Улица в середине разъезжена машинами, а по краям пестрит клевером-кашкой и белыми курами. Из-за густого вишенья проглядывают резные, весело крашеные наличники, на заборах и сучьях сушатся кринки. С пригорка наклонилась в сторону дороги дуплистая береза, к ней привязан кусок рельса, в который отбивают время обеда. Бревенчатые колодцы охраняют свой сумрак двускатными крышами, у одного девчонка крутит ворот, вода переплескивает через край бадьи, и от водяного падения колодец полон гулкого звона. Афанасий подошел к девчонке:

— Видал?! — кивнул Крылов на первую слева в нижнем ряду фотографию на Доске почета. На фотографии красовался в праздничных погонах майор. Начальничек из среднего звена в ХОЗУ.

— Дай попить, Маруська.

— И что? — осторожно поинтересовался Ильюхин.

— Пей, дяденька Афанасий, — живо отозвалась Маруська. — В нашем-то колодце вода поключистее, чем в вашем.

— А то! — рявкнул Петр Андреевич. — Эта мышь хозяйственная мне сейчас звонила! Мне!! «Ваши подчиненные несколько раз обещали мне, что подъедут и получат форму, согласно нормам положенности. Так как у Воронцова, например, подошел срок годности рубашки и галстука, а у Мильтиранова недополучены сапоги офицерские…» Веришь — нет, я трубку о рычаги разбил!! И не успел этому уебку о портянках сказать!

Стая босоногих мальчишек пронеслась мимо, крича на разные голоса:

— О каких портянках? — не понял Ильюхин.

— Пиво! Пиво привезли!

— О таких!! — орал уже в полный голос Крылов. — О тех, которые мне он, сука, ни разу не выдал!! А согласно приказу товарища Ягоды[85], мне положено четыре портянки в квартал! Ворует, тварь, у трудового народа!!

Афанасий вытянул Маруське бадью, пить не стал, двинулся в сторону голубой вывески: «Сельмаг».

На них косились и от них разбегались. Многие уже знали, что вот так — внешне абсолютно спонтанно — у Крылова начиналась истерика. Иногда последней каплей становился какой-нибудь дурацкий звонок, или идиотская бумажка, или еще что-нибудь такое же мелкое. Манеру эту Крылов почерпнул в лагерях. Это воры часто (обычно ни с того ни с сего) вдруг начинали блажить: «По-о-орву, с-су-ука!»

Сельмаг — половина деревянного дома. Продавщицей Палага, бабенка неспокойная и громогласная. Свой дом Палага два года назад спалила, зачитавшись книжечкой какого-то аббата про Манон Леско, новый по лени ставить не захотела, и потому живет за сельмагом, на другой половине. Должностью своей Палага довольна — и не без прибыли, и у мужчин на виду, что вовсе не последнее дело, а главное — каждый день, коли явится надобность, всласть поругаться можно.

— Снять? — кивнул на фотографию Рахимов, будто и не стоял рядом с ними слегка опешивший от такого предложения Ильюхин.

Крылов покосился на Виталия Петровича и, махнув рукой, понесся дальше:

У высокого сельмаговского крыльца стоял грузовик. Палага, взваливая на живот, переносит в лавку ящики с бутылками. С разных сторон к магазинчику торопливо, а кто даже и трусцой, собираются мужики. Скрывая нетерпение, степенно становятся в очередь. Афанасий спешить не захотел, оказался в хвосте, как раз за бабки Гланиным старикашкой.

— Ладно, пусть висит, отсвечивает. Пока. Не будем по мелочам хулиганить! Я его, суку, самого порву, как портянку!

Палага таскает на животе ящики, а в очереди сладостные заботы:

— Жигулевское аль какое?

