— Ты откуда тут взялся? — слабо спросила она, смутно понимая, что сказать надо бы что-нибудь совсем другое. — Ты меня нашел?..
— Ну что ты, — иронически ответил юноша, не задумываясь. — Сама видишь: до сих пор ищу.
В этот момент к Тереске снова вернулось ощущение реальности. Она вдруг сообразила, как она выглядит, и ей стало плохо при мысли о том, какое впечатление она должна была произвести на своего долгожданного гостя. Нет, не так она представляла себе момент встречи!
Мысль о том, что она должна теперь сделать, окончательно ее заморочила. Нужно немедленно умыться, одеться, причесаться, пригласить его куда-нибудь, чтобы он переждал все эти процедуры, стереть как-нибудь первое, такое ужасное впечатление, выдавить из себя какие-нибудь умные мысли, вообще принять его как следует, побороть в душе эту нервную дрожь и перестать стучать зубами… От такого количества первоочередных дел Тереска окончательно потеряла голову.
— Пошли, — сказала она поспешно. — Пошли в дом!
Она повернулась, перелезла через дрова и, не выпуская при этом из рук топора, решительно направилась к черному ходу, ведущему в кухню. Ее беспокойное счастье, поколебавшись, последовало за ней, от души протестуя:
— Да зачем же в дом-то, Господи, давай останемся в саду, ведь такая хорошая погода, что ты вытворяешь… Ты же со мной даже не поздоровалась.
До Терески по-прежнему ничего не доходило. Не оглядываясь, она вошла в дом, взбежала по лестнице и открыла дверь в свою комнату. И тут только до нее дошло, что она оставила после себя, когда выбегала рубить дрова.
«Святые угодники!!» — в ужасе подумала Тереска.
На секунду она застыла в полуоткрытых дверях, потом резко попятилась и изо всех сил наступила каблуком на ногу юноше, который оказался в этот момент у нее за спиной. Насмешливая улыбка в мгновение ока пропала с его прекрасного лица. С невнятным хрипом он схватился за поврежденную конечность, собрав всю волю, чтобы не запрыгать на другой ноге. Тереска до смерти перепугалась.
— Боже! — трагически крикнула она. — Ради Бога, извини! Откуда я знала, что ты тут!
— Ничего, ничего, — неразборчиво буркнул юноша. — Ясное дело, ты меня до сих пор не заметила…
Смысл его слов до Терески снова не дошел. У нее не было времени обращать внимания на такие мелочи. Она пыталась немедленно что-то сделать, как-нибудь ему помочь, куда-нибудь его посадить, причем в этих попытках ей страшно мешал судорожно сжатый в руках топор. Молодой человек вырвал у нее руку, за которую она пыталась тащить его по лестнице, и сел на ступеньку.
— Оставь меня в покое, — сказал он довольно невежливым тоном. — Я подожду здесь, пока ты не управишься со своими странными обязанностями и не найдешь для меня свободную минутку. Может быть, мне удастся избежать ампутации ноги этим страшным инструментом. Поторопись, пожалуйста, потому что у меня довольно мало времени.
Тереска, не говоря ни слова, влетела в свою комнату. Топор она положила на стол. «За каким чертом я вообще его сюда принесла?» — мелькнула у нее в голове первая разумная мысль. Не вдаваясь в подробный анализ своих действий, она сорвала с вешалки платье, схватила туфли и выскочила в ванную.
— Сейчас вернусь! — крикнула она на бегу. — Подожди минутку!
В ванной Тереска посмотрела в зеркало и почувствовала, как щеки запылали от стыда. Кроме пятен, потеков и разных мазков по всему лицу, под носом у нее неизвестно почему красовались самые настоящие роскошные усы. Нос светился ослепительным красным светом. Связанные чулком волосы образовали на середине какой-то странный проборчик, который был ей исключительно не к лицу. Преодолевая внезапную слабость в коленках, она отвернула кран над ванной, схватила мыло с маленького неудобного умывальника и резко повернулась к ванне, где свобода движений была больше. Мыло выскользнуло из рук и упало в унитаз.
«Ну все, конец…» — подумала Тереска в отчаянии.
Она мгновенно вспомнила, что во всем доме нет другого мыла, что за вчерашнюю стирку извели весь стиральный порошок и остатки мыльных хлопьев, поэтому все, что ей остается, — это чистящий порошок для кастрюль и щелок для мытья полов в подвале. Кроме того, за порошком и щелоком пришлось бы снова спускаться в кухню и снова в таком виде проходить мимо НЕГО…
Тереска долго стояла на коленях возле унитаза, как воплощение отчаяния, вглядываясь трагическим взором в лежащее глубоко на дне сифона мыло. Потом у нее мелькнуло в голове, что спасения нет, что ей не суждено умыться до завтрашнего дня, что завтра в этом виде ей придется выходить на улицу и идти за мылом в магазин или в киоск… Тогда она со страшной решимостью закрыла глаза, сунула руку в унитаз и выловила мыло.
«Вот невезуха, — думала она в отчаянии, причесываясь и пудря сияющий нос. — Невезуха чертова!! Ну почему все всегда получается, а тут все из рук летит? Господи, что же это за наказание, неужели мне всегда придется перед ним выглядеть такой кретинкой?»
Тереска была в полубреду от волнения: она одновременно была райски счастлива и немыслимо разочарована, сердце у нее билось, она страшно спешила и пыталась преодолеть внезапную слабость в руках и ногах… Она уронила крем для загара, сбросила с полки бутылочку с очищенным бензином, которая разбилась у нее под ногами, скинула в ванну кружки для умывания и зубные щетки. Меняя туфли, она заметила, что ноги у нее постыдно грязные. Пришлось их вымыть. Время неумолимо летело, а вонь разлитого бензина пронизала все вокруг.
— Богусь, я прошу прощения, — сказала она сокрушенно, выходя наконец из ванной. — Наверное, меня очень долго не было, но мне пришлось умыться. Как ты себя чувствуешь?
Богусь сидел на ступеньке, держась за ногу с непроницаемым выражением лица. Он посмотрел на Тереску и потянул носом.
— Духи у тебя, надо признать, оригинальные, — критически заметил он, слегка сморщив нос. — Должен сказать, что в гостях время банально не проведешь. Жаль, что мне пора уже идти.
Нога у него почти перестала болеть, но он был сердит на Тереску. Он зашел к ней только на минутку, так, от нечего делать, воспользовавшись тем, что оказался в этом районе. Ему было все-таки интересно, в какой мере она его помнит. Вся эта кутерьма страшно его разозлила, тем более что вечером он собирался танцевать…
Он встал со ступенек и попробовал ступить на ногу. Вроде бы все в порядке.
— Жаль, что мне пора идти, — повторил он с вежливым сожалением.
Тереска только теперь поняла, что он говорит. У нее перехватило дыхание.
