Даниел Стоянов соблазнил их всех. Северная Америка полна богатства и опасностей. Ты уезжаешь туда на время и возвращаешься богачом — на компенсацию за потерю руки на скотобойне Даниел купил ферму. Он потешался над случившимся! Бил кулаком оставшейся руки по столу и давился от смеха, называя их всех придурками, баранами! Как будто его рука была яловой коровой, которую он всучил канадцам.

Простота сделки потрясла Николаса. Он видел, как Стоянов стоит на бойне, по щиколотку в коровьей крови, ревя не хуже этих самых коров, — он потерял руку, он выбит из равновесия. Стоянов вернулся в родную деревню Ошчиму с пустым рукавом, висевшим как шарф, и деньгами на землю. Он приглядел себе жену с двумя руками и остепенился.

За десять лет Даниел Стоянов надоел своими россказнями всем в деревне, сам же он не мог дождаться момента, когда дети вырастут и поумнеют, чтобы поразить их своими рассказами о Верхней Америке. Даниел уже успел им сообщить, что на самом деле он потерял сразу обе руки, а не одну, но он снимал комнату вместе с портным, который тогда остался без работы и, к счастью, оказался в тот день на скотобойне. Портной Дедора вытащил кишки из пробегавшей мимо кошки, пришил на место правую руку Даниела и собирался пришить вторую, но в это время бездомная собака, одна из тех, что вечно караулят у дверей, схватила ее и умчалась прочь. Когда ты рубишь и нарезаешь туши, они всегда тут как тут, когда ты, закончив работу, идешь в набухших кровью ботинках и комбинезоне, они бегут за тобой, жуют твои обшлага и слизывают кровь.

Эту историю Стоянов рассказывал всем детям в округе, достигшим определенного возраста, и вскоре стал для них героем. «Глядите, — говорил он, снимая рубашку на главной улице Ошчимы, в очередной раз раздражая посетителей бара „Петров“, — глядите, каким замечательным портным был Дедора, — никаких следов шва». Он проводил воображаемую линию вокруг здорового плеча, и дети смотрели на него во все глаза, потом переводили взгляд на другое плечо — нелепую культю.



Когда на Балканах началась война, Николасу было двадцать пять. Когда его деревню сожгли, он и трое его друзей сели на лошадей и, захватив с собой еду и мешок с одеждой, покинули родные края. Они скакали весь день и всю ночь, а потом еще весь день, пока не оказались в Трикале. Там они вскочили на поезд до Афин. У Николаса был жар, он бредил, ему не хватало воздуха в прокуренном вагоне, и он рвался вылезти на крышу. В Греции они дали капитану корабля по наполеондору, чтобы он перевез их в Триест. К тому времени жар был у всех. Они спали в подвале заброшенной фабрики, ничего не делая, только пытаясь согреться. На швейцарской границе у них не должно быть ни малейших признаков болезни. Они провели в подвале шесть или семь дней, потеряв счет времени. Один из них едва не умер. Они спали обнявшись, чтобы согреться. И говорили об Америке Даниела Стоянова.

В поезде доктор осмотрел им глаза и позволил четверым друзьям пересечь границу. Они оказались во Франции. В Гавре они договорились с капитаном старого судна, перевозившего скот. Оно направлялось в Нью-Брансуик.

Двое из друзей Николаса умерли в пути. Один итальянец показал им, как нить кровь животных, чтобы сохранить силы. Это было на французском судне «Ла Сицилиана». Он до сих пор помнит его название, помнит, как они высадились на берег в Сент-Джоне и все подумали, до чего же просто он выглядит. До чего же проста Канада. Им надо было пройти полмили пешком до станции, где их должны были осмотреть. Они забрали то, что могло им понадобиться, из мешков тех двоих, что умерли, и направились в Канаду.

На корабле была такая грязь, что на них кишели вши. Пассажиры четвертого класса поставили свои вещи у уличных кранов возле уборных. Они разделись догола и встали один против другого, как будто смотрелись в зеркало. И начали стряхивать вшей и смывать грязь с тела тряпкой и холодной водой. Стоял конец ноября. Потом они оделись и вошли в здание таможни.

Паспорта у Николаса не было, и он не знал ни слова по-английски. Он показал свои десять наполеондоров, дабы объяснить, что не станет жить за чужой счет. Его пропустили. Он был в Верхней Америке.



Николас сел на поезд до Торонто, где жили многие его односельчане. Он не окажется среди чужих. Но там не было работы. Поэтому он сел на поезд, идущий на север, в Коппер-Клиф, недалеко от Садбери, и стал работать в македонской пекарне. Ему платили семь долларов в месяц с харчами и жильем. Полгода спустя он отправился в Су-Сент-Мари. Он почти не говорил по-английски и решил пойти в школу, работая ночами в другой македонской пекарне. Без языка он пропадет.

Школа была бесплатной. В его классе учились десятилетние детишки, ему же было двадцать шесть. Обычно он вставал в два ночи, замешивал тесто и до половины девятого пек хлеб. В девять он отправлялся в школу. Все учительницы были молодыми и очень добрыми. Пока он жил в Су, он видел переводческие сны — из-за свой одержимости английским. Деревья в этих снах меняли не только свои названия, но и облик и характер. Мужчины говорили фальцетом. Собаки, пробегая мимо, бесцеремонно обращались к нему на улицах.

Когда Николас вернулся в Торонто, ему не хватало одного: обрести голос в этом языке. Большинство эмигрантов учило английский по песням на пластинках или, пока не появилось звуковое кино, повторяя слова за актерами на сцене. Вошло в обычай выбирать одного актера, следить за ним на протяжении всей его карьеры, огорчаясь, если он получал небольшую роль, и как можно чаще посещать его спектакли — порой до десяти раз в сезон. Обычно к концу сезона в театрах «Попугай» и «Фокс» репликам актеров вторило громкое эхо — это греки, македонцы и финны с полусекундным опозданием повторяли их слова, совершенствуя свое произношение.

Это выводило актеров из себя, особенно если слова «Кто поставил в гостиную плиту, Кристин?», после которых зал взрывался аплодисментами, теперь повторяло не меньше семидесяти человек, отчего они теряли свою спонтанность. Когда любимец публики Уэйн Бернетт во время спектакля упал замертво, его роль исполнил мясник-сицилиец, досконально изучивший все реплики и мизансцены, и деньги за билеты не пришлось возвращать.

Некоторые актеры приобрели популярность, потому что говорили медленно. Огромным спросом пользовались унылые баллады и блюзы, в которых первая строчка повторялась по три раза. Приезжие избавлялись от своего акцента и приобретали местный американский выговор. К несчастью, в качестве примера для подражания Николас избрал Фатса Уоллера и начат выделять те звуки, которые обычно глотают, и те слова, которые обычно произносят вскользь, из-за этого он казался слишком нервным, или слишком угрюмым, или безнадежно влюбленным.