Ильюхин обалдело посмотрел ему вслед, покачал головой и усмехнулся… Потом, дни спустя, он вспомнил этот эпизод и понял, куда именно побежал Петр Андреевич в состоянии недорасплесканной истерики. Вспомнил и подумал: а что, если бы он тогда остановил Крылова, попытался бы успокоить, дал бы выговориться, проораться? Но история не знает сослагательного наклонения — так он сам недавно говорил Штукину… Да если бы и остановил он Крылова в тот день — все равно рано или поздно гнойник должен был бы прорваться… Ну, не в этот день переступил бы Петр Андреевич со своей гвардией черту, а в другой — что изменилось бы? Взрослых людей не переделать. Устоявшиеся убеждения предопределяют судьбу…

— Гришка, беги раков принеси!

…А Крылов тогда от Доски почета помчался к себе. Практически пробегая мимо кабинетов курируемого им «разбойного» отдела, Петр Андреевич резко ударил правой рукой в одну из дверей.

— Кузьма, а Кузьма…

Останавливаться и ждать какой-либо реакции Крылов даже и не подумал. Из кабинета выскочил оперуполномоченный Воронцов по прозвищу Воронок, он крутнул головой, оценил с ходу ситуацию и двинул за начальником. Воронок быстро нагнал Рахимова и вопросительно поднял брови — мол, как настроение у хозяина? Рахимов так же молча провел большим пальцем себе по кадыку. Воронцов тут же начал приглаживать волосы и заправлять рубашку в брюки. Этот опер работал в любимом крыловском «разбойном» отделе всего около полугода. Петр Андреевич подобрал Воронка в области, после того как тот, не жалея своего подержанного «жигуленка», подставил его под переднее колесо лесовоза, потерявшего на склоне трассы тормоза…

— Четыре взять? Аль пять?

— Глянь, глянь — и бабы сюда!

Воронцов зашел в кабинет вслед за полковником и по его нехорошему молчанию понял, что предстоит разнос. Воронок не был старшим в группе, но почти все остальные сотрудники выехали на розыск подельника одного налетчика, задержанного ими несколько часов назад. Все уехали. А стало быть, отдуваться должен был Воронцов.

— Шоссейные идуть! Поперед чтоб шоссейных не пущать!

Крылов подошел к окну, несколько раз нервно дернул сталинские рамы с толстенными стеклами и, глядя на Захарьевскую улицу, плеснул своим раздражением на опера:

— На селе-то будут дорогу мостить? Или только за селом?

— Я при тебе говорил, что убойщики занимаются воркутинскими?

— Нам не надо, — высказывается Афанасий. — Грохот от нее, от дороги-то.

— При мне! — вытянулся в струнку Воронок. Он уже все понял. Дело в том, что накануне именно Воронцову пришла информация, что один из разбойной бригады так называемых «воркутят» недавно перевозил в своей автомашине два автомата Калашникова. И по времени это совпадало с расстрелом в лифте. Крылов мгновенно «встал в стойку», тем более что никакой иной хоть сколько-нибудь внятной информации ни у кого не было. То, что полковник всегда хотел утереть нос ильюхинским «убойщикам», не было секретом для его подчиненных. Какой уж там секрет, если Крылов, наоборот, постоянно подзуживал и науськивал свою «гвардию». А с расстрелом в лифте вообще была особая ситуация, можно сказать, почти лично Петра Андреевича коснувшаяся. Тут уж Крылов просто из кожи вон лез, чтобы всех обскакать, чтобы раскрыли его люди. Но официально-то той мясорубкой занимались все же «убойщики», а остальные могли лишь помогать. Однако границы этой помощи определялись по-разному. И если «помощь» перерастет в раскрытие — то победителей, как известно, не судят…

— Кузьма, а Кузьма…

Крылов зло оскалился и повернулся к оперу:

— То-то мне сегодня враз сон приснился. Иду по этой по шоссейке, пылища, а у меня в сапогах — хлюп, хлюп. Вода, значит. Утром думаю: к чему бы такое могло быть?

— Когда принимали решение на задержание — ты присутствовал?!

— А оно к пиву!

— Так точно, присутствовал!

— Точно!

— Ты напомнил всем, что эта тема — «убойщиков»?

— Кузьма, дай рупь…

— Нет!

Медленно скручивая цигарку, Афанасий слушает говор. Самому много говорить неохота, а что другие мелют — это интересно. И он поглядывает на каждого одобрительным глазом.

