– Выругался от неожиданности. А позже, когда в ходе следствия по делу о побеге начался допрос соседей Солоника по камерам (в том числе и моих клиентов), мне стало доподлинно известно, что среди прочих сведений РУОП собирает материал и на меня. Тогда же мои коллеги дали мне совет – исчезнуть на время. Я взял отпуск и уехал из Москвы.

– А когда вы пришли к мысли сменить жилье и пользоваться лишь сотовой связью?

– В июле, после избиения Алексея Завгороднего. Он и сейчас в больнице.

– Так кто и за что избил адвоката Завгороднего?

– В свое время у Алексея возникали разные версии о случившемся с ним, и он неоднократно делился ими с журналистами. Но сегодня мы пришли к мнению: избиение однозначно связано с Солоником.

(Версия-плюс. – 1996)

Тоннель

До дня «X» оставалось три недели. Себастьян потягивал пахнущее хвоей темное пепси и чувствовал, что еще немного, и два непримиримых потока взаимоисключающих мыслей разорвут его мозг пополам. У него еще есть достаточно времени, чтобы выйти из игры. Ведь тот же Виззон отпахал вместе с ним будь здоров, но вовсе не собирается соваться в это пекло. С другой стороны, он очень хорошо помнил слова Али, когда впервые попал в этот чертов гараж: «Кто сюда входит однажды, назад уже не выходит!» Это, конечно, образность, преувеличение – многие десятки раз входил и выходил он из той проклятой коробки, скрывающей в себе начало их общей тайны, однако намек в сказанном был довольно прозрачным: отступничество, что сродни предательству, они не потерпят, слишком много поставлено на карту. Пойти в полицию? Для него, сына полицейского, такой шаг был бы, наверное, самым простым выходом, но то ли страх перед арабами, то ли вдруг проклюнувшиеся за эти месяцы ростки авантюризма и щекочущее чувство риска, а может, и то и другое вместе удерживали от явки с повинной.

Себастьян почесал за ухом своего любимого бультерьерчика Монтана и по привычке направился в кафе «Мепани», которое облюбовал с тех пор, как распрощался с опостылевшей и малоприбыльной должностью в универмаге, – маленькое, уютное и, главное, недорогое заведение. Здесь он подолгу раздумывал, как закрутить пусть небольшое, но свое дело. На многое он не замахивался. Скромная мечта бюргера заключалась в том, чтобы иметь собственный бутик по продаже текстиля и в свободное время смотреть видик, есть чипсы и шоколад, пить водку с колой или заказывать на дом пиццу. Себастьян даже подумывал об открытии солярия, однако в банке и слушать не захотели о кредите. Ну, а 440 марок по безработице и 250 социальной помощи ежемесячно – далеко не капитал для вожделенной самостоятельности. Не будет денег – все проекты так и останутся при нем. Этот печальный вывод поставил Себастьяна в тупик. Будь жив отец, наверное, все было бы по-другому. Офицер санитарной, водоохранной полиции, он имел в Берлине толковые связи, но с его внезапной смертью все рухнуло, и сыну с 17-ти лет пришлось всюду стучаться собственным лбом. Здесь, в «Мелани», он и познакомился с Али, то ли турком, то ли арабом. Себастьян, вероятно, не сошелся бы с ним так близко, если бы не прятавшиеся под его немецким происхождением турецкие гены: мать Себастьяна была турчанкой.

Он хорошо запомнил тот вечер, Али, добродушно улыбаясь, по-дружески похлопал его по плечу:

– Пока подыщешь себе постоянное занятие, может, пойдешь к нам на стройку? Временно, месяца на три.

Первая поездка на «объект» состоялась почему-то на форде с наглухо завешенными стеклами. На каком-то глухом углу, вблизи кирхи, его пересадили в зеленый фургон, который и въехал в просторный, перегороженный надвое гараж. Вторая половина напоминала служебное, но лишенное комфорта бюро, интерьер его несколько портили висящие на грубо вбитых гвоздях рабочие комбинезоны.

– Выбирай любой.

Под скатанным в трубку ковром – деревянный люк.

– Начинаем работать? – вопросительно посмотрел на него Али.

Когда озабоченный Себастьян опустился в лаз, он с некоторой тревогой подумал о том, что даже не знает, в какой точке Берлина находится. Об этом он узнает позже: район Миттерхорнштрассе, заваленный стройматериалами и металлоломом. А в окрестностях «окопались» владельцы дорогих вилл, роскошных магазинов, рынки. И «Берлинский Коммерц-банк» с сотнями индивидуальных сейфов богатых клиентов в подвале – цель людей, с которыми так легкомысленно связался сын полицейского Себастьян Фиррата.

Публика эта была действительно разношерстной. Али и его брат Дергхан – курды, попали в Берлин из Бейрута. Если сам Али ничем особо не выделялся, то братец его прошел боевое обучение в известной курдской партизанской организации ПКК, отлично владел оружием и считался классным специалистом по рытью коммуникаций. Еще трое братьев – Муззафер, Мутаб по кличке «Тони» и Халед – приехали в Европу из Дамаска. Халед даже успел отсидеть здесь за продажу кокаина. В квартире Хал еда на Лихтер-фельд Дракештрассе и созрел безумный план ограбления банка.

Зачем этой мусульманской, связанной круговой порукой братии понадобился Себастьян? Да только потому, что, опасаясь за свой корявый немецкий, они в день «X» собирались использовать его для переговоров с руководством банка и полицией. Ну, а чтобы надежно завяз в заговоре, пусть пороется вместе со всеми в земле.

Себастьян вгрызался в грунт, как трудяга-землеройка и на первых порах даже понятия не имел, для чего он это делает. Когда узнал – было уже поздно.

Зеленый фургон исправно вывозит мешки с землей на многочисленные берлинские стройплощадки. «Проходка» двигалась медленно, за день удавалось удлинять подкоп не больше, чем на метр. Дело пошло куда быстрее, когда врубились в подземную водосточную трубу, пересекающую Миттерхорнштрассе неподалеку от банка. Ее 60-сантиметровый диаметр вполне позволял более-менее передвигаться в этом, будто специально проложенном для взятия банка металлическом «тоннеле». Оставляя банк справа, труба тянулась дальше. Оставался решающий бросок – от трубы предстояло проложить последние 70 метров. Можно лишь представить этот каторжный труд: вся до последней горсти земля грузилась в мешки, которые по сливной трубе доставлялись в первый, идущий из гаража участок тоннеля, оттуда – в гараж. И таких рейсов – бесчисленное множество. Около 200 тонн грунта вынули «землеройки» из своей «пещеры». Какой кровью давались эти тонны и метры, говорит уже только то, что ход от гаража до водослива они рыли 5 месяцев. Так что Себастьян подключился лишь на решающем, заключительном этапе, который чуть не стал гибельным.

…В конце лета владелица бутика фрау Елке Арене переехала в здание на углу Миттерхорн Брайзгауер, стоящее стена к стене к «Коммерческому банку». Место прекрасное, людное, но что-то хозяйку «Бутик Изабелла» начало беспокоить, а именно: она чувствовала под ногами вибрацию. Фрау позвонила в полицию. Полисмены отреагировали молчанием. Затем колебания отметили декораторы госпожи Арене. Она еще раз побеспокоила полицейский участок. Ей посоветовали измерить… кровяное давление. Еще через пару дней перед бутиком ни с того ни с сего осел тротуар. Только после этого появилась полиция, известившая о происшедшем городскую службу подземного строительства. Квартет «кротов», увидев на углу скопление полицейских, здорово перепугался. Но им повезло: была пятница, день перед выходными, и полупьяные рабочие службы «подземки» не стали утруждать себя поисками истины. «Проходчики» тоже решили не искушать судьбу и заморозили работу на 4 месяца.

Все обошлось. Они снова взялись за дело и рыли еще ровно 3 месяца. Бригада «укрепилась» тихим замкнутым ливанцем по имени Виззан, проживающем в Берлине нелегально, и парнем из Дамаска, которого звали Момо.

И вот с шахтерскими лампами на касках, они, напоминающие циклопов, ощупывали пальцами каменный своды над головой – там, наверху, был забитый сейфами подвал. Оставалось главное – взять все это богатство.

Буквально накануне операции в лексиконе без пяти минут грабителей появилось пугающее слово «заложники». Себастьян совсем скис, но отступать было некуда. Да и, в конце концов, зря он, что ли, как проклятый, надрывался-задыхался в этом аду?

В субботу, 24 июня 1995 года, на квартире у Хале-фа, «старшого», окончательно утвердили план. День «X» – вторник. Вряд ли кто обратил внимание на припаркованный в понедельник форд-эскорт (принадлежащий Али) на соседней с банком улицей Аль-ди-Паркплац. А «нутро» его представляло несомненный интерес: там были два обреза, штурмовая винтовка, два пистолета, десяток гранат, рюкзаки с инструментом для прорыва из тоннеля в подвал, провиант. К этому времени налетчики уже распределили роли, подготовили «обращение» к полиции с требованием двух автомобилей для бегства и 17 млн. марок.