— Как это? Почему? — спросила она сдавленным голосом. — Ведь ты только что пришел! Давай спустимся вниз, я тебе покажу сад. Ты мне еще не рассказал, как там дела с твоей учебой. Тебя приняли?
Богусь стал спускаться с лестницы.
— Еще не знаю, может быть, придется ехать во Вроцлав, потому что в Варшаве с этим сложности — мест не хватает. Я пытаюсь все устроить, но не знаю, смогу ли.
Тереска спускалась за ним следом, и ноги у нее подкашивались.
— Я бензин разлила, — сказала она ни к селу ни к городу. — С полки все попадало. Пойдем в сад. А когда ты узнаешь? — В животе у нее похолодело, и что-то душило за горло. Он только что пришел, а уже уходит… Нет, дело не в этом. Вроцлав… Ему придется уехать во Вроцлав?! Это ужасно!
— Не знаю, на днях, наверное, все решится, — ответил Богусь и посмотрел на часы.
— У меня есть фотографии, — поспешно сказала Тереска. — Те, с турбазы, они уже готовы. Хочешь посмотреть? Я сейчас принесу!
— Не сейчас, — решительно ответил Богусь. — В следующий раз. Я очень спешу, заглянул только на минутку, чтобы тебя найти. Я так и подумал, что ты должна была уже приехать, потому что на носу учебный год.
— А насчет Вроцлава… Ты мне расскажешь? Когда узнаешь?
— Конечно, расскажу. Ну, попрощайся со мной, что ли, раз уж поздороваться не вышло.
Он слегка обнял Тереску и коснулся губами ее щеки, после чего немедленно ее оттолкнул, потому что бензиновая вонь накинулась на него с удвоенной силой. Тереска побледнела от счастья, все мысли разом выветрились у нее из головы, она попыталась что-то сказать, но дар речи у нее надолго пропал. Богусь внимательно ее оглядел.
— А ты неплохо выглядишь, — милостиво признал он. — Хотя я должен сказать, что мне не нравятся женщины au naturel
[1]. Мне нравятся женщины хорошо упакованные, со сделанным лицом. Ciao, ragazza
[2], я тебя на время покидаю. Есть тут какой-нибудь другой выход или надо пробираться через эту лесопилку?
Еще чуть-чуть — и Тереска в качестве единственного выхода показала бы ему на окно. Она совершила подвиг, достойный Геракла, и открыла ему парадную дверь.
— Когда ты снова придешь? — спросила она голосом, в котором, невзирая на ее старания, звучала страстная мольба. — Чтобы мне не пришлось снова…
Она чуть было не договорила «так безнадежно ждать», но каким-то чудом удержалась.
— … переодеваться в последний момент, — докончила она, чувствуя, что и эти слова тут не к месту. Ей стало не по себе.
— Не знаю, может быть, на следующей неделе, — ответил Богусь рассеянно, идя к калитке. — После первого. Может быть, потом сориентируюсь, как у меня дела, и приглашу тебя куда-нибудь на мороженое. Номер найду в телефонном справочнике.
— Так я же тебе дала мой номер телефона!
— Я где-то потерял записную книжку. Ничего страшного. Ну, до свидания, моя милая!
Он удалился, а Тереска так и застыла у калитки. На углу улицы Богусь обернулся и помахал ей рукой.
«Совершенно зеленая, — думал он снисходительно, идя к автобусной остановке. — Неотесанная соплячка и немного истеричная. Кабы не глаза и такая фигура, ноги бы моей там больше не было…»
«Моя милая… — в упоении думала Тереска, медленно возвращаясь по тропинке от калитки к дому. — Он сказал «моя милая»… До свидания… Моя милая…»
Она вошла в дом, закрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной.
Он не стал смотреть фотографии. Сказал, что посмотрит в следующий раз. Не приходил, потому что думал, что ее еще нет. А теперь уж обязательно придет, придет, придет! Ведь не обнимает же человек на улице кого попало. Он сказал: «Моя милая».
Тереска стояла, прислонясь к двери, и упивалась своим счастьем. Это продолжалось очень долго, но потом упоение в сердце стало как бы гаснуть. Сперва оно слегка замутилось, потом словно бы лопнуло, а потом превратилось в вулкан беспокойства. Мрак затопил ее душу и залитую заходящим солнцем прихожую, на которую она смотрела невидящим взором. А почему, собственно говоря, он так спешил? Раз уж пришел, раз ее застал, раз все еще тянется тихий воскресный вечер… Почему он не захотел остаться и побыть подольше? Он не выказывал никакого энтузиазма, был прямо-таки недоволен, смотрел на нее как-то критически… Он наверняка разочаровался! Ну да, она же вела себя как законченная кретинка!
Тереска почувствовала, что ей стало попросту плохо, в горле вдруг выросла огромная дыня и принялась ее душить. Ее охватило отвращение к самой себе. Она поняла, что неминуемо задохнется, если не поделится с кем-нибудь этим чудесным, кошмарным, таким сложным переживанием. Она упадет в обморок или начнет биться головой об стенку.
Единственным человеком на свете, с кем можно было бы поделиться и этим, и другими переживаниями, была Шпулька, любимая подружка Терески. Шпулька, наверное, пока не вернулась из деревни…
Разумеется, имя Шпулька было дано не при крещении, это было уменьшительное от Аниты. Все получилось в школе, где естественным путем Анитка превратилась в Нитку, а потом для разнообразия дразнили ее и Катушкой, и Клубком, и Шпулькой. Так и осталось — Шпулька. Это произошло так давно, что сама Шпулька временами забывала, как ее в действительности зовут.
Шпулька собиралась вернуться с каникул в последних числах месяца и на самом деле пока должна была еще сидеть в деревне. Приехать она могла, наверное, послезавтра. Тереска про это знала, знала, что Шпульки нет, что никого она в их доме не застанет, но сила, которая толкала ее излить душу, была столь велика, что, рассудку вопреки, Тереска решила проверить. Слово «решила» тут не очень подходит. Ничего она не решала, просто обыкновенно выбежала из дома, захлопнув за собой парадную дверь.
Шпулька жила на окраине города во временном бараке, вроде двухкомнатных односемейных домиков, предназначенных на слом. Жители барака уже три года со дня на день ждали получения настоящих квартир и уже три года сидели на чемоданах.
Ждать трамвая или автобуса Тереска абсолютно не могла. Она помчалась к подруге прямиком, дворами, через поля, бездорожья и огороды, на задворки железнодорожного вокзала на Служеве. Она была настолько уверена, что Шпулька еще не вернулась и визит к ней совершенно лишен смысла, что при виде открытых дверей и нераспакованного багажа Тереска остолбенела от изумления и едва не забыла, зачем пришла.
— Какое счастье, что ты уже приехала! — воскликнула она с безграничным удивлением. — А я- то думала, что тебя еще нет! Когда ты приехала?