— Почему?!

Из магазина выходит, пряча накладные и вытирая губы, Мишка-шофер. Кричит весело:

— Здорово, трудяги!

— Товарищ полковник, мы решили, что ситуация изменилась и…

Трудяги здороваются с ним за руку: хоть парень и молодой, а человек нужный.

Сразу и договариваются:

— Откусывай за себя!!

— Я посчитал, что ситуация изменилась… со мной согласились… Мы вместе посчитали, что сможем взять «воркутят» и «поднять» тройной расстрел.

— Мне бы, Михаил Кондратьевич, буфет новый из города привезть…

— На чем «поднять»?!

— А я медку накачал, фляги три не подбросишь ли?

— Да на ры-ры![86] — отчаянно рыкнул Воронок.

Мишка, снисходительно позволяя оказывать себе почести, добирается до хвоста очереди.

— Хорошо хоть врать не пытаешься! — засопел зло Крылов и рявкнул в голос: — А вот теперь попробуй не расколи этого пидормота на «калаши». Мне надо, чтобы он признался за «железо» и объяснил свое пошлое поведение! Даже если это не имеет отношения к расстрелу в лифте! А про «убойщиков» я вам говорил, потому что…

— Здорово, дядя Афанасий! — говорит Мишка.

Петр Андреевич замолчал, пробежался по кабинету, остановился. Впился глазами в лицо опера и продолжил:

Он приходится Афанасию чем-то вроде племянника, и потому тут — особая статья, тут отношения родственные, никого не касаемые. Афанасий не торопится взглянуть, возится с цигаркой. Племянник жмется — и уйти неудобно, и стоять, когда на твое уважение никакого привета, не больно весело. А дядя знай себе самокрутку мусолит. И когда уж вовсе парня паром прохватило, Афанасий говорит негромко:

— …Потому что они догадываются, что мы хотим задерживать, и возражают! Считают, что рано! Что мы торопимся! Они же не знают, что мы уже ни хера не хотим, а задерживаем вовсю! Так что, пусть они правыми будут?!

— Здорово, Мишка, здорово…

Воронок по-армейски щелкнул каблуками, но ответил по-ментовски:

И на руки свои показывает — вишь, заняты, тут цигарка, там табачок, не могу как положено поприветствовать. Мишка и тому рад, скорей бы с глаз дядюшки скрыться.

— Расколем! Если по-честному…

На крутом крылечке является Палага, возвышается атаманшей, пробегает взглядом по своему воинству, усмехается. Воинство предчувствует неприятность, умолкает.

— А тебя что, кто-то заставляет по-нечестному делать?!

Палага объявляет скучным голосом:

Воронцов старательно «ел глазами» метавшееся по кабинету начальство:

— И нос утрем, товарищ полковник!

— Пива — два ящика всего.

Крылов остановился, вскинул брови в деланом недоумении:

Выжидательно смотрит на очередь, интересуясь, кто первым выскажет недовольство.

— Так ты нос утереть хочешь или расколоть?

Очередь прикидывает: Палага баба вздорная, скажет — живот болит, и прыг на свою половину. Так, пожалуй, и два ящика улыбнутся. Однако и молчать — какое же тогда к себе уважение?

— Сначала расколоть, а потом утереть!

И осторожно покашляв:

Воронок хорошо знал эту манеру полковника постоянно «хватать за язык», поэтому не дал себя поймать. Петр Андреевич брюзгливо пожевал губами:

— Это как же так выходит два, Палага Алексеевна?

— Палага Алексеевна, остальные-то али корова слизала?

— И?!

Палага сообщает ехидно:

Опер потупился:

— В остальных нарзан!

— Ну, мы ж работать-то недавно начали…

— Чего?..

— Вода такая, в нос шибает! — кричит из кабины Мишка.

— Понятно! — перебил его Крылов и по-людоедски ласково улыбнулся: — А чего ж ты мне не докладываешь, что второго упустили?

— Прочищает, что ли? — интересуется бабки Гланин старичок.