…27-го утром первым увидел их 58-летний пенсионер Норберт Бухвальд, заглянувший в банк, чтобы познакомиться с новым делопроизводителем: к нему решительно направлялись выпрыгнувшие из машины четверо в бейсбольных кепи, масках, комбинезонах, кедах и резиновых перчатках. «Ложись лицом к стене, руки за голову!» После этой команды он оказался на полу в наручниках среди еще 16 заложников.

Все идет по плану. Опускаются шторы на окнах, запирается входная дверь, со стен слетают видеокамеры, возле входа выкладываются гранаты. А банк тем временем уже в плотном кольце полиции. Ну, на иную реакцию они и не рассчитывали, поэтому сразу начали диктовать секретарше свои послания стражам порядка. Ее же и отправили с «письмом» на улицу. А Себастьян уже провел удачные переговоры с худощавым 33-летним замдиректора банка Арма-ном Енде. Тот без лишних слов пустил грабителей в цокольный этаж – туда, где заманчиво отсвечивали металлом индивидуальные сейфы. Кроме того, он стал посредником в переговорах с полицией, ведя их с тактикой затягивания. Что и требовалось, ибо времени для потрошения сейфов требовалось немало.

В точно оговоренное время Али и Момо постучали в пол снизу, из тоннеля. Просверлить в бетоне дыру, грохнуть сверху и таким образом «проклевать» приличный лаз, оказалось 10-минутным делом. Сейфы с хитрым электронными кодами не устояли перед ломом, молотком и зубилом.

А наверху между «охранниками» и заложниками если не наблюдалась идиллия, то по крайней мере не было и вражды. Норберт Бухвальд аппетитно уплетал припасенные налетчиками бутерброды, шоколад, запивал апельсиновым соком и курил «Мальборо» сирийца Муззафера. Правда, когда после 17-ти часов полиция не ответила на ультиматум, дружки поручили Себастьяну малоприятную штуку – выстрелить кому-нибудь из заложников в бедро. К счастью, стрелять не понадобилось, в 19.30 два дюжих полисмена принесли ко входу 5 черных пластиковых мешков, в которых, однако, вместо 17-ти оказалось 5,6 млн. марок. В отместку «медвежатники» выдвинули еще одно требование – чтобы на автобане стоял «под парами» вертолет.

«Пали» больше половины из 207 сейфов, «отдавших» грабителям около 10 млн. марок. Зато в целости и сохранности осталась валюта в лирах, рублях и даже в швейцарских франках.

Пока полиция ломала голову над ультиматумом, «работяги» из подвала, пыхтя, перетащили 4 битком набитых морских и армейских вещмешка в гараж, откуда они уплыли на фургоне в неизвестном направлении. И только после полуночи, надев заложникам на головы мешки и пожелав им спокойной ночи, из банка тем же путем ушли Себастьян и двое его «коллег».

Итог: заложники все, слава Богу, живы и даже накормлены, денег нет.

Полиция, однако, хоть задним числом, но оказалась на высоте. Последним из «великолепной семерки» взяли Дергхана – 13 августа 1995 года в аэропорту Франкфурта, все остальные попались в Берлине.

Но самое интересное, что деньги-то как бы испарились. Не вывозили их, якобы, из гаража – и точка.

Одним словом, темных пятен в этой сногсшибательной истории хоть отбавляй. В багаже такую сумму не вывезешь, она даже в два банковских сейфа не вместится, на счет тем более не положишь. Еще более странно то, что «старшой», Халед, не всегда точно мог сказать, когда «копать», а когда «не копать». Создается впечатление, будто бы об этом должен был где-то справляться. В этом смысле не исключается версия «руки» курдского освободительного движения ПКК, ведь именно там проходил военную выучку Дергхан. С другой стороны, если подкопом руководила какая-то солидная контора, то на кой ей было воровать на стройках Берлина доски для крепления тоннеля? Несерьезно как-то.

Руководитель группы расследования «преступления века» Детлеф Бюттнер тем не менее оптимистичен: время, мол, работает на нас, 15 миллионов – как взрывное устройство, где-нибудь денежки да всплывут. И добавляет, улыбаясь: «Единственная ошибка грабителей – огромная сумма денег». Ничего себе – ошибочка!

(В. Иванов. //Версия-плюс. – 1996)

Милицейские истории

Суровое наказание, один опер из мура застал двоих злоумышленников за «раздеванием» своей машины. Сначала по-хорошему предложил оставить инструменты и убираться. Но воры по-хорошему не поняли, поэтому пришлось браться за оружие. Напугав их как следует, он заставил обоих вступить друг с другом в интимную связь. После этого опер сдал их в милицию, заявив, что застал их на улице за совершением акта мужеложства (про машину речи не было).

Естественно, оправданиям задержанных никто не поверил, экспертиза подтвердила означенный акт, и они, как миленькие, пошли по 121-й статье. Опер прекрасно знал, какая встреча ждет в камере тех, кто попал туда по 121-й. Это тебе не кража личного имущества!

Угон по-генеральски

Однажды генерал МВД должен был срочно встретить жену, но по дороге его машина отказала, он оставил шофера возиться с ней, а сам поймал частника на «Волге», сел к нему и попросил ехать быстрее. Частник плохо справлялся с машиной и тащился, как на кляче, несмотря на генеральский бас. Тогда они поменялись местами – водитель охотно уступил руль опаздывавшему, и «Волга» помчалась на предельной скорости.

Через некоторое время бешеную машину остановил патруль ГАИ. Генерал показал свое удостоверение, и инспектор, заметно побледнев, отошел с растерянным видом.

– Что случилось? – спросил его напарник. – Кого ты отпустил?



– Даже страшно подумать, кого… У него генерал в шоферах!

И сразу же начались раздоры. Может быть, уже на второй день после свадьбы Ленькина мать поняла, какую ужасную ошибку она совершила. Женихов у нее было много, выбор был большой, и незачем ей было идти за этого темнобрового казачьего офицера.

Александра Сергеевна тоже воспитывалась в купеческой семье. Но как не похожи были эти семьи! Как будто не в одном городе и не в одной стране жили они. Как будто на разных языках говорили.

Через десять минут гаишники получили по рации сообщение, что умчавшаяся «Волга» угнана сегодня утром у законного владельца. Генерала потом нашли, а угонщика – нет.

Дома было всегда весело, шумно, оживленно. Даже мачеха, злая, как и все мачехи, не могла отравить этого вечного праздника.

Убийство по заказу

Даже с мачехой ладила Шурочка: нрав у нее был ангельский, — женихи, которые сватались за нее чуть ли не каждый месяц, не за приданым гнались и не красотой прельщались, а характером Шурочкиным. В гимназии Шурочку обожали, приказчики в магазине влюблялись в нее, дарили ей вскладчину букеты; цветы не успевали вянуть в маленькой Шурочкиной спаленке.

Отсюда, из этой благоуханной оранжереи, смотрела она на мир, и ей казалось, что мир этот прост и прозрачен и что очень легко и приятно ступать по его прямым дорогам.

Однажды утром студент Петя, едва продрав глаза, сел за учебники, но шум в подъезде не давал никакой возможности сосредоточиться. Судя по всему, там «гудели» несколько пьяных мужиков. Петя ни рискнул урезонивать их самостоятельно и вызвал милицию. А чтобы она приехала наверняка, сообщил, что в их подъезде только что совершено убийство.

И жизнь не противоречила ей. Жизнь давала ей больше, чем ей полагалось, и расстилала перед ней половички, по которым и в самом деле шагалось легко, мягко и бесшумно.

Вечером к студенту Пете нагрянули оперативники. «Это вы звонили по поводу убийства?» – «Я». – «Доподлинно установлено, что ваш звонок поступил на 7 минут раньше, чем наступила смерть потерпевшего. Как вы это объясните?»

Талантами Шурочка не блистала, а кончила гимназию с серебряной медалью. Красотой не славилась и кокетством не отличалась, а покоряла сердца не на шутку, так что за одно лето на даче в Шувалове два студента и один коммерсант-петровец стрелялись из-за нее. Но и тут, как и всюду, судьба берегла Шурочку: как нарочно, все трое промахнулись не оставив греха на Шурочкиной совести.

Чтобы объяснение было как можно правильнее, Петю увезли в следственный изолятор. На следующий день следователь предъявил ему обвинение в убийстве. Через какое-то время студент сумел-таки оправдаться, но параши нанюхался с избытком.

Жизнь была веселой — веселее не выдумаешь. Танцы, балы, благотворительные вечера, загородные поездки, любительские спектакли, пикники, опять танцы, опять вечера… Немудрено, если Шурочка и заскучала от такого веселья. И может быть, тем и понравился ей Иван Адрианович, двадцатый по счету жених, что не был он похож на других: не умел танцевать, не шутил, не каламбурил, был пасмурен и задумчив. А в летний безоблачный день и черная туча может порадовать. Александра Сергеевна не задумывалась. Да и некогда уже было задумываться, пришла пора выходить замуж, без конца отказывать женихам было нельзя.

Кросс под пулями

Дознаватель одного из РУВД Москвы возвращался вечером домой, побывав в гостях. На нем была пижонская шапка, пижонская шуба и такие же сапоги на меху. Этот наряд он надевал в редких случаях, как, например, сейчас.