Когда он работал на мосту, его считали замкнутым. Он начинал говорить на новом языке, запинался и отходил. Он стал хранилищем тайн и воспоминаний. Он нес единственную ношу — уединение. Никто из тех, кто работал вместе с ним, его не знал. Этот человек, неловкий на людях, уходил, оставляя о себе очень странное впечатление, — вроде собачьих следов на заснеженной крыше дома.

* * *

«О-ох!» Вот что его разбудило — доктор, осматривающий его руку. «Ох!» Он проспал шесть часов. Коста был рядом. Николас заметил, что доктор разрезал покрывало монахини и его рубаху. Ему сказали, что каким-то образом он ухитрился вправить себе руку.

Он схватил покрывало и стал внимательно его разглядывать.

Женщина оставалась с ним до раннего утра, пока не спустился Коста, которому она сказала про руку, сказала, что надо вызвать доктора и что ей надо идти. Она говорила? Ну конечно. Какой у нее голос? Что еще о ней известно? Коста вспомнил черную юбку. Перед тем как уйти, Николас заглянул за стойку и нашел обрезки черной рясы, из которой она сделала себе юбку.



Когда он выходит из ресторана «Охридское озеро» на улицу, пейзаж после катастрофы на мосту кажется ему другим, уже не таким знакомым. Теперь Николас Темелков видит Парламент-стрит глазами женщины, которая, порывшись в его сумке с инструментами, пока он спал, нашла его большие ножницы для проволоки и укоротила черный подол своей рясы. Когда он выходит из ресторана «Охридское озеро» тем утром, он чувствует ее настроение. Он знает, что найдет ее.

Ухаживание в отсутствие предмета любви длится очень долго. В данном случае оно началось с его замечания о ее волосах или с ее почти беззвучного вопроса, когда он проваливался в сон с башни или моста. Грань сна и яви всегда страшила Николаса, поэтому он напивался перед сном, чтобы притупить ощущение панического страха, длившееся несколько секунд, когда его не слушались руки. Он лежал, понимая, что перед тем, как уснуть, испытает мгновенное падение, которого боялся больше всех своих полетов на мосту или любого задания, которое он выполнял для «Доминион бридж компани».

Пока падал, вспомнит он позже, он почувствовал протянутую к нему руку женщины, которая хочет узнать его имя.

Теперь он все время ощущает ее присутствие, они как близнецы. Их связывает не то, что он спас ей жизнь, а то, что последовало за этим. Полузабытая песенка по радио. Его бесцеремонность и беззастенчивые комплименты монахине относительно ее красоты. Потом он откинул голову назад, закрыл глаза и проспал слишком долго.



Через неделю он снова взбирается на грузовик, везущий огонь и гудрон, вспрыгивая туда вместе с другими людьми, и снова работает на мосту. Его рука зажила, и он перелетает с опоры D на опору С, не слушая историй об исчезнувшей монахине. Он висит на своих веревках, разглядывая стойки моста, медленно вращаясь в воздухе. Он знает панораму долины лучше любого инженера. Как птица. Лучше Эдмунда Берка, архитектора моста, или Харриса, лучше геодезистов, которые в 1912 году работали вслепую в зарослях кустарника. Панорама вращается вместе с ним, он парит в долгом безмолвном ухаживании, а отсутствие этой женщины заставляет всюду искать ее глазами.

Через год он откроет на скопленные деньги пекарню. Ослабит стопор карабина и спустится с моста свободным.

Искатель

~~~

Оказавшись в Торонто, Патрик Льюис почувствовал себя как моряк после долгого плавания. Его детство прошло в глуши, в маленьком городке Беллрок, стоявшем на реке, по которой сплавляли лес. Лесорубы глушили виски, хрипло перекрикивались, а весной оставляли местных жителей в непривычной тишине. Теперь, в двадцать один год, Патрик, как камень из пращи, вылетел из своей деревни и приземлился под высокими арками вокзала Юнион, чтобы начать жизнь сначала. У него не было ничего, если не считать небольшой суммы денег. В кармане у него лежал кусок полевого шпата, на который то и дело натыкались его пальцы, пока он ехал в поезде. В этом городе он был эмигрантом.

От детства у Патрика остались воспоминания о письмах, смерзшихся в почтовом ящике после метелей. Он помнил свою любовь к цветным предметам, ненависть к белизне, теплый бурый хлев, клубящийся в воздухе пар от дыхания скота, а кислый запах мочи и навоза он мог воскресить в памяти даже здесь, в сердце Торонто. Это запах витал в воздухе во время его грехопадения в стоге сена; рассерженная девушка дала ему затрещину, когда они, насытившись друг другом, испытали угрызения совести. Он помнил задубевшие на морозе выстиранные комбинезоны, которые он нес на кухню и сажал на стул, надеясь, что отец успеет их увидеть до того, как они, оттаяв, упадут на стол.

Потом лето. Мухи и комары. Он ныряет не в стог сена, а в глубокие темные воды реки и возвращается домой нагишом, лакомясь молодым ревенем, неся одежду под мышкой. Надкусываешь блестящую кожицу ревеня, переламываешь стебель и высасываешь сок. Кладешь крохотную ягоду малины на язык и осторожно давишь зубами. И замираешь в поле в жаркий день, потрясенный этим вкусом.

Теперь же в городе он казался незнакомцем даже самому себе, путь назад, к прошлому, был отрезан. Он увидел свое отражение в стекле телефонной будки. Провел руками по гладкому розовому мрамору колонн и вошел в ротонду. Этот вокзал был настоящим дворцом, а ниши и залы — целым городом внутри него. Здесь можно было побриться, поесть или почистить обувь.

Хорошо одетый мужчина с тремя чемоданами что-то кричал на чужом языке. Его глаза жгли всякого, кто поначалу принимал его крики на свой счет. Но слова предназначались или ангелам, чтобы те ему помогли, или демонам, чтобы те его оставили. Спустя два дня Патрик вернулся на вокзал забрать вещи из камеры хранения. Он снова увидел того же мужчину, но в другом костюме, так и не сумевшего выбраться из безопасной зоны, словно в шаге отсюда начинались зыбучие пески нового мира.

Патрик присел на скамью и, наблюдая за приливом и отливом толпы, ощутил клокотание жизни. Он громко произнес свое имя, и оно, отозвавшись глухим эхом, растаяло под высокими сводами вокзала Юнион. Никто не обернулся. Он был во чреве кита.