Шпулька, увидев Тереску, невероятно обрадовалась и подумала, что ту привела сюда не иначе как телепатия.
— Минуту назад, — ответила Шпулька. — Видишь, что тут творится… Хорошо, что ты пришла, потому что иначе мне пришлось бы бежать к тебе с кровяной колбасой. Помоги мне!
Из-под ящиков, узлов и чемоданов она с усилием выволокла какой-то громадный мешок. Счастливая и обрадованная неожиданной встречей Тереска, не задумываясь, пришла на помощь подруге, хотя и не поняла смысла ее слов.
— Что это такое? Слушай, мне нужно с тобой немедленно поговорить! Это мягкое? Что ты собираешься с этим делать? Оставь ты все это, обязательно сейчас мучиться? Пошли отсюда!
— Не могу, я должна помочь мамуле. Возьми эту корзинку… Осторожно, это яйца! Погоди, ты мне поможешь все это отнести.
— А что это вообще такое?
— Перо. Для одной пани. Она живет тут недалеко. Я помогу мамуле все распаковать, и потом мы пойдем с этим пером. И с яйцами. И со сметаной. И с маслом.
Тереска с большим сомнением посмотрела на вьюки и узлы, а потом на Шпульку. Проза жизни жестоко и презренно врывалась в поэзию высоких чувств.
— А с чем еще? — спросила она ехидно. — С молоком, с простоквашей, с салом, с колбасой? А целого быка ты для этой пани не привезла?
— С колбасой — обязательно, — рассеянно подтвердила Шпулька, пытаясь развязать толстую веревку. — Дьявол, как же этот дурак Зигмунт все запутал… Дай мне что-нибудь! Я себе ноготь сломала!
— Перережь! — нетерпеливо посоветовала Тереска.
— Исключено, это же бельевая веревка.
— Ну и что? Потом свяжешь узлом.
— Нельзя, я ведь тебе уже сказала: веревка бельевая!
— Ну и что из этого, Господи помилуй?! Что, на бельевой веревке нельзя завязать узел?!
— Нельзя.
— Почему?
— Не знаю. Но нельзя. Дай что-нибудь длинное и твердое. Гвоздь, проволоку, что-нибудь в этом роде.
— Ниточка, переложи сюда наши яйца, — сказала пани Букатова, заглядывая в прихожую с кошелкой в руке. — А, Тереска! Ты откуда взялась? Добрый вечер. Ты прямо как по заказу, я привезла кровяную колбасу из деревни, возьмешь для мамы.
Шпулька вырвала у матери кошелку из рук и сунула ее Тереске, которой наконец удалось распутать бельевую веревку.
— Переложи сюда яйца. Сорок… нет, пятьдесят… нет… Мамуся, сколько тут наших?
— Пятьдесят. Чемодан оставь, я сама распакую.
Тереска начала терять терпение.
— Святая Мадонна, вы что, кулака какого-то ограбили?! За каким чертом столько всего?! Целый «Агропром»! Ты что такая заполошенная, пешком, что ли, шла со всем этим грузом?!
— А ты как думаешь? Ты себе можешь представить такое путешествие? С этими вьюками! С пересадкой! Все люди едут домой в Варшаву, в поезде ад кромешный! Билеты можно было достать только в общий вагон!
— Так зачем было все это везти?
— Потому что все свежее, — наставительно сказала Шпулька. — В городе такого не достать. Такая колбаса бывала только до войны, а яйца — прямо из-под коровы… И перо — настоящее гусиное. Подожди, надо вынуть сметану для этой пани…
Тереска смирилась и капитулировала. Шпулька не придет в себя, пока не закончится эта катавасия с багажом. Тереске ничего другого не оставалось, как принять в этом участие, чтобы все как можно скорее кончилось. Распирающие ее чувства ждать, однако, не хотели и должны были хоть как-нибудь проявиться.
— Богусь приходил, — сказала она с показным равнодушием, придерживая огромную сумку.
Шпулька, которая на турбазе была свидетельницей начала романа, выронила сверток с колбасой.
— Что? Господи, как ты меня напугала! — сказала она нервно. — И что?!
— Вот именно, что не знаю что, — ответила Тереска, на лице которой были написаны сразу и блаженство и отчаяние. — Мне нужно с тобой об этом поговорить. Он сегодня был. Только что ушел.
— Как это только сегодня? Я-то думала, что уже давно! Подожди, тут перо вверх ногами, оно же разлетится…
Даже самые худшие пытки когда-нибудь кончаются. Навьюченные тюками Шпулька и Тереска отправились к соседке, которая жила неподалеку, и отдали продукты. Потом вернулись. Тереска получила здоровенное кольцо колбасы, которое она взяла с абсолютным безразличием, исключительно чтобы от нее отстали. Шпулька решила проводить подругу. Потом Тереска провожала Шпульку. Потом Шпулька — Тереску…
— Ты все-таки как-то странно поглупела, — сказала недовольно Шпулька, услышав отчет о событиях. — Не знаю, в чем тут дело, но, если тебе кто-нибудь страшно не нравится и тебе на него наплевать, ты делаешься такая восхитительная, что прямо плохо делается. Интеллигентная, соблазнительная и Бог знает что еще. А рядом с Богусем ты показательно глупеешь. Я это еще на турбазе заметила, только сказать тебе не успела. Сначала ты была совсем нормальная, а потом явно поглупела.
— И ты думаешь, что он это тоже заметил? — спросила Тереска упавшим голосом.
— Да слепая корова и то заметила бы! Разве что он сам точно так же поглупел; но на это, должна прямо сказать, не похоже, хоть мне и не хочется тебя огорчать… Но, опять же, с другой стороны оно и хорошо, что он застал тебя не в углу с трагической миной, а за колкой дров.
— Может, оно и лучше, — согласилась Тереска, которая только сейчас начала понимать, как ей нужно было бы себя вести, что сделать и что сказать.
— Ну да, не лучшим образом у тебя все это получилось. Но мне кажется, что ты принимаешь все это слишком близко к сердцу. Мне кажется, это он должен волноваться…
— Может быть, но по нему что-то не видно, чтобы он волновался, — буркнула Тереска и вдруг остановилась как вкопанная, мрачно глядя на Шпульку. Она помолчала и решительно добавила: — Мне кажется, что ему на все это абсолютно наплевать!
— Ты преувеличиваешь, — неуверенно сказала Шпулька.
Она тоже остановилась, внимательно глядя на Тереску, и подумала, что подруга действительно переживает чересчур. По ее мнению, Тереска была красивая и страшно привлекательная, и это он должен нервничать, страдать, терзаться от беспокойства и неуверенности, а не она из-за него. Однако Тереска всегда относилась ко всем явлениям эмоционально, результаты чего бывали, как правило, плачевны.