И вот она покинула отцовский дом и переехала к мужу! И — словно дверь захлопнулась за ее спиной.

Там, за дверью, остались и смех, и цветы, и французские водевили, и загородные пикники, и веселые вечеринки с легким вином и студенческими остротами…

В темном месте его встретили трое, вытащили ножи и приказали раздеваться. Шуба им понравилась. После этого пришлось отдать и сапоги. Больше ничего из одежды грабители взять не захотели и приказали дознавателю убираться. Но он уходить не стал, потому что вспомнил, что захватил с собой служебный пистолет. Вытащив пистолет и пальнув для острастки в воздух, дознаватель перехватил инициативу и сам начал отдавать приказы. Построив грабителей друг другу в затылок, он задал им направление движения – к ближайшему отделению милиции. Снова одеваться, а особенно обуваться в их присутствии дознаватель не рискнул, поэтому пришлось идти как был – без шубы и босиком. Через минуту он почувствовал, что замерзает. Перешли на бег. Согреться не удавалось, поэтому он все ускорял темп, подгоняя конвоируемых матюгами и выстрелами.

Словно в погреб, вошла она в эту чужую, не похожую на другие квартиру, где пахло грибами и сургучом, где хозяйничала суровая мужнина нянька, где даже в солнечный день было пасмурно и тоскливо, где даже иконы были какие-то необыкновенные — страшные, темные, с желтыми, исступленными ликами…

И черная туча, которая поманила ее своей прохладой, разразилась такой грозой, таким неожиданным свинцовым ливнем, о каких Александра Сергеевна и в книгах не читала.

Прохожие шарахались от такой странной процессии. В отделении также сильно удивились. Задержанные возмущались. «Вот и верь после этого людям, – с горечью говорил один из них. – Мы тебя пожалели, пиджак оставили, а ты вон чего устроил. Ну, в другой раз будем умнее…»

Муж, с которым она не сказала до свадьбы и десяти слов, не открылся ей и после свадьбы. Очень скоро она решила, что он — плохой человек: пьяница, грубиян, деспот, иногда — почти зверь.

Другого раза им придется дожидаться как минимум лет пять.

Она не могла думать иначе, потому что человек этот научил ее плакать: за всю свою девичью жизнь она не пролила столько слез, сколько пришлось ей пролить за один первый месяц в доме мужа.

Привет от шляпы

При всем своем ангельском характере, она не могла и приспособиться к мужу, найти с ним общий язык. Мешали ей молодость, неопытность, а чаще всего — просто страх. Ведь случалось, что она не могла выговорить слова в присутствии мужа. Иван же Адрианович, который по-своему любил жену, не мог объясниться с ней — из гордости, из упрямства, а также и потому, что с некоторых пор он действительно стал и грубым, и злым, и жестоким…

Редкий из нас не побывал в жертвах хама-водителя: не сбавляя скорости перед лужей, тот с ног до головы обрызгивает грязью бедного пешехода. Но однажды таким пешеходом оказался заместитель начальника ГАИ Москвы. В ответ на его претензии водитель не только не извинился, но еще и послал его подальше, обозвав шляпой.



…Но всегда ли и со всеми ли был этот человек таким? Все ли хорошее было убито в нем жизнью, средой, пристрастием к водке? Неужели в этой больной душе не осталось ничего, кроме черствости и жестокости? За что же тогда так страстно любил, так горячо обожал его Ленька?

Через некоторое время этого водителя остановили возле поста ГАИ. Инспектор придирчиво проверил права, талон предупреждений, техпаспорт, потом принялся за машину. Были сверены номера двигателя и кузова, проверено наличие знака аварийной остановки, аптечки и огнетушителя. Огнетушитель оказался не на месте, за что автолюбитель был оштрафован. В конце концов инспектор его отпустил. Вся процедура заняла минут тридцать.

Нет, конечно. Было в этом большом, сильном и неудачливом человеке много такого, за что ему прощали грехи даже враги его и недоброжелатели.

Безнадежно опаздывающий водитель тронулся было дальше, но уже через 500 метров его тормознули на следующем посту ГАИ. Вся проверка по полной программе повторилась, и пришлось заплатить еще один штраф за то, что водитель забыл пристегнуть ремни безопасности. В ответ на его возмущение инспектор прочитал двадцатиминутную нотацию о недопустимости пререканий с сотрудником ГАИ, но в конце концов отпустил, проронив на прощание: «Привет от Шляпы». Водитель вспомнил, что предыдущий гаишник тоже упоминал какую-то шляпу, но не сообразил, к чему бы это.

Иван Адрианович был честен. Именно поэтому, вероятно, он никогда не мог научиться торговать. Даже маленькая неправда приводила его в ярость. Сам неподкупно-прямой, правдивый, расточительно-щедрый, он не терпел ни малейшего проявления фальши, скупости, низкопоклонства.

В третий раз его остановили через две минуты. Внимательно изучив документы, инспектор заявил, что сейчас он будет проверять токсичность выхлопа. Бедный автолюбитель, не понимая, почему судьба к нему так жестока, был доведен до отчаяния и, видимо, поэтому рискнул предложить инспектору взятку, чтобы тот его отпустил. Но инспектор повел себя совершенно неестественным образом: возмутился, привлек в свидетели двух прохожих и доставил взяткодателя в управление. С протоколом, правда, ничего не получилось, так как свидетели фактически не видели и не слышали предложения взятки, но не очень приятная процедура отняла три часа.

Был у него школьный товарищ Шаров. Много лет они дружили. Но как-то раз подвыпивший Шаров признался, что постоянно носит в кармане два кошелька: один для себя — с деньгами, а другой, пустой, для приятелей — на тот случай, если у него попросят взаймы. Иван Адрианович выслушал его, помолчал и сказал:

Выпущенный из управления водитель на улице обнаружил, что у его машины выхлоп вдруг стал черным, как у паровоза. Откуда ни возьмись подъехал еще один инспектор с прибором и, померив токсичность, заявил, что показатель ни в какие ворота не лезет, и машина в таком состоянии эксплуатироваться не может. В общем, номера были сняты, а машина отправлена на штрафную площадку. Напоследок ему передали привет от Шляпы.

— Знаешь, братец… Уходи-ка ты отсюда.

Только тут до бедняги стало доходить, что, собственно, произошло. Вернувшись в управление, он осторожно выяснил фамилию этого злого гения и на следующий день пришел к нему извиняться. Конечно, Шляпа сказал, что не обижается. Однако еще один привет от него в это время дожидался водителя на штрафной площадке. Когда тот пришел за своей машиной, оказалось, что ее, «по недоразумению» поставили не на площадке, а рядом, и, следовательно, охрана на нее не распространялась. И если кто-то что-то там отвинтил, то отвечать за это некому.

— Куда? — удивился Шаров.

Пари

Иван Адрианович не ответил, встал и вышел из комнаты. Смущенный Шаров посидел, допил рюмку и ушел. С тех пор они никогда не встречались.

Поздним вечером по студенческому общежитию прогуливалась парочка из оперативного комсомольского отряда (дело было в 1984 году) и примкнувший к ней сержант милиции. Между ними разгорелся спор. Окотовцы оценивали себя очень высоко, считали, что они профессионалы и возмущались иронией сержанта. Наконец один из комсомольцев заключил с милиционером пари: вот он сейчас придерется к первому встречному, найдет нарушение и составит протокол. Сержант расхохотался: комсомольский задор!

Однажды, когда Ленька был еще совсем маленький, возвращались они с отцом из бани. Дело было поздней осенью, уже выпал снег. На Фонтанке у Египетского моста^* подошел к ним полуголый, оборванный, босой парень.

Первый же встречный попался тут же. У окна в коридоре стоял молодой человек и что-то писал в тоненькой тетрадочке. Окотовец вытащил документ и ринулся в атаку. Вскоре удалось установить, что первый встречный здесь не проживает, следовательно, он нарушил пропускной режим. К тому же у него не оказалось с собой документа, и окотовцы с полным правом потащили его в дежурку – составлять протокол…

— Подай копеечку, ваше сыкородие, — щелкая зубами, проговорил он, почему-то улыбаясь. Иван Адрианович посмотрел на молодое, распухшее и посиневшее лицо и сердито сказал:

— Работать надо. Молод еще христарадничать.

Ребят заинтересовала тетрадочка задержанного, к которой тот относился аккуратно и берег от посторонних глаз. Заглянув в нее, комсомольцы ахнули: там были подробные планы всех корпусов и общежитий с указанием номеров комнат, всех входов-выходов и режима охраны…

— Я, барин, от работы не бегу, — усмехнулся парень. — Ты дай мне работу.

Молодого человека увезли люди в штатском. Кто он такой, окотовцы так и не узнали, лишь окольными путями выяснили, что ему «приклеили» 64-ю статью УК (измена Родине).

— Фабричный?

(КОД. – 1996. – №8/51)

— Каталь я… У Громовых последнюю баржу раскатали. Кончилась наша работа.

