. – Нет вестей с ночи. Никаких. А утром, вы же знаете, мы остались без связи…
Энн упала.
– Курьеры?
— Что?.. Что?.. Что там еще? — закричал Сэм.
– Не было курьеров, Александр Федорович!
– Вполне возможно, Александр Федорович, что большевики разагитировали и эти части, – добавляет Багратуни. – Проверить этого мы никак не можем… Если судить по вчерашним рапортам, то сейчас войска должны быть где-то в районе Луги…
Мак-Грю бросился туда, откуда стреляли.
Ник опустился перед Энн на колени. Она всматривалась в его лицо.
– Вчера отряды, подчиненные Петросовету и ВРК, разбирали пути на подъезде к городу, – сообщает Кишкин. – Излюбленная тактика большевиков – они уже не раз действовали таким образом. Это тоже может быть причиной, Александр Федорович. Эшелоны просто не могут пробиться к Петрограду.
— Я умру?
– Луга, – говорит Керенский задумчиво. – Луга и Гатчина. Скажите, товарищ Багратуни, сможем ли мы проехать в том направлении?
Ник ощупал и осмотрел рану на горле, а затем заметил на левом плече Энн маленькое отверстие, из которого сочилась липкая жидкость. Он перевязал рану.
– Сложно сказать, Александр Федорович. Вот последняя сводка по расположению сил ВРК…
Он кладет на стол перед Керенским карту центра города.
— Нет, родная, это всего лишь плечо. Все будет в порядке, не беспокойся.
В темноте раздался крик. Крик досады и разочарования. Ник и Энн увидели, что Мак-Грю пытается вытащить из-за стеллажей кресло на колесиках.
– Сказать, что мы блокированы абсолютно, я не могу. Город живет обычной жизнью. На Невском толпы народа, работают все учреждения, даже проститутки вышли на свои обычные места. Трамвайное движение регулярное, магазины открыты. В десяти кварталах отсюда можно не понять, что в городе происходит переворот. Но если судить практически… Практически, товарищ Керенский, мы в окружении противника. Вся активность рабочих дружин и отрядов ВРК сосредоточена вокруг Зимнего дворца. Проезды со стороны улицы Миллионной и Адмиралтейства перекрыты. Публика, наверное, может проходить при желании, но автомобили и военных не пропускают. Все мосты находятся под контролем Петросовета. Мы отрезаны от военных частей, которые все еще могут быть верны нам, и можем рассчитывать только на гарнизон, находящийся сейчас в Зимнем. Большевики тоже не собрали тех сил, на которые рассчитывали. По моим соображениям, у них под ружьем сейчас не более десяти тысяч человек.
Энн встретилась глазами с Пэт Янг.
– Проблема не в том, сколько человек у Петросовета, – вступает в разговор Коновалов. – А в том, сколько штыков мы можем им противопоставить…
— Боже мой, — прошептала Энн, — ты пыталась убить меня. За что? За что?
– Наша задача, – Керенский берет со стола карандаш и тот начинает привычную пляску в его руках, – продержаться до подхода частей с Северного фронта. Дальше с господами большевиками никто церемониться не будет. По-видимому, они успели забыть летние уроки, придется напомнить…
Пэт не обратила внимания на нее. Она смотрела на Мак-Грю.
– Остается понять, когда подойдут части, – говорит Кишкин. – И подойдут ли вообще?
— Сука! Она, только она виновата во всем, что произошло! — визжала она. — Только из-за нее началось все это дерьмо. А Джо был хороший, хороший! — Пэт зарыдала. — Это она заставляла его делать все это. Она провоцировала его на все эти убийства! Арестуйте ее, арестуйте эту паршивую суку!
– Если мы отправим курьера в сопровождении небольшого отряда юнкеров? – спрашивает Керенский Багратуни. – У него есть шанс пробиться в Гатчину?
Мак-Грю наклонился поближе к лицу Пэт и сказал:
Багратуни качает головой.
— Единственный человек, кого требуется арестовать, это вы, леди. — Он выпрямился. — Объясни ей, Сэм.
– Я бы не стал ручаться. Его могут арестовать на первой же баррикаде. Да и что нам это даст? Положим, пути разобраны и части формируются для дальнейшего продвижения пешком. Тогда это вопрос техники и компетентности их командования.