Воронок быстро слизнул выступивший на верхней губе пот, клятвенно прижал руки к груди:

— Ага, вроде касторки! — скалит зубы Мишка.

— Так его скоро ребята привезут!

«Ишь, архаровец, — думает очередь, — сам-то, пока ехал, поди, не меньше ведра выдул!»

— Да что ты?! — радостно и умиленно всплеснул руками Петр Андреевич. — А откуда?

— В таком разе, Палага Алексеевна, — раздается голос из середины, — пива — не боле как две бутылки на нос!

— Из Тосно…

— Как же две, когда мне нужно шесть? — изумляется самый передний. — Или даже все десять!

— Из Хуесно!! — пнул ногой стул полковник. — Охуеть — не встать! А я вот знаю, что он сейчас около бассейна СКА на Лесном проспекте!

— Но-но-но! — шумит очередь.

— А… откуда?..

— Не отпущать! — кричит дед из самого хвоста.

— Оттуда! — Крылов подошел к Воронцову вплотную. — Да за ним опушники второй день ходят, все стараются обнаружить в пространстве Толика… Вы же Анатолия задержали?

— А считайте сами, — рассудительно говорит передний. — Иван Михалычу надо? Надо. Степке? А как же! Дяде Никите? Чтоб как штык! А Мухин? А Мухину так и вовсе наперед всех!

— Да… так точно…

Тем временем к грузовику приблизилась стайка женщин в пропыленных платочках.

— Задание опушникам «убойщики» выписывали — давно еще… Они должны Толика «выкупить», чтобы «убойный» завершил наконец свое эпохальное мероприятие: на этой парочке кровь, но давняя, не с лифта! Понял? А теперь мы Толика хапнули и весь банкет «убойному» обосрали, потому что вам нос захотелось утереть! Они просто не знают еще, что Толик у нас! А как узнают — такой вой поднимут! И сразу выяснится, кто кому чего утер…

— Привет, раскрасавицы! — говорит им Мишка и, будто только их и ждал, дает газ и хулиганисто объезжает вокруг, поднимает облако пыли.

До Воронка быстро дошла вся хреновость ситуации. До него вообще все очень быстро доходило.

— Леший! Варнак! Чтоб тебя разорвало! — кричит облако пронзительными бабьими голосами.

— Петр Андреевич, но мы беседуем с ним пока, нюансы есть, он…

Выскочив из пыли, женщины грозят кулаками, но Мишкина машина уже напропалую дергается по ухабам.

Крылов устало уселся за свой стол и махнул рукой:

Самая бойкенькая интересуется:

— Вздор это все. Вздор. Не станет «воркутенок» говорить. Сам не станет. Иди старайся.

— За чем стоите, миленькие?

Воронцов вернулся к себе в кабинет, закурил, пытаясь успокоиться, и уперся взглядом в скованного наручниками Анатолия Лавренева (по погонялу Лаврентия). Лавренев был крепким, коротко стриженным парнем. Когда-то он неплохо боксировал, но в последние годы занимался ночным разбоем и удары отрабатывал на жертвах — их Лаврентий с подельниками засекали у автомобильных стоянок, потом доводили до подъездов, там нападали стремительно, били и брали с уже бесчувственных тел все сколько-нибудь ценное. На разбой Лавренев ходил как на работу — почти что каждый день. Его бригадку было трудно отловить, потому что жертвы, приходя в себя, как правило, в больнице, никого не могли вспомнить и опознать. А некоторые вообще в себя уже и не приходили… Длинная и безнаказанная череда налетов убедила Лаврентия в том, что у милиции на него ничего нет, поэтому факт задержания был для него полной неожиданностью. «Колоться» он действительно не собирался и на тяжелый взгляд Воронка ответил уверенно-наглым взглядом.

— Нравится, вот и стоим, — с неопределенностью ответила очередь.