Требуется убийца

Ленька стоял рядом с отцом и с ужасом смотрел на совершенно лиловые босые ноги этого человека, которые, ни на минуту не останавливаясь, приплясывали на чистом белом снегу.

Явно не совесть, а страх наказания остановил 28-летнюю секретаршу прокуратуры Петру Холлей от собственноручной расправы над самыми близкими людьми. За 45 тысяч марок она наняла бывшего детектива убить двух ее малолетних детей и мать. Получив страховку, женщина-изверг собиралась начать новую жизнь с любовником. Теперь будет заканчивать старую за решеткой.

— Сапоги пропил? — спросил отец.

«Совсем недавно, – сокрушается начальник отдела берлинского ведомства по расследованию убийств Бернд Майер, – мы и не слышали о наемных убийствах. Разве что изредка происходило такое в среде самих уголовников». А сегодня все чаще немецкой полиции, и не только в крупных городах, приходится иметь дело с «убийцами, у которых нет каких-либо личных мотивов».

— Пропил, — улыбнулся парень. — Согреться хотел.

— Ну и дурак. В Обуховскую попадешь, там тебя согреют — в покойницкой.

Немцы охвачены растущей тревогой. Журнал «Штерн» приводит лишь несколько случаев заказных убийств. На берлинской улице средь бела дня застрелили адвоката X. Летгау из Дюссельдорфа. Полиция заподозрила бывших агентов «штази», которые не хотели отдавать земельный участок близ Потсдама адвокату, имеющему на него права. Но все оказалось прозаичнее: любовница Летгау наняла киллера, чтобы завладеть страховкой на 200 тысяч марок. В Берлине строитель Т. Зееман тоже убрал с помощью наемного убийцы своего конкурента. В Дармштадте М. Мит вел долгие споры с бывшей женой по поводу дома. Не добившись миром, решил ее уничтожить. Нанятый за 10 тысяч марок бывший солдат из Тюрингии оказался, видимо, новичком и уложил на смерть не женщину, а ее любовника. В маленьком городке на севере страны жена владельца строительной фирмы, бывшая примадонна публичного дома, решила покончить с мужем, продать фирму и махнуть на Канарские острова. Через знакомых нашли исполнителя – молодого польского кикбоксера Мацея Коберцкого, который не промахнулся. Убийца скрылся, а вдова предстала перед судом. Заливаясь слезами, она рассказывала, что супруг издевался над ней, морил голодом и держал в черном теле. Жалобы, однако, никак не согласуются с фактами: муж дарил ей дорогие украшения, «Мер-седес-300», наряды из престижных магазинов. Ей от наказания явно не уйти.

Парень все еще стоял рядом. Иван Адрианович сунул руку в карман. Там оказалась одна мелочь. Он отдал ее всю парню и пошел. Потом остановился, оглянулся. Парень стоял на том же месте, считал на ладони деньги. Голые плечи его страшно дергались.

Германия поражена, с какой легкостью сегодня можно нанять киллера. Баронесса фон Б., решившая избавиться от супруги любовника, дала объявление в газете: «Кто из молодых безработных мужчин, ранее осужденных, в возрасте от 20 до 30 лет хотел бы получить работу и начать новую жизнь?» Быстро нашелся некий парень, согласившийся всего за пять тысяч марок исполнить поручение баронессы, но накануне проболтался по пьянке, и убийство сорвалось. Все живы, аристократка в тюрьме.

— Эй ты, сыр голландский! — окликнул его Иван Адрианович.

«Штерн» решил провести своеобразный тест общественной морали, дав объявление в небольшой бульварной газетке, выходящей в Мюнхене: «Помогите! Ищу молчаливого решительного человека, который за хорошие деньги справится со щекотливой проблемой». И читателей у этой газетенки всего ничего, но мгновенно откликнулись 25 человек: несколько телохранителей, «готовых на все», детективы «с опытом», бывший инструктор бундесвера, «мужчина из южной страны, молчаливый, как гробовой камень, решительный во всех отношениях». Все подчеркивали, что прошли сквозь «огонь, воду и медные трубы».

Парень несмело подошел.

Некий «соискатель» был абсолютно краток: «За хорошие деньги ваши проблемы станут моими».

— На, подержи, — приказал Иван Адрианович, протягивая Леньке черный клеенчатый саквояж. Потом расстегнул свою новенькую синюю бекешу, скинул ее с себя и набросил на голые плечи безработного.

Наверное, в отличие от нашей ситуации, в Германии, как утверждает в своей книге «Убийцы по каталогу» берлинский юрист Петер Ниггель, в семидесяти процентах случаев убийства заказывают женщины. Расправы по «коммерческим» мотивам среди немцев сравнительно редки. В этой статистике здешняя полиция не учитывает кровавые разборки российских мафиози на немецкой территории, хотя они потрясают местную общественность своей жестокостью.

— Барин… шутишь! — воскликнул тот.

— Ладно, иди, — сердито сказал Иван Адрианович. — Пропьешь — дураком будешь. А впрочем, — твое дело…

В отличие от других видов преступлений, в Германии раскаяние крайне редко озаряет наемный убийц. За последние несколько лет, насколько известно, такое произошло лишь однажды. В августе прошлого года бывшего зэка Клауса Калмуса свели в «Кафе кеезе» в укромном уголке Берлина с инженером Рольфом К., 55 лет, от которого ушла 30-летняя жена, не только забрав сына, но и присвоив имущество, включая виллу. «Если не будет моей жены, не будет и моих проблем», – сказал инженер и предложил Калмусу 50 тысяч марок. Вместе разработали несколько вариантов убийства, остановились на инсценировке «ограбления румыном». Рольф К. отправился в Гану, где намеревался завербовать чернокожих красавиц для немецких борделей, а киллер, поразмыслив, отправился в полицию. Инженера арестовали у трапа самолета, прибывшего из солнечной Африки, и отправили в мрачные тюремные казематы. Раскаявшийся киллер на свободе.

Дома ахали и ужасались — мать, горничная, нянька. А Ленька весь день ходил счастливый. Он сам не понимал, почему ему так хорошо, но весь день он боролся с желанием пойти к отцу, кинуться ему на шею, крепко расцеловать его, сказать ему, как горячо он его любит. Однако он не сделал этого, — не мог и не смел сделать.

А сколько их, нераскаявшихся?



(КОД. – 1996. – №8/51)

…Любил ли его отец? И вообще любил ли он кого-нибудь из близких — жену, мать, приятелей? Ответить на этот вопрос мальчик не мог бы. Но то, что отец был способен на большую, сильную любовь, он знал.

Обнаженные знаменитости, или Взгляд в замочную скважину

Была в жизни этого человека привязанность, глубокая, трогательная и нежная.

Слово «папараччи» образовано из двух слов. В переводе с итальянского они значат «комар» и «фотовспышка». Так называют фотографов, зарабатывающих себе на жизнь охотой за теми, кому судьбой уготовано быть в центре всеобщего внимания и любопытства.

Отцова нянька Лизавета умерла за два года до появления Леньки на свет. Он знал, что женщина эта, о которой никто, кроме отца, никогда не сказал доброго слова, вынянчила и вырастила Ивана Адриановича. О том, что отец любил и продолжает любить ее, можно было и не говорить, — это чувствовалось по всему, что делалось в доме. Гречневую кашу к обеду варили «как нянька Лизавета». Грибы солили и яблоки мочили «по-нянькиному». Между окнами на зиму выкладывали мох, а не вату — тоже «как при няньке Лизавете».

«Папараччи» ставят в затруднительное положение правительства, вызывают скандалы в королевских домах, высвечивают неприглядные стороны жизни знаменитостей. В поисках сенсаций они прибегают ко всевозможным – дозволенным и недозволенным – приемам. Вся их работа посвящена тому, чтобы сделать шокирующий публику снимок царственной особы или звезды Голливуда в самый «неподходящий» для тех момент; ради этого «папараччи» ставят на кон даже собственную жизнь.

Портрета этой женщины в доме не было, Ленька никогда не видел ее и не мог видеть, но почему-то в памяти его и до сих пор хранится ее образ: высокая, прямая, с гордым, как у боярыни, лицом, красивая, больше, чем бабушка, похожая на отца…

Запомнился ему зимний день, когда в детскую вошел отец, постоял посреди комнаты, покачиваясь на носках, и спросил:

Не так давно во Франции начался суд над одним из королей «папараччи», обвиняемым в том, что он заснял принцессу Сару Фергюссон (Ферги) в момент интимной близости с ее финансовым советником. Не менее 22 снимков супруги принца Эндрю было сделано фоторепортером. Фотография полуобнаженной Ферги была опубликована английской «желтой» газетой «Daily mirror» и обошла весь мир. Тираж газеты подскочил в тот день до трех миллионов экземпляров, а сам снимок вызвал настоящее потрясение в королевском дворце. После его появления разгневанная королева вызвала «на ковер» невестку, но спасти честь королевской семьи уже невозможно.

— Ты что делаешь?