— Я не преувеличиваю! — гневно заявила она. — Надо смотреть правде в глаза. Он мне нужен, а я ему нет!
— Так выбрось его из головы.
— Ты с ума сошла! Теперь, когда он появился?
Не отдавая себе отчета в своих действиях, они повернулись и направились к дому Шпульки. Потом снова повернули и пошли к дому Терески. Солнце уже зашло, и темнота сгущалась все больше.
Семья Кемпиньских вернулись из гостей от тетки Магды довольно рано, около восьми. Не ожидая ничего дурного, они открыли запертую калитку, открыли захлопнутые двери и вошли в дом. Пан Кемпиньский отправился наверх, в ванную, а пани Марта — в кухню. Сразу же на пороге она споткнулась об огромный мешок со старыми чулками, которые частично были рассыпаны по полу. Это ее еще не обеспокоило, но в следующую минуту она заметила, что двери в сад настежь открыты. Она выглянула и увидела кучу расколотых поленьев и веток, но не увидела дочери, которую ожидала именно там и застать. Сверху через перила перегнулся пан Кемпиньский.
— Тереска там? — крикнули они друг другу одновременно.
В такой ситуации ответ был излишним. Пани Марта кинула клич вглубь сада. Пан Кемпиньский был страшно удивлен.
— Что такое там произошло в этой ванной? — спросил он недовольно. — Все разбросано и дико воняет бензином. Ты не знаешь, как это случилось?
Пани Марта забеспокоилась.
— Где Тереска? Она же должна быть здесь! Двери в сад были открыты. Какой бензин?
Она поспешно побежала наверх и заглянула в ванную. Зубная паста, стаканы и щетки валялись в ванне. Пол был усеян осколками стекла. В углу лежало полотенце и какие-то смятые тряпки, в которых она узнала рабочую одежду своей дочери. Все вместе страшно воняло бензином.
— Господи, да что все это означает?! Двери распахнуты, на дворе полно дров, мешок с тряпками разодран посреди квартиры… какая-то катастрофа… Где Тереска?!
Гонимые нарастающей тревогой, супруги Кемпиньские согласно ринулись в комнату дочери. Глазам их предстало кошмарное зрелище. Комната выглядела так, словно по ней пронесся циклон или Мамай. Шкаф и письменный стол были полностью выпотрошены, и, что самое ужасное, поверх всего лежал огромный палаческий топор.
Пани Марта почувствовала, что ей становится плохо. Она по природе была довольно нервным человеком, воображением отличалась живым и всегда предполагала самое худшее.
— Ее похитили, — прошептала пани Марта хрипло. — Звони в милицию!
Пан Кемпиньский не мог представить себе, кому бы это в здравом уме и твердой памяти могли понадобиться его дети, но он был ошеломлен. Дом местами выглядел так, словно он и впрямь был ареной рукопашного боя, а Терески явно не было дома.
— Надо проверить, — сказал он, сбегая по лестнице, — не волнуйся, я посмотрю в подвале…
— Звони в милицию! — отчаянно крикнула его жена.
По счастливому стечению обстоятельств три месяца назад пан Кемпиньский выступал в суде свидетелем по одному мелкому вопросу и лично знал участкового, с которым в то время он поддерживал оживленные дружеские отношения. К счастью же, участковый оказался теперь на дежурстве, где ничего особенного не происходило, поэтому он смог немедленно приехать лично.
— Посмотрите сами, — зараженный поведением жены, трагически сказал пан Кемпиньский, открывая дверь в комнату Терески. — Посмотрите сами, — добавил он, распахивая дверь в ванную, — и понюхайте!
— А двери в сад мы застали настежь открытыми, — прошептала пани Марта сдавленным голосом.
Участковый приехал на патрульной машине в сопровождении водителя и одного милиционера. Он профессиональным оком окинул все улики, осторожно, но очень внимательно осмотрел топор, не нашел на нем следов крови и решил, что концы с концами не сходятся.
— Дилетанты, — с сомнением сказал он. — Действовали все-таки нетипично…
На основании полученных данных за несколько минут были восстановлены события, которые, несомненно, имели место в комнате. Злодеи наверняка что-то искали, скорее всего деньги. Топор они принесли, чтобы отрубить Тереске голову, но, может быть, они хотели ее только попугать. Они, вероятно, собирались также поджечь дом, на что указывают приготовленные во дворике поленья и бензин в ванной, но по неизвестным причинам отказались от своего намерения. Деньги они искали в комнате Терески и в мешке со старыми тряпками…
— Но у меня же нет никаких денег! — запротестовал пан Кемпиньский с отчаянным стоном.
— Может быть, — согласился участковый. — Но они думали, что есть.
Не найдя денег, они похитили Тереску, намереваясь потребовать выкуп. Это было единственное логическое объяснение ситуации.
Пан Кемпиньский схватился за голову. Пани Марта без сил упала в ближайшее кресло, спрятав в ладонях побледневшее лицо. Участковый задумчиво озирался вокруг, раздумывая над тем, вызывать ли ему следственную бригаду и приступать к подробному исследованию следов или пойти путем допросов.
Именно этот момент и застала Тереска, которую Шпулька провожала в самый распоследний раз. Шпулька несла пакет с довоенной кровяной колбасой, которую они в пылу дискуссии друг другу все время передавали, сами не понимая, что делают. Так бы и вернулась Шпулька домой с этой колбасой, если бы не то, что обе вдруг увидели возле дома Терески милицейскую машину. Они слегка удивились.
— Так ведь Янушека еще нет, а? — сказала Тереска, для которой присутствие брата в доме было бы исчерпывающим объяснением визита милиции. — Он же вернется только завтра.
— Может быть, что-нибудь случилось? — забеспокоилась Шпулька, отказавшись от мысли немедленно вернуться домой.
Они вошли на виллу, увидели милицию и страшно заинтересовались. В этот миг пан Кемпиньский заметил дочь.
— Тереска!! — радостно крикнул он с невыразимым облегчением.
Тереска долго не могла взять в толк, почему все присутствующие бросились на нее, почему мама плачет, пошатываясь на пороге комнаты, почему участковый задает ей странные вопросы, и вообще, откуда эта непонятная суматоха. Она же не сделала ничего плохого…
— Тереска… Что это было?.. Почему?.. — шептала пани Марта слабым голосом.
— Деточка, что случилось, что все это значит?! — восклицал пан Кемпиньский.
— Вы убежали от них? — с интересом спрашивал участковый.
— Нет, — ответила Тереска, совершенно игнорируя вопросы родителей. — Пока еще нет. А что, мне уже пора убежать?
Участковый много общался с молодежью по долгу службы, поэтому не удивился и сразу пришел в себя.
— Не знаю, — сказал он. — Это зависит от разных вещей. В школе, по-моему, занятия пока не начались… А где вы были?