Опер загасил окурок в пепельнице и без прелюдий продолжил разговор, прерванный Крыловым:

Но бойкенькая углядела что-то за дверью, а может, по предвкушающим мужиковским рожам определила:

— У тебя, Толик, отсюда есть два выхода. Один — в тюрьму. Второй, не хочу врать, тоже в тюрьму. Но есть нюансы! Которые делают эти два выхода если и не противоположными, то разными. Ты ведь налетчик опытный, в переделках бывал… Сколько раз тебя в оперчасти мучили?

— Ой, бабы, пиво!

Лавренев вскинул голову:

И полезла вперед.

— Вот именно что мучили!

У нее участливо спросили:

Воронцов ухмыльнулся:

— Куда это вы, Таисья Николаевна?

— И все безвинно, поди?

И аккуратненько оттерли плечом.

— А ты уж и как зовут выведал? — стрельнула глазами бойкенькая и опять полезла.

Лаврентий прищурился и слегка цыкнул зубом:

— А я все знаю… — многозначительно сказали ей в ответ и загородили дорогу дюжей спиной.

— Винно, безвинно — а, однако, несудим я! Юридический факт.

— Во, во! Не пущать! — обрадовался дед в хвосте.

— О как! — Опер уселся поудобнее, закинув ногу на ногу и достав новую сигарету. — То есть анкетка чистая?

Толик жадно посмотрел на сигарету и облизнул сухие губы:

Таисья хлопнула кулачком — ничего кулачок! — по дюжей спинище.

— Тута, как я погляжу, на анкетку всем насрать… но тем не менее чистая!

Воронцов, совсем как Крылов давеча, всплеснул руками:

— Ах, ах, ах! — сказала спинища и попятилась, оттесняя Таисью.

— Анатолий, а как же два ареста? А примерно с годик проведенный в изоляторе в общей сложности?

Лавренев презрительно скривился:

Пришлые бабенки обиженно сбились в кучку, завертели головами:

— И дальше что?! Кнопочку в компьютере нажмите: там вам расскажут. Где судимость?! До суда даже не дошло. Голый вассер, начальник.

Воронок с готовностью, даже с каким-то внешним удовлетворением согласился, хлопнув себя по коленке:

— А Павла-то где?

— Есть такая партия! Что ж — будем к себе суровы. Действительно, до суда как-то у тебя не доходило. Очевидно, ты и на этот раз собираешься соскочить?

— Соскакивать надо с чего-то… Я пока не пойму, зачем напрягаться?

— Где бригадирша?

— То есть, если я правильно понял, тебе нужны доказательства?

Лаврентий издевательски разулыбался:

Тут из магазина донесся скандальный Палагин голос:

— Нет, я за так чистосердечное напишу!

Воронок также солнечно улыбнулся ему в ответ:

— Это кто жила?! Это я жила?!

— Напишешь? Сам?

Лавренев перестал улыбаться:

От пронзительности голоса старичок в хвосте вобрал голову в плечи, а Палага взяла октавой выше:

— У меня что, лицо дебила? Слюни текут?

Воронцов тоже посерьезнел — вслед за «клиентом»:

— Лицо у тебя, прямо скажем…

— Ах ты, дылда длинная на жердях, пирожок ни с чем, а кто мне за три бутылки «особой» должен, метла ты небритая, а кому я буржуйскую рубаху из чистого нейлону по блату оставила, чтоб тебя в ней пятнистые свиньи облизали, лопата ты ржавая, клуша в крапинку, еще и не скажи ему ничего в собственном доме, тьфу!!!

— Интересно, какое?!

— Ну, на месте девушек я бы в машину к водителю с таким лицом не садился бы… Даже не с лицом, а с харей…

Оскорбивший невинную Палагу поспешно ретировался, пробормотав восхищенно:

Толик возмущенно выпрямился на стуле:

— Во, дает!

— Ага, а у вас тут в оперчасти все с поповскими рожами, постными и благостными.