— Правильно, — откликнулся Сэм, — но посмотри, Пит, этот малыш еще дышит.
– И времени, – вставляет в разговор Коновалов.
Энн и Ник оглянулись.
– И времени, – соглашается Багратуни. – Которого у нас, товарищи, нет. Но за сутки передовые отряды маршем доберутся до Петрограда обязательно. Даже если будут стычки, регулярная армия против дружинников – это несерьезно! А вот если войска деморализованы… Если большевистские агитаторы успели разложить фронтовые части… Тогда у нас огромная проблема, которую ни за сутки, ни за двое не решить…
— Это Джо, — сказала Энн. — Вы думаете, он жив?
– Можно подумать, – говорит Керенский, – что мы не знаем, как обстоят дела с большевистской пропагандой на фронте! Ленин считает агитацию в армии одной из основных своих задач. Естественно, даже в верных нам частях работают его агенты.
Сэм хмыкнул.
– Без подхода войск мы не продержимся и суток, – говорит Полковников.
— Едва жив. Так это он? Знаменитый Резак?
– Ваша точка зрения нам известна, полковник, – резко говорит Керенский. – Ваша нерешительность и нежелание идти на конфликт и привели нас в тупик… Еще два дня назад мы могли праздновать победу, а сегодня думаем, как уцелеть…
Энн ничего не ответила. Ее начало трясти.
– Александр Федорович… – начинает Полковников.
– Извините! Не время, – обрывает его Керенский. – Кто и как себя проявил, будем вспоминать после того, как разберемся с проблемой. Я прошу прощения, что поднял эту тему сейчас. У кого какие соображения, товарищи?
Сейчас Пэт казалось, что все зло мира сосредоточено в этих двух офицерах полиции. Когда они грузили ее вместе с креслом в багажное отделение полицейской машины, она, чуть-чуть придя в себя после шока, дала волю своей ненависти и ярости и извергла на них бурный поток проклятий. Потом вдруг замолчала, испугавшись, как бы они ее не избили.
– Если отбить у большевиков Центральную телефонную станцию и восстановить связь… – предполагает Кишкин.
Ночь все больше и больше оживала, расцвечивалась голубыми и красными огнями подъезжавших машин, наполнялась голосами и шумом толпы.
– Как вы предлагаете отбивать здание, полное женщин? – спрашивает Багратуни. – Штурмом? С применением артиллерии? Какими силами? Сколько времени? С какими жертвами?
Слетелись, подумала Пэт, кривя губы в злой ухмылке, как мухи на дерьмо.
– Исключено, – констатирует Керенский. – Единственный выход, который я вижу – это выехать навстречу войскам…
Ужас... Ужас... этот последний взгляд... Ее Джо, его голова, откинутая назад, боль на его лице (таком прекрасном!), когда пуля настигла его. Пэт не могла выкинуть из головы эту картину. Наконец она опустила голову и впервые за много лет зарыдала.
– Организовать прорыв? – спрашивает Коновалов.
Но через несколько секунд она выпрямилась и сердито вытерла слезы. Энн сейчас уйдет. Пэт хотела взглянуть на нее. Взглянуть и запомнить, потому что Джо так и не попробовал ее крови. Когда-нибудь это должна сделать Пэт. Не имеет значения, сколько времени пройдет до этого праздника. Пэт добудет кровь этой суки...
Багратуни качает головой.
– Нет, – говорит Керенский. – Думаю, что если бы мне удалось вырваться из Петрограда в Гатчину или Лугу и лично говорить с войсками… Мой авторитет все-таки посильнее красной пропаганды – армия мне верит. Я уверен, что смогу повести их за собой. Понимаю, что это риск и для меня лично, но куда меньший, чем ничего не предпринимать. Я готов рискнуть, товарищи!
Мак-Грю обнял за плечи Ника и Энн. Затем ласково сказал:
– И как мы сможем обеспечить вам выезд из Петрограда? – спрашивает Полковников.
— Идите-ка вы отсюда. Мы обо всем позаботимся. Отвези ее в больницу. — Он проводил Ника и Энн до машины.