— Что творилось в этом доме?! — возопил пан Кемпиньский. — Почему тут все в таком виде? Где ты была?!
— У Шпульки, — ответила Тереска в полном соответствии с правдой, а Шпулька машинально кивнула головой.
— Но почему? Почему?
Тереска смутно припомнила, что из дому она выходила как-то очень поспешно. Может быть, она забыла закрыть двери или что-нибудь в этом роде. Состояние, в каком она пребывала, полностью ее оправдывало, но ведь не станет же она чужим людям, а тем более семье исповедоваться в своих глубоко личных переживаниях! Надо как-нибудь обосновать…
Она почувствовала, что Шпулька впихивает ей в руку пакет с колбасой.
— А-а-а! — оживленно сказала она. — За колбасой ходила. Я принесла свежую кровяную колбасу, как довоенная. Шпулька только что вернулась из деревни.
Превращение разбойного нападения в доставку прямо на дом свежей кровяной колбасы отняло язык у всех присутствующих. Шпулька решила, что следует вмешаться.
— Моя мамуля привезла из деревни, — неуверенно сказала она. — Яйца и колбасу и перо. И все свежее, прямо с… прямо с…
— Прямо с грядки, — невольно вырвалось у Терески.
— С грядки, — согласилась Шпулька.
Довольно долго казалось, что происшедшего вообще никто и никогда не поймет. Пан Кемпиньский почему-то связал топор с пером, и в воображении у него немедленно нарисовались сотни гусей с отрубленными головами. Он подумал, что вроде как девочки в таком возрасте всегда отличались странностями, но эти превзошли все мыслимые границы. К пани Марте вдруг вернулись силы.
— Что там творится в твоей комнате?! — спросила она не столько с укором, сколько с отчаянием в голосе. — Тайфун пронесся или ты что-то искала?
— Я наводила порядок в письменном столе, — неохотно ответила Тереска и вдруг вспомнила, что искала перчатки. — И вообще в комнате. Я еще не закончила.
— Топором наводила порядок? — недоверчиво спросил участковый.
— Что? — удивилась Тереска. — При чем тут топор?
Шпулька тоже удивилась и посмотрела на Тереску с живейшим интересом, потому что все это время о топоре вообще речи не было.
— Тогда что делает в твоей комнате этот топор? — рассердилась пани Марта.
— Какой топор? А-а-а, это я колола дрова.
— Деточка, объясни нам, пожалуйста, все как-нибудь попроще, — попросил пан Кемпиньский, который, правда, сперва решил не вмешиваться, решив, что он отвечает за воспитание сына, а с дочкой общий язык должна находить мать, но не выдержал. — Ты колола дрова у себя в комнате? А что произошло в ванной с бензином? И почему ты оставила двери в сад открытыми? Шпулька убегала, что ли, от тебя с этой колбасой, а ты за ней гналась?
Допрос слегка вывел Тереску из себя. Если бы не присутствие посторонних людей, вдобавок представителей государственной власти, она абсолютно отказалась бы отвечать на нетактичные назойливые вопросы и с презрительным молчанием отправилась бы к себе. Нахальное хождение по душе в сапогах было ей в высшей степени противно.
— Ветка с дерева была отпилена совсем недавно, — сказал участковый. — Это тоже вы сделали?
— Тоже я, — ответила Тереска, одновременно с отвращением и с чувством собственного достоинства. — Я колола дрова во дворе. Топор я, видимо, принесла наверх по ошибке. Бензин пролился в ванной, когда я там умывалась. Двери я просто забыла закрыть, подумаешь, с каждым может случиться. В конце концов, ведь ничего же не случилось, правда?
— Нет, сказала сердито пани Марта. — Действительно, ничего такого. Нас могли только обокрасть до нитки. Нас мог бы хватить инфаркт при виде этого дома. Этого ты, разумеется, в расчет не принимаешь. Неужели я действительно не могу просто выйти из дому на несколько часов?
— Деточка, пойми, — поспешно сказал пан Кемпиньский, видя, что дело идет к конфликту. — Мы подумали, что на тебя кто-то напал, что в дом ворвались бандиты, что тебя, самое меньшее, похитили: двери открыты, все перевернуто вверх дном, а вдобавок этот жуткий топор! Ты можешь себе представить, как испугалась твоя мама! В следующий раз не оставляй на виду таких убийственных орудий…
Тереска почувствовала, что с нее хватит. Какая глупость: постоянно обращать внимание на эти дурацкие мелочи! Однако пережитое сегодня — пусть сомнительное — счастье придало ей больше кротости, чем обычно.
— Ну хорошо, хорошо, — сказала она примирительно. — Один раз у меня так получилось, больше не повторится. Я ведь думала, что сразу же вернусь. Откуда я знала, что у вас такая извращенная фантазия? Я принесла колбасу, сейчас все уберу, и будет полный порядок.
Шпулька смотрела на Тереску с восхищением, но и с некоторой завистью, думая, что вот она, Шпулька, никоим образом не смогла бы устроить такую кутерьму, имея в распоряжении столь ничтожные средства. Пани Марта постепенно приходила в себя. Пан Кемпиньский извинялся перед участковым.
— Ерунда, — сказал участковый. — Хорошо, что ничего не произошло. Нечего вам расстраиваться, есть куда худшие дети. Я сам с ужасом смотрю на то, какими вырастут мои собственные. Только бы девочка не попала в плохую компанию, а так я вижу, что с ней все будет в порядке.
Шпулька начала прощаться, участковый тоже попрощался и, глядя на темноту за окнами, предложил подвезти девочку домой.
При виде дочери, выходящей из милицейской машины, пани Букатова схватилась за сердце. Шпулька считала неподобающим посвящать мать в личные дела подруги, поэтому в ответах на град вопросов ограничилась только тем, что милицию встретила случайно, что было чистой правдой, и что подвезли ее исключительно из заботливости и вежливости, что также соответствовало истине.
— Не знаю, что это такое, — сказала безысходно пани Букатова, — но стоит тебе оказаться вместе с Тереской, как потом случаются всякие странные вещи…
«Я их ненавижу, — думала Тереска. — Видеть их не могу. Боже, как же я их страшно ненавижу…»
Это была единственная мысль, которая приходила ей в голову, единственная, которая занимала сейчас ее душу, сердце и ум. Она пыталась воздвигнуть вокруг себя что-нибудь вроде невидимой стены, звукоизоляции, но и сквозь воображаемую стену все-таки доходили отдельные слова и выражения, которые подливали масла в костер ненависти.
Семья ужинала. За столом сидели родители, бабушка, Янушек и тетка Магда, которая пришла их проведать и узнать, как дела. Тетке Магде, самой младшей в семье, было тридцать два года. Она имела лицо и фигуру кинозвезды, а главным ее занятием в жизни было выходить замуж и разводиться. Ее теперешний муж, четвертый по счету, имел шанс задержаться подольше, учитывая существование Петруся, сына тетки Магды, которому было уже четыре года. Тетка Магда, по мнению Терески, смотрела на девочку с просто-таки болезненным любопытством и проявляла к ней интерес явно нездоровый.