Опер помахал рукой:

Подошла отставшая от своих бригадирша Павла. Таисья зашептала ей что-то горячо и возмущенно. Павла, даже не дослушав, шагнула вперед. Кто стоял перед ней — отодвинула, другой от неожиданности отступил сам. Очередь удивленно и любопытно замолчала, вникая в Павлино странное сейчас лицо и странную улыбку, почувствовала в ней что-то значительное. Мужчины еще не поняли, в чем сила этой женщины, но уже подчинялись ей. И не в бабьей красоте тут дело, потому что вовсе и не больно красива была Павла. И, однако же, была больше чем красива — статная, крепкая, с большими руками и большой грудью, со спокойным грубым лицом, знающим о чем-то больше, чем знают все они.

— Не будем о внешности. Что-то мы отвлеклись. Давай-ка сначала договоримся о правилах игры. Ты в мутках моченный, поэтому хорошо знаешь: что бы ты ни сказал — все слова, пока они через протокол не прошли.

Павла потеснила переднего. Он оглянулся на своих, но, удивленный тишиной, тоже промолчал, и тоже посмотрел на женщину.

— Где-то так, — согласился Лаврентий.

Павла постучала о прилавок. Палага перестала возиться с ящиками, что уже давно и не нужно было, возилась, чтобы продлить удовольствие власти над очередью, и удивленно уперлась взглядом в большую женщину. По спине холодом пробежала неприязнь ревности, Палага уже хотела с ухмылочкой отвернуться, но женщина кинула небрежно:

— Ну и чудесно. Тогда будем торговаться. Я тебя постараюсь убедить, почему тебе выгодно сесть в тюрьму…

— Пива!

— Уже интересно!

На что Палага, смутно удивившись себе, спросила:

— …Сесть в тюрягу, но на моих условиях. Иначе ты можешь — необязательно именно в данный момент — загреметь туда по-другому.

— Сколько?

Лавренев недоверчиво-снисходительно прищурился:

Павла взглянула на мужиков, взглянула на своих шоссейных. Повернулась к Палаге:

— И в чем же две разницы?

— Ящик!

— Ну что ж, поехали…

Палага подхватила ящик, бухнула на прилавок.

Воронцов встал и набрал в легкие побольше воздуха, однако налетчик не дал ему начать процесс «охмурежки»:

И тут вконец себе изумилась: это она-то, Палага, перед чужой-то, да чтоб без единого слова?..

— А в этом помещении разговоры разговаривать безопасно?

Очередь взорвалась. Мужики опомнились и кучей навалились на прилавок.

Опер укоризненно покачал головой:

Только Афанасий как стоял, так с того места и смотрел на Павлу.

— То-олик! Ну где ты когда за всю свою практику видел у нашего брата скрытые диктофоны и тайные видеокамеры?

Раздался зловредный Палагин голос:

Лавренев ничего не сказал, однако наморщенным лобиком своим дал понять, что этот довод, сформулированный в виде ответа на вопрос вопросом же, его никак не убедил. Воронцов покорно кивнул, с некоторой даже долей обреченности:

— Все! Нету больше!

— Хорошо, можем перейти в другой кабинет.

Старикашка от огорчения хватил кепчонкой оземь.

— Да ладно, не будем суетиться, — великодушно согласился Толик. — Если что — 51-я статья Конституции[87].

А бабы с Павлой уже сидели на лужке, смаковали, нарочито медленно тянули пиво из горлышек. Старикашка не выдержал и затопал к ним поближе. Еще и остановиться не успел, а Павла протянула ему непочатую:

Лицо опера затвердело, у его носа резче обозначились две глубокие складки:

— На-ка, жених!

— Толик, когда такие, как ты, говорят о Конституции — моя рука непроизвольно тянется к кобуре. Ты меня не зли. Тебя ведь не били?

Старикашкино лицо расплылось в счастливый блин. Подбежал мальчонка, спросил ни у кого:

— Пока — нет.

— Эй, кому раков?

— Видишь, значит, по-человечьи относятся. И я к тебе ничего личного не имею. Отношусь с уважением. Поехали?

Кто-то посмелее — за раков и тоже на лужок:

— Излагай.

— Примите в котел, бабоньки!

— Чай-кофе?

Бабоньки добрые, глазами блестят, похохатывают:

— Опосля. Сигаретку бы.