Один из самых известных «папараччи» – Джон Мейвер, владелец скандально известного частного канала «CLS». На его счету – сюжеты о сексуальных упражнениях Мадонны, Ким Бессинджер, Дэми Мур и других, многих других…

— Так… ничего, — пробормотал Ленька. — Картинки разглядываю…

Число подписчиков телеканала «CLS» не так уж велико – не более десяти тысяч абонентов. Сколько они платят за обслуживание, является коммерческой тайной, но по некоторым сведениям – в три раза больше, чем за другие каналы. Основные же доходы Мейвер извлекает из контактов с вполне респектабельными телекомпаниями, которым продает эксклюзивное право на демонстрацию этих видеосюжетов. То, что большинство из них пока не появилось в эфире, говорит лишь об ожидании наиболее удачного момента для демонстрации.

— Одевайся… поедем…

В последнее время Мейвер увлекся съемками в туалетных. Установив аппаратуру в отхожем месте, он запечатлел уже во время опорожнения мочевого пузыря или желудка Рональда Рейгана, Роберта Де Ниро, Джека Николсона, Дэми Мур.

Ленька удивился и обрадовался. Отец редко брал его куда-нибудь с собой.

В связи с наглостью «телегангстера» многие звезды вынуждены поднимать ставки своей охране. Но Мейвер уверяет, что эти меры пользы не принесут, так как у него уже имеется уникальное оборудование, способное почти без потери качества снимать сквозь стены.

— А куда? — спросил он.

– Если это правда, то нам остается одно – повесить гада на ближайшем столбе, – сурово прокомментировал заявление нахала Роберт Де Ниро. – А всех его последователей надо расстреливать без суда и следствия…

— На кладбище.

Мейвер не оригинален – не он первый помог своим клиентам прильнуть к щели запретной двери чужой спальни. Лишь размах и то, что он использует средства электронной информации, отличает его от других скандально известных фотографов «папараччи».

Ленька удивился еще больше. Отец никогда не ходил в церковь, никогда не ездил на кладбища — на могилы родных.

Нет сомнения в том, что в известном смысле «папараччи» должны быть своего рода суперменами. Они обладают превосходной реакцией, прекрасно ориентируются в ситуации и всегда готовы к самому неожиданному повороту событий. Эти люди должны быть крайне изобретательны и искусны в том, что касается умения находить подходящее место для засады и вовремя обнаружить пути отхода.

Усаживаясь в санки извозчика, он коротко приказал:

Они рискуют нарваться на крупные неприятности, поскольку все царственные особы и кинозвезды имеют при себе телохранителей и не склонны мириться с тем, что их выставляют напоказ в самых интимных позах. Зато, если «операция» удается, «папараччи» кладет себе в карман немалые деньги.

— На Громовское.

Как показывает история, нет такого препятствия, которое оказалось бы непреодолимым для «папараччи», использующего любые, самые неожиданные средства.

— Эх, барин. Даль-то какая! Оттуда и седока не подберешь. Полтинничек положьте.

Тридцатилетний Масимо Сестини – один из двух известнейших «папараччи» в мире. Как и большинство «охотников за сенсацией», Сестини – итальянец по происхождению.

— Ладно. Езжай!..

На него работают четыре фотографа, караулящих каждый шаг мировых знаменитостей. Каждый из них «вооружен» быстроходной надувной лодкой, оборудованием для подводного плавания, фотокамерой, предназначенной для съемок под водой, радиотелефоном, биноклем и мотоциклом.

Хорошо помнится Леньке этот мягкий, морозный день, окраинные питерские улочки, фабричные трубы, гудки паровозов на Варшавской дороге.

«Папараччи» обязан уметь превосходно плавать, нырять, водить мотоцикл, обладать очень крепкой психикой, чтобы выдерживать стрессы, не спасовать перед детектором лжи и лазать по деревьям. Каждый из работников Сестини зарабатывает за год до 170 тысяч долларов.

Долго они блуждают с отцом по заснеженным кладбищенским дорожкам. На широких восьмиконечных старообрядческих крестах сидят черные галки. В кустах бузины попискивают какие-то крохотные птички. Хорошо пахнет снегом, от тишины и безлюдья слегка замирает сердце.

Зачастую «папараччи» и сами не могут предположить, с какой стороны ждать удара. Например, один из них, забравшись на верхушку дерева, был неожиданно атакован… орлом, чей покой потревожил своим внезапным вторжением. Фоторепортер спасся лишь чудом, но на следующий день вновь вернулся на свой наблюдательный пункт, правда, уже с винтовкой.

Отец останавливается, снимает шапку. За чугунной решеткой — небольшой черный памятник. Наверху его маленький золоченый крестик, а под ним, на побелевшей от инея лабрадоритовой глыбе — три слова:

И все же, как правило, большинство «папараччи» оставляют свой доходный бизнес, проработав в среднем около года.


«Нянъ отъ Вани»


Обычный «охотничий сезон» «рыцари плаща и фотоаппарата» проводят на пляжах в укромных уголках Франции, Италии и Швейцарии, выискивая подходящие места для засады, изучая привычки своих «жертв» и заводя необходимые знакомства, без которых может сорваться в критический момент тщательно рассчитанная операция.

Ленька тоже стаскивает с головы свою ушастую шапку и искоса смотрит на отца. Он не узнает его. Какое у него мягкое, милое, доброе и помолодевшее лицо! Таким он видел отца, пожалуй, только однажды — в журнале «Природа и люди»… И вдруг он почти с ужасом замечает, что по этому лицу катятся слезы. У Леньки у самого начинают дергаться губы.

А большинство знаменитостей уже смирились с тем, что рано или поздно, несмотря на все их ухищрения, будут «пойманы с поличным» и попадут в прессу…

— Ну, идем, сыне, — говорит Иван Адрианович и, мелко покрестив грудь, надевает свою каракулевую шапку.

(КОД. – 1996. – №2/15)



Убийство без убийцы

…Этот день, насыщенный зимним солнцем, сияньем февральского снега, начавшийся так славно и безмятежно, запомнился Леньке еще и потому, что кончился он, этот день, ужасно, дико и безобразно.

Личности и судебные процессы Альфреда Дрейфуса и Менахема Бейлиса достаточно хорошо известны и не нуждаются в дополнительных комментариях. Но существует еще одно сходное запутанное судебное дело, которое началось 85 лет назад…

С кладбища поехали домой. Отец был веселый, шутил с извозчиком, называл его тезкой (потому что всех легковых извозчиков в Петербурге в то время называли почему-то «ваньками»)… С полдороги он вдруг раздумал и приказал ехать не в Коломну^*, а в другой конец города — на Большую Конюшенную^*, в универсальный магазин Гвардейского экономического общества^*.

В первый же день нового 1911 года лондонский полицейский обнаружил на окраине города труп мужчины, забитого до смерти каким-то тупым орудием, предположительно железным прутом. Это обычное, на первый взгляд, убийство осложнялось странным, почти ритуальным характером многочисленных ран в области головы и грудной клетки, а главное – на лице убитого остались два умышленно симметричных надреза, явственно образующих удлиненную латинскую букву «S». Убитый, по имени Леон Берон, был известен полиции как владелец нескольких ночлежных приютов, скупщик краденого и… За этим «и» не случайно идет пауза и многоточие: ходили слухи о том, что Берон был полицейским осведомителем и с ним просто свели счеты. Кто? Кто был убийцей? Под напором газетной истерии и общественного недовольства «чужаками» (под которыми, в первую очередь, понимались русско-еврейские иммигранты в Ист-Энде) полиция должна была защитить честь мундира, что и сделала: 8 января был арестован 29-летний еврей, выходец из России, Сти-ни Моррисон, имевший давнюю репутацию профессионального взломщика и хорошо знакомый с покойным Бероном. Их видели вместе накануне Нового года, буквально за несколько часов до убийства.

Здесь они с Ленькой долго бродили по разным отделам и этажам. Отец выбирал себе галстук и запонки, купил матери брокаровских духов, а детям — маленькие, похожие на бутылочки кегли.

Моррисон, незадолго до этого освобожденный из тюрьмы, работал в булочной, что располагалась в десяти минутах ходьбы от места убийства. У него не было убедительного алиби, а, кроме того, слово «взломщик» ассоциировалось в глазах публики с тремя негодяями, которые за две недели до этого убили троих полицейских при попытке ограбления ювелирного магазина. Убийцы оказались членами группы «Лиесма» («Пламя») – латвийской террористической организации, занимавшейся «эксами», т. е. «экспроприациями» на благо революции.

Потом с этими покупками пошли в ресторан, который помещался тут же, в одном из этажей магазина.

Ленька никогда еще не был в ресторане. Все его здесь удивляло и занимало. И стриженные под машинку официанты в черных, как у кинематографических красавцев, фраках. И блеск мельхиоровой посуды. И особые, острые запахи ресторанной кухни, смешанные с запахами сигар и винного перегара.