~~~

Когда в 1919 году миллионер Эмброуз Смолл исчез, то оказалось, что в полиции имеется его антропометрическая карта, составленная по методу Бертильона. Между 1889 и 1923 годами система идентификации Бертильона использовалась для розыска преступников и пропавших без вести. Его метод состоял в измерении определенных частей тела: длины и ширины головы, длины правого уха, длины левой ступни и среднего пальца левой руки, длины предплечья. По всей Северной Америке в домах, тюрьмах и моргах людям измеряли конечности и отсылали результаты в полицию Торонто. В ходе поисков более пяти тысяч человек выдавали себя за Эмброуза Смолла. Они утверждали, что потеряли память, что их похитили в упаковочном мешке, изуродовали, спрятали в расщелинах скал Скарборо, подвергли пыткам, раскормили, удалили все волосы, лишили памяти с помощью различных снадобий, изменили цвет кожи, превратили в женщину, изменили длину правого уха, что они оказались без гроша в кармане и в данный момент голодают — поэтому пришлите пятьсот долларов в Нельсон, Британская Колумбия, или в Уичите, Канзас, или в Корнербрук, Ньюфаундленд. Одна женщина из Гамильтона видела Эмброуза с перерезанной глоткой. Однажды утром она проснулась от ощущения крови на подушке, подняла глаза и увидела, что кто-то отпиливает ей голову. Тогда она сказала: «Я Эмброуз Смолл» — и снова проснулась. Другой привиделось, что она открыла сейф в здании Гранд-опера и обнаружила внутри, на документах, скорчившийся скелет.

Пресса хваталась за любую возможность.


ТАИНСТВЕННЫЙ ЧЕЛОВЕК С СЕВЕРА НАПОМИНАЕТ СМОЛЛА
«Стар», 27 мая 1921 года
В случае обнаружения дополнительных улик останки могут быть эксгумированы.



В ПОЛЕ БЛИЗ УИТБИ ОБНАРУЖЕН СКЕЛЕТ
«Телеграмм», 2 июня 1921 года
«Когда мы извлекли его из земли, мне пришло в голову, что это, вероятно, Эмброуз Смолл», — размышлял вечером того же дня временно исполняющий обязанности начальника полиции Джон Томас.



ДЕТЕКТИВ ИЗ АЙОВЫ УВЕРЕН, ЧТО НАШЕЛ ЭМБРОУЗА СМОЛЛА
«Мейл», 16 августа 1921 года
Джон Брофи, глава детективного агентства Брофи, Айова, уволенный с должности заместителя начальника полиции, заявляет, что у него под охраной содержится мужчина, которого он опознал как Э. Дж. Смолла. По словам Брофи, он может предоставить Смолла канадским властям, когда они будут готовы заплатить обещанное вознаграждение.
— Это Смолл, — заверил он.
Мужчина приходит в себя после огнестрельного ранения в шею, сотрясения мозга и легких повреждений. Обе ноги у него ампутированы выше колена.
— Вот что Смолл сказал мне после того, как опознал свою фотографию: «Помню только удар, а потом темноту и ужасную боль. Что было до того, как меня сюда доставили, я не помню. По-моему, я был в Омахе, это все».




Между 1910 и 1919 годами Эмброуз Смолл был шакалом делового мира Торонто. Проведя ряд махинаций с собственностью, он с нуля пробился в мир театрального менеджмента. В двадцать восемь лет он купил Гранд-опера в Торонто и затем начал скупать театры по всей провинции: в Сент-Катаринсе, Кингстоне, Арконе, Петролии, Питерборо и Парисе, Онтарио, — пока не прибрал к рукам всю театральную сеть. Он построил «Гранд» в Лондоне, Онтарио, — самый большой театр в Северной Америке, не считая «Ипподрома» Ши. Ему принадлежало девяносто шесть театров. Он стал играть на собачьих бегах и помешался на борзых.

Женившись на Терезе Корманн, он отдалился от своих сестер. Жена была ярой поборницей трезвости, и Смолл раз в неделю отдавал театр в ее распоряжение. Там она устраивала антиалкогольные шоу, на которые никто не ходил. «Бегите прочь от открытых дверей, — пел хор в почти пустом зале, — не заходите в мерзкий салун». В остальные дни ставили «Бен-Гура», «Шалунью Луизу», и зал был набит до отказа. В доме на Глен-роуд Смолл устраивал мерзкие вечеринки. Под утро девушки из кордебалета и живые павлины, пошатываясь, выходили за калитку и разбредались по улицам Роуздейла — шоферы богачей тактично, немного поотстав, следовали за ними на машинах.

В Парисе, Онтарио, он познакомился с актрисой по имени Клара Диккенс, и она стала его любовницей. Кларе был двадцать один год, Смоллу тридцать пять, и он очаровал ее своей разносторонностью. Он был лжецом. Безжалостным капиталистом. Кружащим над провинцией ястребом, который камнем падал на добычу, выхватывал лакомые куски и поедал прибыль в воздухе. Шакалом. Так называли его журналисты, а он, смеясь над ними, оплетал своих критиков паутиной и покупал их на корню. Он или подчинял себе людей, или они становились его врагами. Никаких соотечественников. Никаких пленных. В десятом веке, любил он повторять, борзая или сокол стоили не меньше человека.

Каждое утро он вставал и шел в свою контору в «Гранд-тиетр» на Аделейд-стрит. Он приходил туда по меньшей мере за час до того, как появлялся первый его служащий, и в одиночестве планировал свой день. Это время он любил больше всего. Он выстраивал сложные схемы, рассматривал предложения и встречные предложения, процентные ставки и предел возможностей своих соперников. Он брал авокадо, нарезал его на тонкие зеленые полумесяцы, садился за письменный стол, ел и размышлял. К тому времени как приходили его служащие, он, сидя за пустым столом, уже представлял себе все возможные сценарии. Спускался в парикмахерскую, садился в кресло, брился и делал маникюр. Его рабочий день был закончен. Механизм, запущенный Эмброузом Смоллом, начинал тикать по всему городу.

Со своей любовницей Кларой Диккенс он был любезен, щедр, очарователен. Она знала его с лучшей стороны, встречаясь с ним один-два раза в неделю. Увозила его с памятных всем вечеринок с павлинами. Они ездили на прогулки. Он покупал под разными именами гостиницы и дома по всей провинции Онтарио. «Я вор, — говорил он. — А все воры должны планировать бегство заранее». Названия городов и вымышленные имена хранились только в его памяти и больше нигде. Кларе казалось, что он покупал или потреблял все, что ему попадалось на глаза.

16 декабря 1919 года Эмброуз Смолл не пришел на деловую встречу. С его банковского счета исчез миллион долларов. Эмброуза либо убили, либо он без вести пропал. Его так и не нашли, ни живым ни мертвым.