Рассказ о страшном вечере с топором в главной роли привел к тому, что Тереска стала вдруг самой животрепещущей темой разговора. Речь шла о недостатках молодости, о легкомыслии, безответственности и рассеянности, о преступной беспечности и загадочных причинах бессмысленного поведения. Ну что могло привести к тому, что Тереска покинула дом в кошмарном разгроме на произвол судьбы? Господи, о чем она думала?! И вообще, думает ли эта молодежь о чем-нибудь…
С точки зрения Терески, это был шабаш ведьм. Предположение, что ее деятельность наверняка результат влюбленности, свойственной этому возрасту, вызвало с одной стороны глуповатое снисходительное хихиканье с долей укоризны, а с другой — полное негодование. В этом возрасте надо учиться, а не думать о всяких глупостях…
«Ну как же, — в бешенстве думала Тереска, — любить надо под старость, лучше всего после пятидесяти, лучше и вообще в гробу! Стадо кретинов!»
… Поразительное легкомыслие и беззаботность… Что из них вырастет?.. Они только требуют, считают, что у них есть только права и никаких обязанностей! Пиявки, паразиты, высасывают все соки из старшего поколения, эгоисты…
— Гиены кладбищенские… — вырвалось у Янушека.
Младший брат Терески сидел все это время тихо, как мышь под метлой, необыкновенно довольный тем, что на сей раз это не он оставил дом нараспашку и раскидал везде топоры и не его обрабатывает святая инквизиция. Но при этом он сознавал, что не сегодня-завтра вылезет на свет Божий то, что в лагере он взял в долг деньги, которые должен будет вернуть отец. Тогда уж все накинутся на него и придется оттерпеть пытку чудовищных нотаций всего-то за восемьдесят семь злотых и пятьдесят грошей. Восемьдесят семь злотых и пятьдесят грошей — не такая сумма, чтобы за нее вытерпеть столько бессмысленных страданий, но что делать, раз уж так вышло. Он с досадой подумал, что надо было одолжить больше, но тут же вспомнил, что больше уже ни у кого не было.
— Вам кажется, что это все шуточки, — с горечью и обидой сказала пани Марта. — А ведь скоро дойдет до того, что из вас люди вырастут!
— Так в этом, по-моему, ничего страшного нет, — заметила Тереска в минутном приступе здравомыслия.
— Да, вот только это не гарантировано…
Тереска придерживалась другого мнения. Семья, видимо, коллективно спятила и впала в безумные преувеличения. И она сама, и ее брат ходили в школу, учились хорошо, пагубных привычек не имели и вообще ничего плохого не делали. Ну, может быть, по отношению к Янушеку это не так уж верно, но не по отношению к ней! Они просто придираются. Обыкновенно придираются, потому что им делать нечего. У них нет своей увлекательной жизни, самое лучшее доказательство — тетка Магда: одни ошибки и промахи, и потому они лезут в глубоко личные дела ее, Терески, исключительно затем, чтобы высмеять, раскритиковать и переделать на свой устаревший, замшелый, лицемерный манер!
«Ненавижу их, — думала она, — ненавижу. Ну что, никогда они, что ли, не отцепятся? Что за мерзкая семейка…»
Облегчение, с которым она взбежала к себе наверх после ужина, почти не смягчило бушующие в ней чувства и не отразилось на лице. Все еще пылая ненавистью, Тереска вошла в ванную и машинально посмотрела в зеркало.
Зеркало было искренне. Оно немилосердно отразило надутую, набычившуюся физиономию, диковатый взгляд и лоб, наморщенный, как у мартышки. Тереска с минуту не соображала, что видит, а потом ее охватил ужас.
«Только не это! — подумала она в панике. — Это не лицо, а совсем наоборот! И они это видели?! Не хватало еще, чтобы мой Богусь это увидел! Я же хочу ему нравиться!»
Ужасное волнение из-за того, что ее самые глубокие чувства так бессовестно вылезли на физиономию и показались окружающим во всей красе, перехлестнула волна блаженно-сладкого чувства: ее Богусь… Он приходил, он здесь, он еще обязательно придет…
Зеркало справедливо изменило свое мнение. Отразило сияющие глаза и чарующую радостную улыбку. Тереска с подлинным удовольствием смотрела на эту картину. Она одобрительно кивнула головой своему отражению, после чего снова понурилась. Она вспомнила, что для некоторых лица au naturel интереса не представляют, поэтому надо бы продумать какой-нибудь изысканный макияж. В шкафчике над ванной было много всякой разной косметики…
Тетка Магда поднялась наверх, потому что у нее к Тереске был деловой вопрос. Она собиралась сообщить ей, что дочке ее подруги нужен будет репетитор в объеме средней школы уже с самого начала школьного года. Она не нашла племянницы в комнате, увидела, что в ванной горит свет, и заглянула туда.
Занятая своим лицом Тереска забыла закрыть дверь. То, что увидела в зеркале тетка Магда, заставило ее надолго окаменеть. Ее шестнадцатилетняя племянница зачесывала темно-пепельные волосы на одну сторону, а физиономия ее представляла собой невиданное зрелище. Светло-зеленые глаза были подкрашены голубыми тенями и обведены двойной черной чертой. Ресницы и брови покрывал толстый слой черной туши. Впечатление было жуткое. Густые румяна цвета розовой карамельки, наложенные поверх изрядного количества крема и пудры, страшно резали глаз в сочетании с оранжевой помадой, единственной, которую Тереска нашла в ванной. Ее собственная помада гораздо больше подошла бы, но сейчас ей не хотелось выходить и шарить в сумочке. Эффект получился потрясающий.
Тетка Магда подумала, что в такой боевой раскраске Тереска выглядит весьма оригинально, только вот кажется на десять лет старше. Потом у нее мелькнула мысль, что племянница вырастет настоящей красавицей. Затем она ужаснулась, что Тереска уже считает себя взрослой и со дня на день начнет, не дай Бог, бегать по городу с такой физиономией. Потом она заподозрила, что Тереска не различает цветов и, наконец, решила, что сейчас среди молодежи так модно. В итоге она сказала:
— Мариольке в этом году репетитор нужен с первых дней. Ступай туда завтра и договорись. Если не смоешь всего этого как следует, через пару лет будешь выглядеть старше меня. Ни одна физиономия такого обращения долго не выдержит.
Тут она повернулась и пошла вниз.