— Жалко, что ль? Эй, налетай!..

— Нет проблем.

А Палагина душа требовала удовлетворения. Накинула Палага замок на сельмаг, схватила на другой половине коромысло и ведра и припустила задами в сторону, где не было ни одного колодца, но можно было, минуя площадь, выйти к ближним домам.

Воронцов дал налетчику сигарету, поднес зажигалку, убедился, что Лавренев прикурил, и прошелся по кабинету. Лаврентий, глубоко затягиваясь горьким дымом, настороженно провожал расхаживающего опера глазами.

— Чего смотрите? Уведут шоссейные мужиков-то! — насмешливо возвестила она, проходя мимо низенькой толстухи Исидоры, которая надраивала бочку березовым веником.

— Итак, что мы имеем? За период 1999–2000 год ваша группка «Ух» совершила под девяносто налетов, в основном в Калининском, Приморском, Красносельском и Василеостровском районах. Весь состав группы находится у нас в плену с сегодняшнего утра. Что они говорят — тебе пока неведомо. Может, молчат. А может, и нет. Так?

Воронцов врал. Их отдел знал только про Анатолия с напарником, да и то… Громко сказано — знал. Лаврентий молчал, и опер продолжил:

Исидора, не выпуская веника, выбежала на улицу, и точно! Чужие бабы на лужайке, вокруг деревенские мужики, бутылки из рук в руки, хохот, запретное бесово веселье, и ее благоверный там, ржет громче всех, идол! Исидора полоснула себя веником по ногам, ринулась к плетню, за которым бабка Гланя собирала огурцы. Бабка Гланя сразу выпрямиться не смогла — радикулит проклятущий, даже горячий утюг не помогает, но хоть согнутая, а все равно бегом по грядкам, только огурцы трещат под ногами.

— Но меня все это не колышет! Мне интересно знать сначала другое: кто и почему посоветовал тебе перевозить в багажнике два автомата — и ты будешь смеяться — Калашникова?

Бежит бабка Гланя, а тут соседка Домкратиха раздувает сапогом самовар. Сапог остался на самоваре, сквозь подошву клубами вьется дым. Домкратиха кинулась к дому, схватила с подоконника цветастый плат — смерть всем соперницам, бросив на ходу несколько слов проходившей мимо — двое граблей на плече — молодухе.

— И всего-то? — хмыкнул Толик, восхищаясь ментовской наглостью.

И пошло! От плетня к плетню, из окна в окно!

— Только это, — кивком подтвердил Воронок. — А на остальные разговоры твоих подельников мы зенки закроем.

Лаврентий даже раздумывать не стал:

Женщины бросали свои дела, выбегали на дорогу и, безошибочно определив наличие на лужайке своей половины, рассыпным строем двинулись навстречу опасности. Исидора с мокрым веником, молодайка с двумя граблями, Палага с пустыми ведрами и коромыслом, хромающая бабка Гланя — прострелило-таки в самое не вовремя! — и все другие, кто налегке, а кто при вооружении.

— Не катит.

Мужики не чуяли опасности.

Опер невозмутимо повел головой, будто иного ответа и не ожидал услышать:

Один, взглядом отмерив половину оставшегося пива, только поднес бутылку к губам, как бутылку сграбастала огромная Домкратихина рука.

Старикашка прицелился к раку, но неведомая сила потащила его назад. Бабка Гланя и смолоду-то шутить не любила.

— Ладно. Мы пойдем другим путем. Ты хорошо понимаешь, что ваши терпилы в большинстве своем опознать никого не могут. Так?

Молодуха граблями выудила своего за воротник, тот, смеясь, оглянулся, в лицо ему уперся полыхающий, разъяренный взгляд.

— Им видней.

Давно у Палаги не было таких счастливых минут.

Последней, отдуваясь, подкатила Исидора — обошла-таки ее бабка Гланя со своим радикулитом, — схватила Исидора своего маленького, с реденькой бороденкой и давно покорного супруга и плеснула в лицо шоссейным:

Воронок не обратил на реплику никакого внимания:

— Бездомные!