В начале двадцатого века большинство криминальных расследований велось неспешно, с чувством собственного достоинства. Между тем преступники не теряли времени, они садились на поезда и пароходы. Арест доктора Криппена на борту океанского лайнера (где он читал «Просто четверо мужчин») стал возможным благодаря радиосвязи и был расценен публикой как проявление дурного вкуса. Но в деле Эмброуза Смолла было нечто сродни открытию сезона: возможность высказать недовольство состоянием мира. Дикий капитализм Смолла обнажил непримиримые противоречия между богатыми и страдающими от голода.

В первый год после исчезновения Смолла публика наблюдала за тем, как полицейские стараются его найти. Но когда у тех ничего не получилось и семья пообещала восемьдесят тысяч долларов тому, кто укажет местонахождение Смолла, публика взялась за дело сама.

Теперь его искали все, кому не лень. К 1921 году за четыре доллара в неделю можно было наняться в одну из многочисленных компаний «искателем» и, рыская по Торонто и небольшим городкам, доставлять подозрительные личности в полицию, где с них снимали мерки по методу Бертильона. Орды искателей напоминали отряды вербовщиков прежних лет, в стране одновременно действовало множество конкурирующих организаций, инвестирующих деньги в свой проект так же, как в добычу нефти или золота.



В 1924 году, перепробовав несколько занятий в Торонто, Патрик Льюис сделался искателем. Ни одно из найденных тел не соответствовало таблицам Бертильона, и на поиски миллионера были брошены толпы безработных. В те суровые времена любое упоминание о «нефтяном фонтане» или «забастовке» требовало незамедлительных действий. Поиски превратили тело миллионера в редкую монету, в пачку ценных бумаг.