Все удовольствие от косметических изысков стекло с Терески, как вода с очень жирного гуся. Как она могла забыть закрыть дверь? Как она могла допустить, что войдет эта глупая тетка, и зачем она вообще сюда влезла? А-а-а, насчет репетиторства… Что за кошмарный дом, в котором у человека нет места, где он может остаться один, дом, в котором все всюду тычут свой нос и во все вмешиваются! Неужели она не имеет права на личную жизнь? Неужели эта жизнь должна быть такой сложной и несчастливой?!
С мрачным бешенством чистя зубы, Тереска размышляла, как бы ей найти место для себя, чтобы ее оставили в покое. Откуда также взять деньги на косметику, модную одежду, парикмахерскую, маникюр. Не может же она теперь, когда в ее жизни появился Богусь, выглядеть как жертва потопа! Не пойдет же она на свидание с ним в школьной юбке, в старых туфлях на немодном каблуке, с ненакрашенной физиономией…
На повышенные дотации от семьи рассчитывать было нечего, но к этому Тереска уже привыкла. Уже два года свои личные потребности она удовлетворяла за счет того, что давала уроки, которые ненавидела, хотя они приносили ощутимую материальную пользу. Теперь она вспомнила о том, что первая ученица у нее уже есть, и это ее в некоторой степени утешило. А вспомнив, зачем ей нужно быть красивой, она утешилась того пуще. Замечание тетки Магды относительно выносливости кожи лица ее встревожило, но она тут же нашла выход. Ясное дело, одновременно с макияжем надо применять освежающие и омолаживающие маски. Не ждать же с этим до глубокой старости, лет до тридцати, надо начать уже сейчас. Систематически. Маски, как известно, действуют постепенно. Начать надо сейчас, а потом выхоленной физиономии уже ничто не повредит, и через пять лет Богусь будет смотреть на нее с возрастающим восхищением…
Атмосфера уныния и депрессии развеялась как дым на ветру, и, засыпая, Тереска явно чувствовала, что, вопреки всему, жизнь может оказаться очень даже хороша…
* * *
— Двое новых, а остальные прежние, — шепотом сказала Шпулька, когда запыхавшаяся Тереска в последнюю секунду скользнула за свою парту. — В младших классах полно парней…
Занятия шли уже два дня. Школа постепенно перестраивалась на совместное обучение мальчиков и девочек, что в последних классах было почти незаметно. Младшие классы уже были смешанными, а в старших пока учились только девочки.
Шпулька пришла исключительно рано только потому, что дома у нее часы спешили на полчаса. Теперь она пыталась рассказать Тереске все последние новости одновременно.
— Ивоны вообще нет и не будет, она вроде как школу бросила. Кристина на каникулах обручилась…
Тереска замерла, наполовину открыв портфель.
— Что сделала?! — спросила она, не веря собственным ушам.
— Обручилась.
— Шутишь!
— Ничуть! Она сама сказала.
— Спятила, наверное! С кем?!
— Да с этим своим… прошлогодним воздыхателем. С тем, который так ее ждал у школы. И теперь у нее есть жених.
— Что у нее есть?!
— Жених. Такой, как в книжках, до войны. Ну, чтобы приносил цветы и сидел бы в будуаре.
— Кто-то тут свихнулся: или ты, или она. Откуда она возьмет будуар?
— Ну, не знаю. Может, он у нее в кухне сидит. Или в ванной. Во всяком случае, жених есть…
— Букатувна и Кемпиньская, — ледяным тоном сказала с кафедры Каракатица, — мне что, рассадить вас с первых дней?
Тереска со Шпулькой немедленно смолкли. Рассаживание по разным партам они обе согласно считали самым большим несчастьем, которое могло бы случиться в школе. Они прекратили беседу, рискуя, что вот-вот с треском лопнут, не поделившись новостями и переживаниями.
Тереска обернулась. Кристина, которая сидела за нею, была, несомненно, самой красивой девушкой в школе, а может быть, и во всех школах целого города. Вот так должна была бы выглядеть Хелена Курцевич
[3]. Глаза и волосы черные, черты лица выразительные и нежные, несравненная персиковая кожа — все идеально совпадало.
И все-таки, невзирая на ее потрясающую красоту, Кристина пользовалась непропорционально небольшим успехом. Участвуя в уроке математики только крохотным уголком сознания, Тереска раздумывала о причинах этого непонятного явления. Любой парень при виде Кристины сперва немел от восхищения, а потом начинал относиться к ней со своеобразной опаской, оказывая знаки внимания другим, менее красивым. Кристина вела себя нормально, относясь ко всем с одинаковым дружелюбным равнодушием, никого не выделяя и никому не стараясь понравиться.
«Какая собака тут зарыта? — думала Тереска. — Парням же должно нравиться завоевывать недоступных женщин, пусть для разнообразия. Да и разве она недоступная? Ничего подобного, ее можно было бы покорить, если бы только кто-нибудь попробовал. А, ну да, один попробовал… За нее же должны драться! Ей, наверное, просто все безразлично, в ней словно нет жизни, она все-таки перебарщивает с этим своим спокойствием…»
Апатия и равнодушие. Кристина была абсолютно апатична и равнодушна, лишена всякой инициативы, временами казалось, что ей и жить-то не очень хочется. Если ее подбивали на какое-нибудь дело, она пассивно сопротивлялась, а если уж удавалось ее заставить в чем-то участвовать, она делала это абсолютно равнодушно, без малейшего желания, даже не скрывая, насколько ей все это скучно и нудно. Школу она собиралась заканчивать только для того, чтобы ее не трогали, потом выйти замуж, иметь дом и детей, при условии, что это все произойдет само, без особых усилий и стараний с ее стороны. Да, если долго с ней общаться, становилось скучно и муторно…
«Вот, наверное, в чем дело, — подумала Тереска. — Никто же не выдержит такого: жить и за себя, и за нее. Пару дней — это пожалуйста, но ведь не постоянно. Они, наверное, это чувствуют и боятся из-за лени…»
— По-моему, лучше всех с этим справится Кемпиньская, — сказала с кафедры Каракатица ядовито-сладким голоском. — В конце концов, сможете сделать это вдвоем, вместе с Букатувной…
Не имея ни малейшего понятия, о чем идет речь, Тереска при звуке своей фамилии машинально поднялась из-за парты. Она смутно почувствовала, что Каракатица ни о чем не спрашивала, поэтому не пыталась отвечать, глядя на классную руководительницу совершенно бессмысленным взглядом. Сидящая рядом Шпулька застыла как изваяние и не пыталась ничем помочь.
— Ну вот, теперь вы знаете, что вам делать, — сказала Каракатица. — Разумеется, ты согласна. Жертвователей, если они захотят, можете записывать. Сама понимаешь, что от результата твоих стараний зависит все. Можешь сесть.
— Господи, ты что, совсем сдурела?! — отчаянным шепотом прошипела Шпулька. — Ты зачем согласилась?!
— Не знаю, — виновато и тревожно ответила Тереска, тоже шепотом. — Она меня застала врасплох. А чего ей надо? Я ни слова не слышала.