Судя по опросам общественного мнения тех времен, мало кто понимал разницу между латышами-террористами и еврейским взломщиком. И те и другие были для англичан «нежелательными чужаками», от которых надо было избавляться. Судебный процесс по обвинению Стини Моррисона в убийстве Леона Верона начался в центральном суде Олд-Бейли 6 марта 1911 года. Предполагалось, что все внимание публики и прессы будет привлечено к профессиональным ораторам в судейских мантиях, но этим вниманием неожиданно и полностью завладел подсудимый: он был выше среднего роста, приятной наружности – из тех, кто был одет в элегантный костюм из зеленого твида с жилетом и бледно-розовым галстуком. Он вовсе не соответствовал привычному клише «грязного славянина низшего сорта» и, уперев руку в бедро, держался независимо и уверенно. После зачтения обвинительного акта Стини Моррисон сказал: «Даже если бы я стоял перед лицом Всевышнего, я бы сказал то же самое: не виновен! Я не виновен!»

Отец заказал обед: матросский борщ и беф-строганов. Ленька пил фруктовую ланинскую воду из маленькой, как кегля, бутылочки, а отец — шустовскую рябиновку. Ленька уже разбирался в этих вещах, он видел, что отец заказал вина слишком много: целую бутылку — высокую, граненую, похожую на колокольню католического костела.

В течение семи дней перед судом прошли 65 свидетелей, из которых решающими стали показания трех кучеров. Несмотря на неблагоприятные погодные условия, темноту и путаницу во времени, они уверяли, что именно Моррисон сопровождал Верона во всех его поездках ло городу в тот роковой день. Никто даже не пытался выяснить и понять, как в таком случае Моррисона могли видеть в течение одного часа в разных концах города (ведь тогда не было ни метро, ни автобусов, а огромные расстояния от центра до окраин остались теми же).

С мороза отец быстро захмелел; сначала он шутил и посмеивался над Ленькой, потом вдруг сразу стал мрачный. От мягкого и добродушного выражения на его лице ничего не осталось. Он пил рюмку за рюмкой, закусывал черным хлебом, думал о чем-то и молчал.

Адвокат Моррисона тоже не располагал убедительными фактами и напирал на риторику, которая вызывала явное раздражение у присяжных. Прокурор Ричард Мюир, в противоположность своему коллеге, был спокоен и намного более убедителен. Однако еще сильнее на присяжных подействовала общественная атмосфера страха «от всего, что могут сделать чужаки-иммигранты в доброй старой Англии». Это – цитата из передовицы в «Тайме», где, среди прочего, говорилось следующее: «Этот судебный процесс только подтверждает уже давно сложившееся впечатление, что Ист-Энд… насчитывает среди своего населения большое количество очень опасных и вредных субъектов, в основном иммигрантов из Восточной и Юго-Восточной Европы». Эту передовицу дополняла соседняя страница, где под крупным заголовком «Хроника чужеземного Лондона. Новое гетто» высказывалось опасение, что шудаизм этих людей только увеличивает проблему… поскольку сыны Израиля… постепенно вытесняют англичанина, будь он владельцем магазина, рабочим или деловым конкурентом».

Ленька не заметил, как за соседним столом появилась компания офицеров. Это были все молодые люди в красивой форме гвардейских кавалергардов.

Офицеры пили шампанское, чокались, провозглашали тосты.

Чистокровно английскому суду присяжных потребовалось всего 35 минут на размышления, чтобы 15 марта 1911 года признать «сына Израиля» Стини Моррисона виновным в убийстве и приговорить его к смертной казни. Пресса ликовала, общественность тоже. Пожалуй, только один человек сохранил сомнения в виновности Моррисона – тогдашний министр внутренних дел Уинстон Черчилль. После исследования всех собранных фактов и совещания с министром юстиции Черчилль пришел к выводу, что Стини Моррисона невозможно назвать убийцей с полной достоверностью, хотя, судя по всему, он и был замешан в это дело. Черчилль заменил смертный приговор на пожизненное заключение.

Один из них, совсем молоденький, с белокурыми, закрученными кверху усиками, поднялся с бокалом в руке и громко, на весь ресторан, объявил:

Но Моррисон продолжал уверять в своей полной невиновности. Кампания за его освобождение длилась около 10 лет. Тем не менее все его обращения к властям остались без ответа, и это в конце концов повредило его разум: 24 января 1912 года в результате затяжной голодовки он умер в своей камере.

— Господа! За здоровье государя императора!..

Иван Адрианович, который тоже в это время держал в руке налитую рюмку, повернулся на стуле, прищурился и насмешливо посмотрел на молодого кавалергарда. При этом он как-то чересчур громко кашлянул или хмыкнул. Все вокруг один за другим поднялись, а он сидел. Больше того — он не стал пить, а поставил рюмку — и даже отодвинул ее на самую середину стола.

А как насчет действительной виновности Стини Мор-рисона? Почему на суде фигурировали загадочные лицевые раны в форме буквы «S»? Один из исследователей дела Моррисона уже установил связь между Леоном Бероном и членами латышской террористической группы, убившими трех полицейских. Они же, по мнению этого исследователя, могли и убить осведомителя Верона, чтобы он не выдал их полиции. Буква «S», с которой начинается английское слово «spy» (шпион), была в те времена общепринятым знаком, которым в уголовном мире метили трупы обнаруженных полицейских сексотов.

— Эй вы… почтенный! — крикнул офицер. — Разве вы не слышите?

По материалам зарубежной прессы.

— Что? Вы ко мне? — спросил Иван Адрианович, и Ленька похолодел, увидев знакомый ему дикий огонек, блеснувший в глазах отца.

(КОД. – 1996. – №1/44)

— Папаша… папаша… не надо, пожалуйста, — забормотал он.

«Стрелок»

— Я вас спрашиваю: разве вы не слышите, за чью особу провозглашен тост? — ерепенился кавалергард.

С легкостью необыкновенной он убил человека, как выяснилось, совсем не того…

— Какую особу? — притворно удивился Иван Адрианович.

Из-за соседнего стола выскочил другой офицер.

…В железной клетке зала Верховного суда Татарстана он сразу выделялся среди прочих участников покушения. С виду мальчишка, в овальных; в поллица очках. Пухлогубый, румяный, синеглазый, с вежливым, негромким голоском – ну прямо школьный отличник! Ему бы не на скамье подсудимых сидеть, а на химической олимпиаде. И «кликуха» его очень вязалась с внешним благообразием – Подлиза. Гаденькое прозвище прилипло к нему неспроста: мальчик в детстве был тихоней, любил подставлять дружков и разводить канареек. А еще – деньги, которых у него никогда не было, поскольку зарабатывать их обычным путем он не умел и не хотел. И когда предложили ему непыльную, хорошо оплачиваемую «халтуру» – убрать незнакомого, кому-то неугодного человека, он ничтоже сумняшеся согласился. Правда, и тут погорел с деньгами, не получив ни «бакса» из обещанной тысячи. Потому что допустил одну-единственную ошибку – застрелил того, кого ему вовсе не заказывали…

— Мерзавец! Шпак!^* Сию же минуту встать! — заорал он, подскакивая к Ивану Адриановичу.

Иван Адрианович с грохотом отодвинул стол.

Для последнего слова подсудимый встал и без запинки, как по-писанному, отбубнил покаянные фразы о чистосердечном раскаянии, сожалении, мол, если б не деньги, ни за что бы не согласился… Когда его в наручниках выводили из зала, мать, пробравшись сквозь конвой, плюнула сыну в лицо…

— Извольте… сейчас же… свои слова обратно, — каким-то очень тихим и страшным голосом проговорил он.

Убийство это потрясло Казань. Утром по пути на работу в подъезде своего дома был застрелен директор центра содействия предпринимательству при главе администрации города Альберт Невский. Его тело с простреленной головой обнаружили на площадке между вторым и третьим этажами. Теракт вызвал шок в деловых и общественных кругах, близко знавших убитого. Люди ломали головы над вопросом: кому понадобилось убирать человека, который ни по роду своей деятельности, ни по характеру, ни по личным интересам не мог встать никому поперек дороги? Следствие это обстоятельство тоже загоняло в тупик. Логичнее отрабатывать версии, искать подозреваемых в тех случаях, когда убивают мафиозника, коррупционера, крутого делягу. А тут? Тогда еще никто не подозревал, что произошла роковая для покойного и счастливая для его соседа по лестничной площадке ошибка. Выйди Невский на минуту-другую позднее из квартиры, он бы остался жить. Выстрел бы все равно грянул, но драма разыгрывалась бы по заранее спланированному сценарию. Сценарию, который директор центра случайно поломал.

Ленька зажмурился. Он успел увидеть, как офицер замахнулся на отца, как отец поймал его руку… Что произошло дальше, он плохо помнит. Несколько человек накинулись на отца. Ленька видел, как Иван Адрианович схватил со стула тяжелый пакет с кеглями и поднял его над головой. Он слышал звон, грохот, женский плач… В нос ему ударил острый запах духов. На несколько секунд он увидел лицо отца. Щека и висок у него были в крови.

Следствию в расследовании этого, как говорят, резонансного дела крупно повезло. Через пару недель после трагедии в органы явился журналист местного телевидения и выложил на стол кассету с видеозаписью беседы с… убийцей. Киллер рассказывал о подготовке, технологии и деталях покушения. Имен и фамилий, правда, не называл. И себя снимать позволил исключительно со спины. Пожаловался, что заказчик за «туфту» платить не собирается – убит-то, оказалось, не тот, кто был нужен.