Наибольший интерес вызвали у Патрика письма, переданные его семье полицией. Со временем ему удалось познакомиться с двумя сестрами Смолла, которых удивляло, что до сих нор никто не отнесся к этим письмам всерьез. Маньяки, медиумы, вымогатели, похитители — полиция и жена Смолла с презрением отвергли всех. Патрик был дружески принят сестрами Смолла в их доме на Изабелла-стрит. Лучше всех его знает Клара Диккенс, сказали они. Она была изумительной любовницей. Поговорите с Бриффой, он также думает, что она была идеальной женщиной для Эмброуза — не Тереза, его жена, та святая.

~~~

Патрик сел на поезд до Париса, Онтарио, и встретился с радиоактрисой Кларой Диккенс. Она стояла в прихожей рядом с матерью и заявила, что не будет говорить об Эмброузе Смолле. Утверждала, что с момента исчезновения его не видела. Он стоял и смотрел на нее. Она попросила его уйти.

В книгах он читал, как спасают женщин, которых понесли лошади, или тех, кто провалился под лед на замерзшем пруду. Клара Диккенс стояла на краю мира богатых. Говоря с ним, она слегка изогнулась перед зеркалом в холле, надевая сережку, не обращая на него внимания, он встретился глазами с ее отражением. Он был покорен — ее длинными белыми руками, нежными волосками сзади на шее, — как будто она, не оборачиваясь, выстрелила в него через плечо, смертельно ранив. «Изумительная любовница», «идеальная женщина».

А кем она еще была, кроме как любовницей Эмброуза Смолла? Она была одета на выход, в закрытое газовое платье с блестками, и напомнила ему стрекозу. Но в том, как она стояла к нему спиной, отказываясь поговорить по-человечески, что-то было.

Он вернулся на следующий день, и она открыла ему дверь в платье с закатанными рукавами. Руки были по локоть в муке.


— Я думал, ты богатая, — сказал он.
— С чего ты взял? Хочешь, чтобы я наняла тебя для поисков моего любимого?


Весь вечер и все утро Патрик пытался соблазнить Клару Диккенс, а на следующий день, когда он уже отчаялся, она соблазнила его. Когда он просматривал в местной библиотеке старые газетные вырезки об Эмброузе, вошла Клара. Он задремал над папками 1919 года, его щека неловко склонилась на плечо, как будто кто-то подкрался в тишине читального зала и сломал ему шею. Клара медленно вошла в библиотеку в белом платье и встала перед книжными полками.


— Я отвезу тебя в гостиницу.


Ее голос разбудил его. Она повернула стул к себе, села на него верхом, расставив ноги, наклонилась вперед и положила локти на спинку. Ее белое платье вобрало в себя весь солнечный свет в библиотеке. Ее смеющееся лицо вдруг напряглось. Протянув вперед длинную руку, она взяла одну из вырезок.


— Думаешь, что выйдешь на него через меня? Думаешь, он оставил на мне свою тень?


Он не мог ничего ей возразить, пораженный ее красотой. На нижнем веке у нее сверкала капелька воды, слеза от солнца, которой она не замечала.


— Пошли. Я отвезу тебя в гостиницу.


Он уже не помышлял об обольщении. Его измучил вчерашний ночной разговор у нее на крыльце, выходящем на Бродвей-стрит. Они волновались, их пылкие доводы звучали как дуэт. Обычно у него уходило несколько месяцев на то, чтобы с кем-то сблизиться, при малейшем намеке на отказ он поворачивался и уходил навсегда. Но он убеждал ее так горячо, что они до поздней лунной ночи просидели на крыльце, потешаясь над уловками других. Она не позволила ему целовать или обнимать ее стоя — вероятно, не хотела, чтобы их тела соприкасались.

Потом они шли под дождем вдоль Гранд-ривер к ее машине. Наверняка подарок Эмброуза, подумал он. Он так устал, что в нем не осталось ни изощренности, ни лукавства. А она не знала, что делать с его внезапной одержимостью. Она не торопясь отвезла его к гостинице «Арлингтон», и они сидели в ее машине.


— Завтра я пойду в библиотеку, — сказал он.
— Могу составить тебе компанию.


Прищелкнув языком, она кокетливо вздернула подбородок.

Было два ночи. Она сидела вполоборота к нему, сбросив туфли, одно колено рядом с рычагом коробки передач смотрело прямо на него. Она позволила поцеловать себя на прощание, и он несколько секунд сидел, глядя на ее лицо в узорах от уличных фонарей.

Он вышел, слишком сильно хлопнув дверью, и только через несколько шагов осознал, что звук был слишком громким. Он обернулся.


— Я не нарочно.
— Знаю.


Она сидела одна, очень тихо, с опущенной головой, и смотрела туда, где он только что сидел.


— Спокойной ночи.
— Спокойной ночи, Патрик.


Они вышли из библиотеки на яркий солнечный свет и сели в ее машину. Патрик нес с собой картонную коробку с заметками. Оба настолько устали, что по пути в гостиницу почти не разговаривали.

Его номер был залит ярким дневным светом, через открытое окно доносился уличный шум. Они заснули почти мгновенно, держась за руки.

Проснувшись, он ощутил на себе ее изучающий взгляд. Он мог различить только ее темное лицо и шею. Он чувствовал себя неловко из-за того, что уснул в одежде.


— Привет.
— Спой мне что-нибудь, — пробормотала она.
— Что?
— Я хочу, чтобы все было как положено. Ты умеешь петь?


Она улыбнулась, и он придвинулся ближе к ее мягкому телу.

После того как они занимались любовью, он подложил подушку себе под голову как можно ближе к Кларе и стал на нее смотреть. Проснувшись, он обнаружил, что она ушла, ее телефон не отвечал. Он вернулся в постель и вдохнул аромат оставшихся на подушке духов.

* * *


— Патрик, это ты?
— Да, Клара.
— У тебя странный голос.
— Я спал.
— Я отвезу тебя в одно место. Захвати что-нибудь выпить. И штопор. Я возьму еду. Мы там пробудем несколько дней.


Они ехали по извилистой дороге в Парис-Плейнс, мимо ущелий и табачных полей.


— Мы едем в один сельский дом.
— Эмброуза?
— Нет, моей подруги Элис. Я расскажу тебе о ней позже.
— У тебя и сейчас полно времени.
— Позже.


Они вошли в маленький дом с дровяной печью на кухне. По краю обоев там и сям были воткнуты птичьи перья. В алькове комнаты с окнами на три стороны стояла кровать. На полу лежал коврик. Мебели почти не было. Как в келье монахини. Подруги не будет пару дней, сказала Клара.

Позже ночью они, полуодетые, лежали на кровати под тремя окнами. Патрик любил спать один, в своем собственном мире, но с Кларой он лежал без сна, прижимая ее к себе. Ночью она медленно поворачивалась, словно какое-то существо на дне океана. Натягивала на себя в темноте все больше одежды. Она всегда мерзла ночью в этой морской комнате.


— Ты не спишь?
— Сколько времени? — спросила она.
— Еще ночь.
— А…
— Я люблю тебя. Ты когда-нибудь была влюблена? В кого-нибудь, кроме Эмброуза.
— Да.


Он был неприятно удивлен ее небрежным признанием.


— Когда мне было шестнадцать, я влюбилась в парня по имени Стамп[2] Джонс.
— Стамп!
— У него была проблема с именем.
— Еще бы!
— Спокойной ночи, Патрик. Я уже сплю.
— Эй!


Он встал и прошелся по дому, он был счастлив и свободен, как никогда. Клара крепко спала, слегка посапывая, надев для тепла одну из его рубашек. На ее лице блуждала улыбка. Как будто она подсмеивалась над ним. Ему захотелось добраться до Стампа Джонса и избить его до полусмерти. Шестнадцать! Где он был, когда ей было шестнадцать? Она была любовницей Смолла, любовницей Стампа и кого еще? В этот час он чувствовал, что околдован ее телом, что блуждает в лабиринте ее прошлого.

Минут десять Патрик смотрел в окно и наконец заметил тень на стекле — древесную лягушку. Он зажег керосиновую лампу и поднес ее ближе. Pseudacris triseriata. «Привет, дружок!» — шепнул он светло-зеленому пятнистому тельцу, висящему на стекле.


— Клара…
— Кто там?
— Эмброуз.


Любовь была для него чем-то вроде детства. Она позволила ему раскрепоститься, быть раскованным и не бояться показаться глупым.


— Что?!


Она мгновенно проснулась и смотрела на него так, будто он сошел с ума.


— Иди сюда, я хочу кое-что тебе показать.


Она посмотрела на окно, потом опять на Патрика, но промолчала.


— Он хочет, чтобы ты разделась.
— Патрик, сейчас три ночи, пора спать. Ты должен искать моего любимого. — (Любимого! Он усмехнулся.) — Ты хочешь снова заняться любовью, да?
— Там древесная лягушка!
— Древесные лягушки любят гулять при лунном свете.
— Да, но они выходят только днем. Он хочет видеть твою грудь, твой живот.
— Это что, какой-то большевистский обычай?


Она расстегнула рубашку и встала между ним и стеклом.


— Завтра ночью он, наверно, приведет своих собратьев, чтобы на тебя посмотреть. Иногда их называют колокольными лягушками. Возбудившись, они издают звуки, похожие на колокольный звон. А бывает, лают, как собаки.


Она наклонилась и, прижавшись к стеклу губами, поцеловала зеленый живот.


— Привет, Эмброуз, — шепнула она. — Как поживаешь?


Обняв сзади, Патрик взял ее за грудь.


— Выходи за меня…


И залаял.


— Однажды, очень скоро, я уеду.
— К Эмброузу.
— Да… Я знаю, что он жив.
— Боюсь, мы больше не увидимся.
— Продолжай, Патрик, но в тебе нет сожаления.
— Странное слово. Оно предполагает какие-то перемены к лучшему в самом себе.
— Молчи. Иди сюда…


Он встретился с Эмброузом во сне. У дверей тот сказал: «Эта серая фигура приросла к моему телу, Патрик. Отрежь ее». Они были старыми друзьями. У Патрика с собой был только перочинный нож. Он раскрыл его и отвел Эмброуза в холл, под единственную лампу у металлических лифтов. Теперь он мог лучше рассмотреть эту штуку. К его другу был пришит серый павлин. Патрик начал его отрезать.

Эмброуз стоял спокойно. Казалось, ему совсем не больно. Патрик добрался до лодыжек, и с последним взмахом ножа павлин отвалился. Он лежал на полу, словно неубранная груда пыли. Они вернулись к дверям, пожали друг другу руки и расстались. Проваливаясь сквозь последние конструкции своего сна, Патрик услышал новости об убийстве Смолла: его разрезали вдоль на две части.


— В чем дело?
— Тебе что-то снилось?
— Не знаю. А почему ты спрашиваешь?
— Ты дергался.
— Гм… Как я дергался?
— Ну, знаешь, вроде собаки, спящей перед камином.
— Быть может, я охотился на кролика.




Они сидели на полу, в углу, прислонившись к стене, ее рот был на его соске, рука медленно поглаживала член. Отточенное мастерство, все его тело заключено здесь, как корабль в бутылке. Сейчас я кончу. Кончай мне в рот. Она наклонилась вперед, его пальцы вцепились ей в волосы, похожие на рваный шелк, и он, исчезнув в ней, изверг семя. Согнутым пальцем она показала себе на рот, а он, нагнувшись, припал к ее губам и втянул в себя белую субстанцию. Так они передавали ее друг другу до тех пор, пока та не исчезла совсем, пока они уже не могли сказать, у кого она путешествует где-то в теле, как пропавшая планета.

На следующий день они ехали по проселочным дорогам в ее машине. Он смотрел на Клару, пока она рассказывала о швейной фабрике Уиллера, где работал ее отец, о заводе Мидьюза у железной дороги.


— Это тур по моей подростковой жизни, Патрик. Я покажу тебе, где меня едва не соблазнили.
— Решающие годы.
— Да.


Ему нравился эротизм ее жизни, нравилось знать, где она сидела в классе, ее любимую марку карандашей в девятилетнем возрасте. Его душа наполнялась подробностями. Однажды Клара сказала: «Когда я нахожусь с мужчиной в дружеских отношениях, единственный способ узнать его лучше — это с ним переспать». Секс был естественным продолжением любопытства. В те дни он понял, что его интересует лишь она: ее детство, ее работа на радио, ландшафт, в котором она выросла. Ему уже не нужен был Смолл, нужно было изгнать его из мыслей Клары.

Шел дождь, и они остались сидеть в машине. Клара опустила окно.


— Вот здесь я закапывала свой завтрак.


Вынув из кармана платок, она смочила его угол языком.


— Ты испачкался, — сказала она, вытирая ему лоб.


Все эти жесты отменяли место, страну, все на свете. Он почувствовал, что пора возвращаться к действительности.


— Расскажи мне что-нибудь про Эмброуза.
— Когда он лежал, его голос становился тихим и рассудительным.
— Что еще?
— Мы обычно трахались с ним на «Каюге».
— На дневном пароме? Господи, неужели на «Каюге»?


Он понемногу вытягивал из нее историю со Смоллом, как занозу из женской ладони. Клара неизменно его шокировала.


— Будет ли простительно сказать, что я осталась с ним, потому что он купил мне рояль?
— О чем ты мне рассказываешь?
— Я любила рояль. С ним я могла забыться. Избавиться от суеты, найти уединение.
У Эмброуза были деньги, игра на скачках, он всегда побеждал. А у меня — моя работа на радио и рояль. В некоторые вещи лучше не вникать, иначе сойдешь с ума. Как ты считаешь?
— Я не знаю.
— Иногда я спала, к примеру, с его другом Бриффой. Воздух вокруг него был полон возможностей.
— Мне нравится такой воздух.
— Бриффа был очарователен. Европейская вежливость, намек на брутальность, счастливый брак. Мне он нравился, потому что был выбрит с головы до ног и привлекал к себе внимание. Он был театральным художником. У него был свой взгляд на вещи, и это само по себе прекрасный афродизиак. У Эмброуза его не было. Но он собирал вокруг себя таких людей, как Бриффа. Никто другой не стал бы иметь с ними дела, не говоря уже о том, чтобы дать им работу. Это была борьба — Смолл со своими друзьями против всех. Эмброуз вел осаду, крушил остатки богатых семей, у которых дела были совсем плохи.
— Да, а ты была пианисткой.
— Да, пианисткой, музыкальной интерлюдией, дневным романсом.





— Он первый трахнул меня в задницу.


Потрясенный Патрик неподвижно лежал рядом с ней в полуденном свете дня. Он не мог говорить о своем прошлом так спокойно, как она. Не любил вспоминать о любовных отношениях и старался о них не думать. Он мог открыть правду о своем прошлом, только отвечая на конкретный вопрос. Обычно его выручала привычка к неопределенности.

Внутри его была стена, за которую никто не мог проникнуть. Даже Клара, считавшая, что это его испортило. Крошечный камешек, проглоченный много лет тому назад, рос вместе с ним, и он носил его с собой, потому что был не в силах от него избавиться. Причины, по которым он прятал этот камень, возможно, уже давно исчезли сами собой… Патрик и его ничтожный камешек, проникший в него в неподходящее время его жизни. Тогда этот камешек страха был крошечным. В семь или двенадцать лет Патрик мог бы с легкостью от него избавиться, просто выплюнуть его и идти вперед, забыв о нем на следующем перекрестке.

Вот как мы устроены.


— У тебя есть друзья, Патрик?
— Нет. Только ты.
— Завтра приедет Элис.
— И нам придется уехать.
— Нет, мы можем остаться. Она тебе понравится. Но потом я оставлю тебя.
— Ради Эмброуза.
— Да, ради Эмброуза. И ты не должен следовать за мной.
— Мне трудно будет тебя забыть.
— Не беспокойся, Патрик. Люди взаимозаменяемы. Одни приходят на смену другим.




Интересно, не захотелось ли ему поначалу украсть ее не потому, что она была Кларой, а потому что она принадлежала врагу? Но теперь важна была она сама. Дочь мастера со швейной фабрики Уиллера, которая вселилась в него, как дух, подчинив себе его внутреннюю природу. Она была любовницей Эмброуза Смолла, была вовлечена в неторопливый, осмотрительный круг богатых. И вероятно, выучила хитрые правила, которые усваиваешь вместе с их дарами.

Она расхохоталась, волосы у нее на висках еще не высохли после близости. Внезапно он почувствовал, что тоже покрылся влагой. Обнимая ее, он все еще не понимал, кто она такая.