— Но это в большинстве своем. А в меньшинстве? Я тут посидел, собрал все ваши эпизоды… Дело кропотливое, но не особо мудреное. Всегда трое нападавших, все терпилы шли от автостоянок, все на первом этаже около лифта получали в голову, все лишились ценностей, а некоторые — еще и автомашин. И еще кутулей с сыром и микояновской колбаской — почти все до нападения затаривались в дорогих универсамах.

Один Афанасий остался стоять перед шоссейными — только за ним никто не пришел. Он стоял и смотрел на Павлу, и на других смотрел и удивлялся, как в минуту потухли и постарели у них лица, как молча поднялись они с лужайки, как двинулись мимо Афанасия, будто не замечая его, поникшие, как одинокие птицы.

— И что тут необычного?

Лавренев еще не занервничал, но уже чуть напрягся. Воронок успокаивающе кивнул ему:

Они подошли к березовой околице, сквозь неприкрытые воротца просочились в простор созревающей пшеницы и побрели дальше, босыми ногами по мягкой, шелковой пыли, все вместе и каждая отдельно.

— Согласен! Все обычно. Даже то, что в голову били профессионально. Но… Терпилы — люди состоятельные, большинство стали свои связи поднимать-подключать, на начальство наше выходить, мол, — караул, грабють! Они-то, дурилки, не понимают, что искать, ежели что, не начальство будет, а мы. Но раз уж мы кой-кого нашли, то с некоторыми можем и договориться, чтобы вас опознали. Ну, конечно, это незаконно. Но ведь мы с тобой, Толик, в оперчасти — здесь все незаконно. И как ты думаешь, найду я общий язык с тремя-четырьмя фраерами, чтобы вас в харю опознали?

Одна — улыбчивая и тихая была в деревне, глаза печальные и добрые — остановилась вдруг и обвела подруг и белый свет недоумевающим взглядом, хотела сказать что-то, но не сказалось ей, воздуха не хватило, места для слов не хватило, и она побежала в сторону от всех, в поле, в пыльные придорожные колосья.

(Воронцов врал красиво. На самом деле он не знал практически ничего, за исключением одного эпизода, о котором получил информацию случайно, когда разглядывал вещи задержанного. Так и то — догадка пришла ему в голову только потому, что Воронок сам выезжал на одно место происшествия и запомнил фамилию терпилы… Такое случается — не очень часто, но случается…)

Другие прошли еще немного и сели у дороги.

Лаврентий недобро зыркнул исподлобья:

Павла свернула в поле, подошла к Катерине, села рядом, положила руку на вздрагивающее плечо.

— С вас станется… И что, этого достаточно будет?

— Будет, Катюша…

— А смотря для чего… Для того, чтобы закрыть вас на десять суток, — достаточно.

Катерина стащила с головы сбившийся платок, вытерла им лицо, поправила волосы и повязалась наново.

Толик усмехнулся, а Воронок понимающе кивнул:

— И то, — сказала Катерина. — Будет, пожалуй…

— Ну, конечно! Для вас десять суток — это как с похмелья помучиться! Стало быть, не будем на этом и останавливаться, а сразу перейдем к части второй, и очень любопытной: вещдоки!

Они помедлили еще, потом встали, направились к своим и вошли в разговор.

Лавренев напрягся уже заметнее, но еще пытался держать ироничный тон:

— И деревушка самая распоследняя, а живут, — раздумывала Таисья… — И семья у них, и дети, и дома гляди какие…

— Начальник, как излагаешь! Разрешите ыще сигаретку и сесть поудобнее?

— Изволь.

Опер дал задержанному сигарету, закурил и сам:

— А мой Аскольд Тимирязевич Птичкин каждый день меня мороженым потчует, — объявила Клаша. — Без изюма, правда.

— Итак, вещдоки. Бита бейсбольная под номером 62, фирменная. Что скажешь?

Толик равнодушно пожал плечами:

— А у меня тоже муж был, — вспомнила вдруг Верка Стриженая.

— Спортинвентарь. В любом магазине.