Мальчик плакал, метался, хватал кого-то за руки…

Тележурналист, сославшись на профессиональную этику, не стал высвечивать доверившегося человека. Но специалистам достаточно было и видеозаписи. За ее расшифровку засели лучшие криминалисты, психоаналитики. Изучался тембр голоса, особенности речи, строение затылка, прическа и даже шевеление ушей… дело продвигалось медленно, но верно. Вскоре интервьюируемый был вычислен – 20-летний житель Казани Алексей Карпунин. Получив от интервьюера двести тысяч рублей гонорара за сенсационный эксклюзив, горе-киллер отбыл с подругой в город Котлас Архангельской области. Группа захвата, отправившаяся по следу «сладкой парочки», арестовала убийцу на квартире приятельницы. Нашли и пистолет. Баллистическая экспертиза выявила, что именно из этого ствола и была выпущена роковая пуля…

…Подлиза в этом деле был «лишь» исполнителем. Заказчиком – некий Вячеслав Кирниченков, шофер заместителя начальника службы безопасности одного из казанских банков. Он предложил своему знакомому – студенту казанского университета Александру Суркову убрать директора кожгалантерейной фабрики, который якобы мешает ему в бизнесе. Назначил и цену – десять тысяч «баксов». Сурков на «мокрое дело» не решился и перекинул спецзадание дружку, монтажнику ТОО Роберту Измайлову по прозвищу Монах, пообещав ему шесть с половиной тысяч «зеленых». Для подстраховки решили взять в долю третьего – он должен был ждать убийцу на ближайшей стройке, помочь ему переодеться, а затем вернуться на «объект» и понаблюдать за дальнейшим разворотом событий. Этим третьим и оказался Карпунин, пребывающий, как обычно, на мели. Ему собирались отстегнуть пятьсот долларов.

Что было дальше и как они добрались домой, он не запомнил. Смутно помнится ему, что ехали они на извозчике, что отец обнимал его и плакал и что от него остро, удушливо пахло водочным перегаром и гиацинтами. Наверно, это пахли раздавленные в свалке брокаровские духи.

Получив наводку, пистолет с глушителем и патроны, подельники установили наблюдение за жертвой, проследили его утреннее расписание, в котором часу подъезжает служебная машина… Накануне решающего дня Подлиза встретился с Монахом и понял, что тот для убийства не годен – нервничает, трясется, стрелок никакой, только все испортит. Тут жад-новатый Карпунин и предложил перераспределить обязанности: стрелять будет он сам, но за удвоенную плату. Монах с радостью согласился.

Ночью Ленька долго не мог заснуть. Уткнувшись носом в подушку, он тихо плакал, — от жалости к отцу и от ненависти к тем, кто его бил…

Когда за начальством, как обычно, подъехал автомобиль, Подлиза поднялся на восьмой этаж и спрятался за мусоропроводом. Хлопнула дверь, мужчина стал спускаться по лестнице. Карпунин последовал за ним и, пройдя несколько пролетов, выстрелил ему в голову. Перешагивая через распростертое тело, взглянул на убитого, и тут червь сомнения шевельнулся в душе. Переодеваясь на стройке, он сказал Монаху, что убитый не очень-то похож на того, кого они «пасли». Вечерние теленовости и утренние газеты, сообщившие об убийстве Невского, подтвердили их худшие опасения.

Гневу заказчика не было предела! Посреднику было сказано, что обещанного вознаграждения ему не видать, как своих ушей. Опростоволосившиеся киллеры решили было готовить покушение повторно, но нервы были на пределе. Подлиза навострил было лыжи к сожительнице в Котлас, но не было денег даже на билеты. Вот тогда он и решил хоть по мелочи заработать на интервью…

Уже много лет спустя, когда Ленька вырос, он понял, какой незаурядный человек был его отец и как много хорошего было погублено в нем, убито, задавлено гнетом той среды и того строя, в каких он вырос и жил…

Суд приговорил Карпунина и Суркова к пятнадцати годам лишения свободы, Монаха – к десяти. Вдова Невского предъявила иск в сто миллионов рублей… Суд признал его обоснованным. Заказчик же ударился в бега, на него объявлен федеральный розыск. На всякий случай вот его приметы: 32 года, рост 165–170 сантиметров, крепкого телосложения, коренастый, слегка полноват, волосы темные, глаза светлые, лицо круглое…

После этого случая Иван Адрианович несколько дней не ночевал дома. Где он пропадал это время — Ленька так и не узнал. Впрочем, это и раньше бывало. Бывало и позже. Отец пил запоем.

(КОД. – 1996. – №8/51)



Киллера вызывали?

Криминальный мир вовсю осваивает профессию заказного убийцы. И непыльная работа, и прибыльная. Впрочем, убийство убийству рознь. Одно дело, скажем, видный банкир или всенародной любимый телеведущий. Тут без профессионала высшей пробы не обойтись. И совсем другое, когда надо «проучить» или «убрать» соседа по лестничной площадке. Здесь цена доступна даже среднеобеспеченному человеку.

Леньке было пять лет, когда мать его заболела. Это было нервное, почти психическое заболевание. Длилось оно шесть с половиной лет.

В трех судебных историях, о которых я сейчас расскажу, она колебалась от двух до четырех миллионов. Конечно же, рублей, а не долларов. Причем, самое удивительное, что единственная из них, где речь шла именно об убийстве и которая им закончилась, обошлась для заказчика в указанный минимум. Практически же исполнители получили всего миллион – до второй половины обговоренного «гонорара» дело так и не дошло. Да и заказчик не горел желанием поскорее расплатиться…

Вот с него и начнем. Это произошло в г. Волжском. В трехкомнатной квартире некто Владимир Литви-ненко занимал с семьей одну комнату. А в двух других проживал одинокий сосед. Наверное, Литвинен-ко считал это несправедливым, тем более, что сосед появлялся дома очень редко, поскольку почти все время проводил у своей сожительницы.

У матери болели зубы. И никто не мог вылечить ее. Ни один врач не сумел даже поставить диагноза и сказать, в чем дело. Она страдала, мучилась, ездила от одной знаменитости к другой. Не было, кажется, в Петербурге профессора, в приемной которого она бы не побывала. Пробовала она и гомеопатов, и гипнотизеров, и психиатров. Молилась. Делала вклады в монастыри. Ездила на богомолье. Обращалась к знахарям. Простаивала ночи в очередях у какого-то отставного генерала. Потом — у дворника в Измайловских ротах, который бесплатно лечил всех желающих заговором и куриным пометом.

Но там, где мы с вами могли бы только сетовать на судьбу-индейку, ранее судимый Литвиненко привык добиваться своего силой. Вряд ли он занимался отвлеченной философией, но вполне смог бы сформулировать свой основной жизненный принцип, перефразируя известный афоризм так: мы не можем ждать милости от общества, взять ее – вот наша задача. Проще говоря, он здраво рассудил, что, если бы сосед «куда-нибудь делся», его две комнаты достались бы тем, кто проживает в квартире.

Никто не помог ей — ни дворник, ни генерал, ни профессор Бехтерев, потому что никто не знал, что причина ее заболевания — неудачная семейная жизнь, нелады с мужем.

А рассудив так, Литвиненко приступил к поискам исполнителей. Выбор пал на сына его хороших знакомых, недавно закончившего техникум и ныне занимавшегося «бизнесом» – 22-летнего Александра Чумака. Тот охотно принял предложение, но сам «пачкаться» не захотел и пригласил в долю своего более юного друга – учащегося того же Волжского техникума Андрея Черкасова.

Слегка утоляло боль только одно лекарство — горький зеленоватый порошок, от которого пахло ландышем и чесноком. Этот запах преследовал Леньку в течение всего его детства.

Как польстились эти подонки на смехотворную сумму в два миллиона (даже с учетом того, что дело происходило летом 1994 года), понять трудно. Ведь не забулдыги какие-нибудь, не закоренелые преступники. На суде давали показания их родители – вполне приличные, благополучные с виду люди. Правда, во всем винили не своих, а чужих сыновей…

Грустная, заплаканная мать с черной повязкой на щеке — первое его детское воспоминание. Она сидит у открытого рояля. И добрые руки ее лежат на клавишах.

А дальше пришла пора действовать. Чумак раздобыл малокалиберную винтовку, и друзья – не зря учились в техникуме – сделали обрез, который можно было легко спрятать под одеждой. Все было готово.

Дети жили особняком, в детской, но и туда через кухарок и нянек доходили слухи и толки о неладах на родительской половине. Да и сам Ленька очень рано начал понимать, что мать и отец живут нехорошо. Он видел это. Он видел, как, забившись в подушку, плакала мать. Он видел отца, который с перекошенным от ярости лицом, не попадая руками в рукава, надевал в прихожей пальто и убегал, хлопнув парадной дверью. Поздно за полночь он возвращался. Хлопали пробки. Звенела посуда. Дрожащим от слез голосом мать пела: «Когда я на почте служил ямщиком…»

Сначала Чумак и Черкасов попытались и деньги получить, и «дела» не сделать, обманув заказчика, выдавшего им миллион рублей в качестве аванса. Но им ли, молокососам, тягаться с опытным уголовником? Тот пригрозил: не сделаете – никаких денег не пожалею, но и вы жить не будете.