~~~

После полуночи Клара подходит сзади к своей подруге Элис, снимает шаль с ее плеч и повязывает себе на голову. Патрик пристально смотрит на Клару — на ее фигуру, блики света на ее лице, короткие волосы. Следуй за мной, могла бы она сказать, и он превратился бы в одну из Гадаринских свиней.[3]


— Я не рассказывала тебе, — Клара смеется, — как я помогала отцу брить собак? Это чистая правда. Мой отец любил охотиться. У него было четыре гончих, имен у них не было — они так часто исчезали, что мы употребляли номера. Летом охотники воруют друг у друга собак, и мой отец всегда опасался кражи. Тогда мы поехали к самому плохому парикмахеру в Парисе и попросили его остричь собак. Его всегда это очень оскорбляло, хотя других дел у него почти не было.
Я сидела в парикмахерском кресле и держала на коленях собаку, пока ее стригли, а потом мы отправились домой с голыми собаками. Дома мой отец взял безопасную бритву и чисто выбрил им грудную клетку. Потом мы помыли их из шланга и оставили сохнуть на солнце. После ланча отец аккуратно написал тремя разными цветами на их боках «ДИККЕНС 1», «ДИККЕНС 2» и «ДИККЕНС 3». Мне было позволено написать имя последней собаки. Нам пришлось держать их, пока краска не высохнет как следует. Я написала «ДИККЕНС 4».
Это было мое любимое время. Весь день мы говорили о том, в чем я ничего не смыслила. О растениях, вкусе вина. Отец ясно объяснил мне, откуда берутся дети. Я думала, надо взять арбузное семечко, положить между двумя кусочками хлеба и щедро запить водой. Я думала, мои родители так и общаются между собой, когда остаются одни. Мы разговаривали и с собаками, которых, кажется, смущало, что они стали такими тощими и голыми. Порой мне казалось, что у меня просто четверо детей. Чудесные времена. Потом отец умер от удара, когда мне было шестнадцать. Пропади все пропадом.
— Да, — произносит Патрик, — мой отец тоже… Мой отец был волшебником. Бревна у него вылетали прямо из воды.
— И что с ним случилось?
— Он погиб, устанавливая заряды в шахте, где добывали полевой шпат. Компания хотела проникнуть слишком глубоко, и над ним обрушилась порода. Не из-за взрыва.
Просто его завалило. Он погребен в полевом шпате. Я даже толком не знаю, что это такое. Он применяется везде — при изготовлении фарфора, керамики, в инкрустированных столешницах, даже в искусственных зубах. Там я его потерял.
— За праведных отцов, — провозглашает Элис, поднимая стакан.