— Кемпиньская, это не значит, что вы с Букатувной должны уговариваться немедленно!
Только после звонка с урока Тереска узнала, на что она выразила молчаливое согласие.
— Ты что, оглохла, что ли? — сказала сердитая Шпулька — Я просто остолбенела! Кто нам даст деревца, люди ведь продают их за большие деньги, и как ты себе это представляешь — носильщика, что ли, наймешь?!
— Я вообще не понимаю, что ты такое говоришь, — сказала не менее сердитая Тереска. — Какие деревца, какого носильщика?! Что нам нужно делать?!
— Посадить сад.
— Нам?
— Всему классу. А мы с тобой должны обеспечить саженцы или что-то там в этом роде, которые надо выпросить. Люди должны нам это подарить. Пожертвовать. Как гуманитарную помощь. А фрукты из этого сада пойдут в детский дом. Не помню который.
— Матерь Божия! Где этот сад?! У школы?
— В Пырах. В рамках движения озеленения страны. О чем ты думала, Господи, что оглохла на уроке до такой степени?!
Тереска была ошарашена.
— О Кристине, — призналась она. — Кто выдумал этот идиотизм?
— Вот уж не думала, что я такая интересная, — с вежливым удивлением вмешалась Кристина. — Только не сваливай вину на меня.
— Педагогический коллектив школы, — мрачно ответила Шпулька. — Долгосрочная общественная работа с долгосрочной пользой. А о чем ты там думала?
— Погоди. Это же глупость. Фрукты из этого сада будут только через пару лет! Мы что, должны будем и после окончания школы возделывать этот садик? Всю жизнь? И кто будет за этим следить?
— Нет, я с тобой больше не могу, — ответила Шпулька. — Сил моих нету. Ты и впрямь ни слова не слышишь! Кристина, скажи ей ты, а я должна прийти в себя.
— Мы будем ухаживать за садом только до окончания школы, — объяснила Кристина. — Потом, после нас, следующий класс и так далее, столько времени, сколько будет существовать эта школа или этот сад. То есть мы будем только помогать, потому что детский дом будет стоять тут же рядом, его только еще собираются строить. Сторожить будет специальный дядька, с псом. Ему кто-то там будет платить. Лучше, чтобы был беспризорный, над ним тоже можно будет взять шефство. Пес… то есть… беспризорный, а не сторож. Ухаживать за садом будет вся школа после уроков и в воскресенье, а мы только посадим. Благодаря этому ученики будут на свежем воздухе.
— Иными словами, двух зайцев сразу? — обрадовалась Тереска, до которой еще не дошло, какие обязанности она на себя взвалила несколько минут назад. — И дети, и пес, и свежий воздух… Одна польза!
— Дура ты, — горько буркнула Шпулька, которая сидела, опустив голову на руки в позе крайнего отчаяния. — Она что-то там болтала насчет помощи и организации работы, чтобы распределить обязанности на все двадцать пять девок, чтобы каждая понемножку… Как же, разбежались! Не верю ни единому слову! А ты согласилась, как не знаю кто! Ни одна даже не шелохнулась, теперь черт с рогами нам поможет, больше никто, можем утереться! Теперь мы ответственные, и конец! И мы обе должны теперь разыскать эти деревца, да еще и постараться, чтобы это были хорошие сорта. Ты понимаешь в деревьях? Я вообще себе не представляю, как мы их будем перетаскивать! На своем горбу? Если вообще хоть что-то достанем. Я так и вовсе не представляю, где надо искать!
Тереске эта идея начала нравиться, главным образом из-за беспризорного пса, который получит в результате стол и кров. Животных она любила.
— Найдутся, — сказала она беззаботно. — Мало, что ли, вокруг садоводов? Мало дачников? От одного деревца никто не обеднеет, можно будет уговорить. Кроме того, ты что, решила, что это будут дубовые коряги? Такое деревце маленькое и легкое, можно за один раз пять штук принести. Ну, подумаешь, пару раз прогуляемся.
— На тебя просто затмение нашло, — с некоторым ужасом убежденно сказала Шпулька и выпрямилась. — Не понимаю, как ты могла согласиться на то, чтобы мы все сделали вдвоем. Она же спрашивала, кто в силах это сделать! Ты понимаешь, сколько этого должно быть?!
— Сколько?
— Тысяча штук!
— Сколько?!
— Тысяча штук. В скобках прописью: ты-ся-ча! Пусть даже каждое весит килограмм, это значит, что мы должны перетаскать тонну! А может быть, и десять тонн!
— О Господи! — сказала Тереска и в шоке умолкла.
Шпулька села спиной к парте, лицом к Кристине, в отчаянии ероша волосы.
— Видишь, каково мне с ней приходится? Ведь от нее рехнуться можно! Скажи хотя бы, о чем ты думала?! — рявкнула она вдруг на Тереску. — О чем таком, Бога ради, можно думать, чтобы согласиться выпросить у людей и притащить десять тонн древесины? Что такого эта Кристина сделала?!
— Ну как это, она же обручилась! — оживилась Тереска. — Ты мне сама сказала. Кристина, это правда?
Кристина подтвердила.
— И что? Ты собираешься за него выйти замуж? А вообще, зачем тебе это? Ты всерьез обручилась? Официально? А что родители?
— На кой леший я сказала ей про это перед чертовой математикой?! — стонала Шпулька. — Надо было подождать…
— Родители ничего, согласны, — спокойно ответила Кристина. — Им это даже нравится. Они его с детства знают. Замуж за него выйти я собираюсь, но не знаю, получится из этого что-нибудь или нет.
— Как это? Раз ты обручилась с ним, раз ты его выбрала, раз он тебя выбрал, раз семья согласна, раз никаких препятствий нет?..
— Но ведь я же не завтра замуж выхожу, верно? Самое раннее — после выпускных экзаменов. Откуда мне знать, что до тех пор может случиться?
— Так какого черта ты обручалась?
— А чтобы родители отвязались. Они такие старомодные…
Тереска сидела, уставясь на прелестное личико, на котором отражалась только равнодушная покорность судьбе. Она остолбенела. Жених… Какая глупость, кто сейчас мучается с помолвками… И вообще, что с таким женихом делать? Эта Кристина какая-то действительно не такая… И одновременно Кристина вдруг показалась ей страшно опытной и взрослой. Каким-то непонятным образом она несла тяготы взрослой жизни и ответственность за нее, хотя и была только на год старше Терески. В семнадцать лет уже конкретные матримониальные планы, стабильные, утвержденные, а она при этом по-взрослому предвидела, что по-всякому бывает, неизвестно, как сложится…
Шпулька перестала причитать над десятью тоннами древесины и тоже уставилась на Кристину.
— Ты преувеличиваешь, — сказала она неуверенно. — Ведь он тебя любит? Ты же ему нужна?