Бывало, что и матери приходилось убегать из дому. Это случалось, когда отец запивал особенно сильно. Иногда ночью, не выдержав, мать посылала горничную за извозчиком, прощалась с детьми и уезжала к сестре или к мачехе.

И вот рано утром убийцы подъехали на машине Чумака к дому, где проживала подруга приговоренного к смерти человека. Черкасов, спрятав под курткой обрез, поднялся на пятый этаж. Когда мужчина вышел и стал спускаться по лестнице, Андрей направился за ним, почти уже на выходе из подъезда прицелился сзади в затылок и выстрелил. Человек скончался на месте. Черкасов сел в машину к Чумаку, и они скрылись.

Случалось и так, что дети по нескольку дней оставались одни, с прислугой: мать и отец разъезжались, жили на разных квартирах.

Вот так все и произошло. Легко и просто. И недорого. Не знаю, почувствовали ли они сладость легко доставшихся денег, не появилось ли у них желание и дальше заниматься подобным нехитрым «промыслом», переквалифицировавшись в профессиональных киллеров, но их быстро вычислили и через 2–3 дня задержали. Областной суд вынес приговор: А. П. Чумаку – 9, а А. В. Черкасову – 11 лет лишения свободы. Строже всех наказан инициатор и заказчик убийства В. Литвиненко – 15 лет лишения свободы в колонии строгого режима.

Потом они снова сходились. Заключался мир. После бури наступало затишье. Иногда это затишье длилось неделями и даже месяцами. Тогда начиналась жизнь, как у других. Вели хозяйство. Принимали гостей. Сами ездили в гости. Занимались делами. Воспитывали детей. Ходили в театры…

Следующая история более смахивает на анекдот. Однако ее неожиданный и, скорее, трагикомический финал ничуть не зависел от заказчика, вернее заказчицы убийства. 66-летняя жительница Волгограда Антонина Григорьевна С. (фамилию не называем в интересах жертвы) приревновала своего мужа к чуть более молодой сопернице. Есть основания полагать, что и здесь в основе лежала не ревность, а все тот же «квартирный вопрос», но доказательств тому не добыто. Да это и неважно.

В припадке нежности и раскаяния отец занимал денег и покупал матери какой-нибудь необыкновенный подарок: брильянтовую брошь, серьги или соболью муфту.

Но почти всегда получалось так, что уже через месяц эта брильянтовая брошь или муфта отправляются в ломбард, а деньги, полученные от заклада, переходят в карманы петербургских рестораторов, виноторговцев и карточных шулеров.

С. поделилась с подругой своей заботой: вот, мол, найти человека, который избавит ее от неверного мужа. Подруга рассказала об этом своему брату, опять же уголовнику, неоднократно судимому, И. Бахтееву, а тот изъявил желание познакомиться с шустрой старушкой. Короче, он предложил ей свои услуги за четыре миллиона. Весь «юмор» заключался в том, что Бахтеев и не собирался выполнять условия договора. По его словам, и четыре миллиона он запросил только для того, чтобы создать видимость серьезности своих намерений.

Перемирие кончилось. Снова начинается война.

Вместе с напарником Бахтеев «похитил» незадачливого мужа и продержал его более суток в каком-то частном доме. Разумеется, на полученные деньги и исполнители «убийства», и хозяева дома, и какие-то многочисленные гости беспрестанно пьянствовали, не забывая, впрочем, кормить своего «подопечного». Но, поскольку никто его по-настоящему не охранял, узнику в конце концов удалось незаметно выскользнуть и примчаться к той самой знакомой, из-за которой якобы и заварилась каша.

Отец запускает дела. Входит в долги. И все-таки пьет, пьет без просыпу…

Все чаще и чаще поднимаются разговоры о разводе. Доходит до того, что уже делят имущество. Делят детей.

Потратившаяся С. с учетом своего возраста получила всего 4 года лишения свободы. А дело об «исполнителях» выделено в отдельное производство, поскольку они оказались замешанными и в других проделках.

Но с дележом ничего не выходит. Было бы детей двое или четверо — тогда ничего. Но разделить 3 на 2 без остатка невозможно. Кто-то из них, либо мать, либо отец, должен остаться с одним ребенком.

А вот в третьей истории речь об убийстве даже не заходила. Все подсудимые деликатно называли свою миссию словом «поговорить». Мол, измученная своим грубияном-мужем жена попросила троих дюжих мужиков «поговорить» с тем и объяснить, что нельзя обижать женщину, что так делать «ай-яй-яй». Воспитательная акция была оценена в полтора миллиона рублей. В действительности перед мужиками ставилась задача избить супруга и так припугнуть его, чтобы тот немедленно уехал из Волгограда. Что и было исполнено: его избили, а затем, заклеив липкой лентой глаза, привезли в какое-то нежилое помещение, где приковали наручниками к батарее отопления. Продержав два дня, беднягу перевезли в другое нежилое помещение, где он также находился два дня.

Эти разговоры происходят в присутствии Леньки. Он с ужасом прислушивается к этим препирательствам, к этим бесконечным спорам, во время которых решается его судьба. Он одинаково любит и мать и отца и не хочет лишиться ни того, ни другого. Но, на счастье, оказывается, что и отец не хочет развода. Он не дает матери денег. А своего у нее ничего нет. Приданое прожито. И она ничего не умеет делать. Разве что играть на рояле да вышивать крестиками по канве…

Похитители приезжали только по вечерам. Правда, бить больше не били, однако настойчиво требовали уехать: видать и здесь квартирный вопрос был главным.

Мать мечется, ищет выхода…

На четвертый день плена похищенному удалось разбить кладку стены и бежать. Он заявил в милицию, ее работники организовали засаду и в тот же вечер всех задержали. Народный суд Ворошиловского района определил заказчице Н. А. Ивановой меру наказания – 5 лет, а исполнителям – уже судимому А. В. Чернову, О. И. Иванову (однофамильцу жертвы) и Б. Г. Кукуеву – кому 6, кому 7 лет лишения свободы.

Она начинает наводить экономию в хозяйстве, отказывает кухарке, пробует шить, готовить… Ни с того ни с сего — в поисках заработка и профессии — она вдруг начинает изучать сапожное ремесло. В ее маленькой уютной спальне, где красивая шелковая мебель, мягкие пуфики, ореховое трюмо, розовые портьеры, — появляются странные вещи: молотки, шила, клещи, деревянные гвозди, вощеная дратва… Потом все это так же внезапно, как появилось, вдруг исчезает.

Вот так все чаще решаются сегодня семейные и квартирные конфликты. И даже лишение свободы почему-то перестало пугать людей. Впрочем, людей ли?

Мать ходит на курсы, учится, читает книги.

Но отец протестует. Он выбрасывает эти книги за окно. В нем просыпается дух его предков, раскольников. Женщине, бабе, не пристало заниматься науками. Дети, хозяйство, церковь — вот и весь мир, который ей уготован, — дальше не суйся.

(И. Рувинский. //КОД. – 1996. – №4/47)

Мать пробует смириться. Целые ночи напролет молится она перед зажженными лампадами. Долгие всенощные и заутрени простаивает она в окрестных церквах.

Смерть буревестника

А зубы у нее по-прежнему болят. Черная повязка не сходит с ее похудевшего, осунувшегося лица. И по-прежнему, когда она целует на ночь детей, от нее пахнет чесноком и ландышем…



Жизнь великих как и их смерть, служит объектом пристального изучения ученых и биографов. Однако не всегда даже многолетние исследования способны пролить свет на события, ставшие тайной по желанию власть предержащих. Так, в мире существует около десятка версий о том, как все же отошел в мир иной Алексей Максимович Горький. Одна из них – перед вами. «Код» знакомит своих читателей с фрагментами книги профессора В. Баранова «Максим и тайна его смерти».

А Ленькина жизнь в это время идет своим чередом.

Заболел Горький тяжело. Приехал из Крыма в Москву 27 мая, а в самых первых числах июня, между третьим и пятым, пришлось срочно созывать консилиум, в котором участвовал специально приехавший из Ленинграда профессор. Появившийся у постели больного Сталин, человек несокрушимого самообладания, был явно выбит из колеи. Увидев в комнате несколько человек, в резкой форме приказал удалиться всем за исключением медсестры. Всем, включая даже наркома внутренних дел Ягоду, который в доме Горького был завсегдатаем.

Он живет не совсем так, как полагается жить мальчику в его возрасте и в его положении. Поэтому он и не совсем похож на других детей.

Удалил Сталин вслед за Ягодой и женщину в черном. Бестактность ее траурного одеяния вызвала саркастическую реплику вождя: «А кто это сидит рядом с Алексеем Максимовичем? Монашка, что ли?.. Свечки только в руках не хватает!»

Очень рано он выучился читать. Он пришел к отцу, сдвинул брови и сказал:

В возбужденном состоянии Сталин подошел к окну, распахнул форточку. В комнату ворвался свежий воздух…