Беседа снова возвращается к детству, но подруга Клары Элис выхватывает только детали настоящего, чтобы их отпраздновать. Кажется, что у нее нет прошлого, нет предков, как у тех изваяний с замотанными головами, которые символизируют неоткрытые реки.

Всю ночь, пока они говорят, на небе и в полях собирается летняя гроза. Патрика ошеломляет ночная кухня с этими двумя актрисами. Клара и Элис изображают разных людей, передразнивают их манеру говорить, не замечая, как летит время. Патрик неожиданно для себя играет роль аудитории. Они показывают, как мужчины курят. Обсуждают, как женщины смеются, — хрипло, печально, подобострастно. Он в комнате, наполненной разным смехом, переводит взгляд с Клары, живой, сексуальной, даже когда она потягивается, на бледную, сдержанную Элис. «Мой бледнолицый друг», — называет ее Клара.

В три ночи вдали грохочет гром. Патрик безуспешно борется со сном. Он говорит «спокойной ночи» и уходит на диван, закрыв дверь на кухню.

Женщины продолжают говорить и смеяться, вдали сверкает вспышка молнии. Приблизительно через час они говорят друг другу: «Давай узнаем его тайны».



В темноте деревенского дома Клара с Элис приближаются к постели Патрика. В руках у них свечи и большой рулон бумаги. Они перешептываются. Откидывают зеленое одеяло с его лица. Этого достаточно. Свечи ставят на прямую спинку стула. Отрезав кусок бумаги портновскими ножницами, женщины прикрепляют его булавками к полу. Они начинают рисовать, старательно и быстро, словно копируя секретный чертеж в чужой стране. Их занятие столь же незаконно. Они подкрались к спящему мужчине, чтобы глубокой ночью нарисовать его портрет и посмотреть, какие тайны он им откроет.

Патрик спит, и некоторое время они работают вместе над листом бумаги, который время от времени рвется под карандашом. Они часто проделывали этот трюк друг с другом, рисовали портрет души — из головы сочится пурпур или желтизна, аура ревности и желания. Под одеялом очертания его тела размыты, и они рисуют то, что им известно или о чем они могут догадаться. Стоя на коленях на полу, они рисуют цветными карандашами, их волосы поблескивают в сиянии свеч. Гнев, честность, заблуждения. Одна из них идет дорогой озарения, другая следует за ней, дополняет фразу, придаст уверенность жесту.

Настенная живопись. Желтый свет мерцает на лице Патрика, лежащем на диванной подушке, на фигурах двух женщин, тайно рисующих ночью, склонивших головы, словно они вытаскивают что-то из реки. Одна откинулась назад, потягиваясь, тогда как другая изучает портрет.


— Мы ведьмы? — спрашивает Элис.


Клара разражается смехом. Она стонет, словно привидение в поисках замочной скважины. Хлопает ладонями но хлипким стенам, а потом, громко фыркнув, вытаскивает Элис в ночь. Они скатываются с деревянных ступеней, Клара что-то невнятно бормочет, они валяются в лунном свете по цветам и траве и вдруг вскакивают, почувствовав на коже капли дождя, хлынувшего из жарких густых облаков и слившегося с раскатами грома над темным полем, он влажно шелестит на их юбках и вытянутых руках, смывая возбуждение.

Дождь проникает сквозь тонкую ткань их одежды. Элис откидывает назад мокрые волосы. Внезапная вспышка молнии, и Клара видит, как Элис непроизвольно рвется ввысь, сорвав с себя рубашку, чтобы всем телом встретить дождь, потом темнота, потом еще одна короткая вспышка молнии высвечивает, как они, взявшись за руки и откинувшись назад, кружатся вокруг березы под дождем.

Они в экстазе бредут в темноте. Луна скрыта тучами. Но скромный луноцвет, подобно компасу, точно указывает, где сейчас луна, чтобы они могли выть на ее отсутствие.

* * *

Ранним утром он тихо ходит по дому. Поднявшись по лестнице, смотрит в круглое окошко на поля. Ночью Патрик чувствовал, как ветер сотрясает этот хлипкий домик. Теперь здесь царит странный мир: трава и деревья в белом утреннем свете, две женщины спят. Вчера они бегали по дому, бросая друг в друга кусками ревеня, — услышав безудержный смех, он поспешил на шум и застал их на поле сражения. Элис согнулась пополам, по ее щекам текли слезы, а Клара, увидев, как он входит в кухню, внезапно присмирела.

В доме тихо, только скрип половиц под ногами. Патрик заглядывает в спальню. Они спят обнявшись, не замечая дневного света, наполнившего комнату. Он трогает Элис Галл за локоть, и она убирает руку. Он прикасается к ее ладони, и полусонная Элис инстинктивно сжимает его пальцы.


— Привет.
— Я скоро уезжаю, — говорит он. — Поезд.
— Ммм… Мы сделали тебе подарок ночью.
— Да?
— Она тебе объяснит.


Элис осторожно потягивается, стараясь не потревожить Клару.


— Брось мне рубашку. Я позавтракаю вместе с тобой.


На кухне Патрик режет пополам грейпфрут и протягивает половинку Элис. Та отрицательно качает головой. Она сидит на табуретке в длинной розовой рубашке и смотрит, как он уверенно двигается по ее кухне. Замечает, что он старается держаться как можно незаметнее. Когда он спрашивает, где лежат ложки или лопаточка, она молча указывает на нужные ящики.

Патрик не из тех, кто любит поболтать за завтраком, и через пятнадцать минут он готов идти. Провожая его до двери, она держит его за руку. Он вдруг ее целует слишком близко к глазу.


— Передай ей от меня поцелуй.
— Передам.
— Скажи, что мы увидимся вечером в гостинице.
— Хорошо.


Она плотно закрывает дверь и смотрит в окно, как он шагает к станции, перемещаясь из одной оконной рамы в другую.

Она снова ложится в кровать, где спит Клара, обнимает ее, стараясь вернуть потерянное тепло, и благословляет сонную гавань понедельничного утра.



Его мысли остаются с ними, как отпечаток его руки на их сонной плоти. Вагонное окно холодит щеку. Тоскуя по Кларе, он думает об Элис, которой он не замечал раньше, как будто Элис, к которой прикоснулась Клара, возникла из небытия, словно в сказке.

* * *

Вечером в гостинице «Арлингтон» Патрик изучает большой портрет, который Клара прикрепила к двери. Он вышел хорошо, говорит ему Клара, его душа податлива. Он ей не верит. Разве только его душа раскрывается во сне, разве только сон каким-то образом соединяет противоречивые черты его характера. Ему нравится близость между двумя женщинами, нравится, что они приписывают ему беззащитность.


— Что ты о ней думаешь?
— Она мне нравится.
— Она великая актриса.
— На радио?
— Нет, на сцене.
— Лучше тебя?
— В тысячу раз.
— Да, она мне нравится.


Позже он станет думать о тех минутах, когда он спал, а они вошли со свечами в темную комнату. Явление волшебниц. Вспоминая этот эпизод, он, как никогда, ощущает свою общность с ними. Патрик и две женщины. Предчувствие Нового Мира. Юдифь и Олоферн. Святой Иероним и Лев. Патрик и Две Женщины. Ему нравится эта живая картина, пусть даже он отсутствовал на церемонии, потому что спал.



Иногда, оставшись в одиночестве, Патрик завязывает себе глаза и движется по комнате, сначала медленно, затем все быстрее, пока не достигает в этом занятии необыкновенного совершенства. Он гордо расхаживает по комнате, ловко обходя абажуры и ныряя под висячие растения, даже бегает и прыгает вслепую через низкие столики.

Патрик с Кларой говорят всю ночь, имя Эмброуза то и дело звучит в разговоре, как стук капели. Всю ночь они говорят о ее намерении соединиться со своим «любимым», звук его имени для Патрика как яд, как слово «никотин». Она уедет завтра. Она не скажет ему, где находится Смолл. Она требует, чтобы он не пытался следовать за ней, когда они окажутся в Торонто, чтобы посадить ее на поезд. Патрик чувствует, что почти ничего не знает о жизни Клары. Он продолжает находить и терять ее черты, как будто открывает ящик и обнаруживает там очередную маску.

В это последнее утро они сидят, полуодетые, в постели. Всю ночь они проговорили, и он чувствует себя немым против мощи невидимого врага, неспособным отговорить Клару от поездки к Эмброузу. Он хочет показать ей свой трюк, вынимает длинный шелковый шарф из рукава ее пальто, складывает его и завязывает им глаза.

Он сажает Клару на кровать и просит не двигаться. Потом начинает ходить по комнате, сначала с вытянутыми руками, потом опускает их, бросается вперед, замирая в дюйме от окна, резко опускает голову у книжных полок. Он носится по комнате то по прямой, то зигзагами, словно обладает способностями летучей мыши. Прыгнув на кровать, он приходит в восторг от ее пронзительного крика. Он восхитителен. Он великолепен, думает она.

Во время своих передвижений он бормочет: «Видишь этот поднос?» — он подбрасывает его вверх и ловит. «А эту яичную скорлупу на полу я раздавлю, как кости Стампа Джонса. Ты такая красивая, Клара. Я никогда не ослепну. Я хочу каждую ночь засыпать, глядя на твое лицо. Мне мало только дотрагиваться до тебя, вдыхать твой запах». Он бросает яблоко ей на колени, срывает листок с календаря. «Я тренировался несколько ночей, пока ты спала». Он прыгает вперед, откусывает яблоко, жует и продолжает говорить.

В конце концов ей это надоедает. Она слезает с кровати и, встав на ковер в углу, зажимает ладонями уши, чтобы не слышать его нежностей. Ее локти торчат в стороны. Он движется по комнате, почти в исступлении выкрикивая слова любви. Она по-прежнему слышит его, тогда она еще сильнее прижимает ладони к ушам и закрывает глаза. Она чувствует, что пол качается под ней, чувствует, что она окружена, подавлена его вращением. Внезапно на нее обрушивается мощный удар, его левая рука врезается ей в голову, сбивая с ног.

Упав на колени, она ошеломленно обводит глазами комнату. Патрик, схватив простыню, прикладывает ее к лицу. Он шмыгает носом, на простыню течет кровь. Сползшая с глаз повязка похожа на воротник. Он поднимает на Клару глаза и, словно не видя ее, вновь утыкается в простыню, продолжая истекать кровью.


— Ты сошла с места. Я же просил тебя не двигаться. А ты не послушала.


От боли и дурноты Клара не может подняться. Она понимает, что если попробует встать, то снова упадет. И остается сидеть на полу. Патрик, нагнувшись, рассматривает простыню.

Вот это и называется человеческий фактор, думает он.

~~~

Патрик провел всю жизнь рядом с книгами и их простыми историями. Авторы снабжали своих героев ясными мотивами. Бурные события вырывали действующих лиц из нищеты. В конце каждой книги все завещания были исправлены и все любовные истории завершены. Даже отвергнутый любовник признавал, что конфликт исчерпан.

После отъезда Клары Патрик, словно одержимый, моет свою комнату на Куин-стрит. Мыло пенится в ведре, швабра соскребает недельную пыль. Потом он сидит в единственном сухом углу, куда заранее положил сигареты, и курит «Рокси», стряхивая пепел в стоящее рядом ведро. В комнате пахнет больницей. Мебель — стол, стул и клетка с игуаной — сложена на кровати в конце комнаты, выходящем на улицу.

Иногда он оставляет в этом углу книгу. Он уже вдохнул запах ее страниц, ощутил рукой неровность шрифта. Теперь он может проглотить ее, как буханку хлеба. Он стряхивает с руки пепел сигареты и открывает «Диких гусей». «Об этом прямо никто не говорил, но вся семья ждала Калеба Гейра. Ждал даже Линд Арчер, новый школьный учитель, который этим утром проделал весь путь от Желтой Почты с почтальоном-индейцем и, следовательно, проголодался. — Клара вытирает лоб носовым платком. — Казалось, кресло-качалка скрипело: „Калеб! Калеб! Калеб!“ — Это слегка развлекало учителя». — Клара прислушивается к коже, покрывающей сердце Патрика.

Он кормит игуану, держа вику в дюйме от безучастного рта. На застывшей мордочке движется только скользящее вниз веко. Животное с другой планеты. Он касается ее челюсти цветком. В окно он видит, как в синем торонтском небе появляются люди, медленно передвигаясь в воздухе, подпирая его. Вокруг него витают фрагменты Клары.

Поцелуй на вокзале Юнион, ее рот полуоткрыт.