— Губернатор пообещал, что он с этого дня лично возьмет под контроль строительство кольцевой дороги! — с журналистским скепсисом в голосе поведал безголовый медведь и мохнатым боком снес кусок изгороди.

— Если поняла это, поняла все. Прямая представляется состоящей из точек. Но откуда это представление? Из плоскости. Если прямая не на плоскости, она исчезла. У нее нет ширины. Ты даже не узнаешь, что она исчезла… сравнить не с чем. Но каждая точка будет близко к другой точке, без заданной последовательности. Хаос. Следишь?

— Стараюсь.

Из разбитого окна высунулся прямоугольный кусок железа с четырьмя длинными торчащими болтами по краям и попытался огреть меня по заднице. Оказалось, что прямоугольная стальная пластина — это маленький распределительный щит, который до сего момента висел, вмурованный в стену, на кухне. На нем крепились два толстых счетчика и плавкие вставки, на случай перегрузки, а все это хозяйство тащил на себе тот самый толстенный кабель, сломавший в подвале позвоночник Люлику. Железный хобот взмахнул второй раз. Я едва успела скатиться с клумбы и в метре от себя увидела задницу белого медведя. Что интересно, я до последнего верила в настоящего медведя. Секунду спустя с улицы донеслась автоматная и ружейная стрельба, и завизжали тетки.

— Точке нужна прямая. Прямой нужна плоскость. Плоскость должна составлять часть твердого пространства, не то ее структура исчезнет. А твердое пространство нуждается в гиперпространстве, чтобы где-то находиться… и так далее. Каждое измерение требует дальнейшего, а не то геометрия перестанет существовать. Вселенная перестанет существовать. — Он стукнул по столу: — Но она есть, поэтому мы знаем: мультипространство существует… даже если мы его не видим, это больше, чем мы можем увидеть за преходящую секунду.

Эта волосатая туша повалила забор; сквозь дыру видны были только бегущие ноги, много ног, и все шпарили вниз, к озеру. В дыре было мое спасение. Стоило заснять в кино, как дурная Тамара Маркеловна в одном халате и шлепанцах мчится через кирпичные завалы.

— Но где все это кончается?

Медведь с треском разнес в щепки несколько яблонь, он пер за мной, точно сухопутный ледокол. Я летела, как угорелая, не разбирая дороги, и опомнилась только тогда, когда меня двое схватили поперек живота. Мне потом рассказали, что даже в руках мужиков я ухитрилась перебирать ногами и несколько минут брыкалась, как буйно помешанная.

— Нигде. Измерения бесконечны.

Мне сбоку в голову попало несколько гильз. Молодой милиционер стрелял, оскалившись, расставив ноги. Автомат так и прыгал у него в ручищах. А сбоку, у машины, сидел на корточках другой мент и дико улыбался, вздрагивая диатезным ртом.

— Это меня пугает, — она вздрогнула.

Белый медведь, или кто он там, вылетел на асфальт. Он тормозил, скрежеща когтями. Я его не видела, но прекрасно слышала. Засранец переключился на сводку погоды. Он успел сообщить о мощном циклоне, обрушившемся на какой-то полуостров, когда над моим правым ухом взорвалась бомба.

— Не бойся. Даже Главный инженер имеет дело только с первой дюжиной измерений. И — постой, мы же выворачиваемся наизнанку, когда корабль входит в иррациональное пространство. Ты это чувствуешь?

Это пальнул из обоих стволов наш бравый алкаш Валя. Ой, вот уж от кого не ожидала, так от этого придурочного, который вечно спит, обнявшись с псом своим, и забывает закрывать ворота! А кстати, молодец, хоть и оглохла часа на три, зато благодаря ему мы остались живы.

— Нет. По-моему, я в это не верю.

Валька пристрелил ходящую радиоточку.

— Неважно, потому что мы так устроены, что не чувствуем. Ты, например, ешь суп и не проливаешь ни капли, хотя суп тоже переворачивается. Это просто математическая концепция, как квадратный корень из минус единицы — мы сталкиваемся с этим, когда переходим границу скорости света. Все это связано с многомерностью. Ты не должна этого ощущать, видеть, понимать, надо просто выработать для этого логические символы Но оно реально, если «реальное» что-нибудь означает. Никто никогда не видел электрона. Или мысли. Нельзя увидеть мысль, нельзя измерить, взвесить или попробовать ее, но мысли — самая реальная вещь в Галактике. — Торби цитировал Бэзлима.

Медведь пробежал по инерции еще метра три, завалился на бок и издох. Издох он неправильно, я сразу усекла, кто бы что ни говорил. Я, конечно, не знакома до тонкостей с повадками медведей, особенно с их предсмертными повадками, но этот выключился, как энерджайзер, точно батарейку потерял. Смирненько лег набок, и тут я его как следует разглядела. Он вытянул к нам передние лапы с когтями длиной в мой локоть, и вытянул из мешка то, что считается у них головой. Это было пострашнее проводов; я уставилась и начала икать. Там было еще что-то на асфальте, за машинами, кто-то лежал, и вопила какая-то женщина над скомканными трупами, но сержантик поволок меня в сторону, и я не рассмотрела.

Она посмотрела на него с восхищением:

— Ты, должно быть, ужасно умный, Торби. «Никто никогда не видел мысли.» Это мне нравится.

— Глянь, еще один! — верещал кто-то сбоку.

Торби с удовольствием принял похвалу.

Мне показалось, что кричат издалека, сквозь бесконечный слой ваты. В голове после выстрела Вальки гудел набат. Мы бежали, но слишком медленно. Там был еще один белый мишка, и даже двое. Оба ломились сквозь кусты на дорожку, размахивая своими вонючими хоботами на костяных мордах. Ой, это что-то, век не забуду...

Придя к себе в комнату, он увидел, что Фриц читает, лежа в постели. Торби ощутил приятное чувство, которое появляется, когда говоришь с жаждущим знаний человеком.

Меня тащил за собой какой-то чучмек в строительной робе, еще была женщина, она буквально силой волокла за собой другую, в спортивном костюме, всю перепачканную кровью. Эта «спортивная» орала и отбивалась, и все норовила лечь. Еще были мужики, ну я же всех не рассматривала, но последними бежали молоденький мент с автоматом и сторож Валя. Они подталкивали перед собой второго мента; тот ровно трусил, но лыбился, как полный придурок.

— Привет, Фриц! Занимаешься? Или попусту убиваешь время?

Дед высунулся из какого-то дворика и замахал крылами. Наверное, он кричал, чтобы мы бежали к нему, но я ничего не слышала. Уши были заложены. Тут Валька добавил. Повернулся и как пальнет! Это я услышала. Я вообще надолго стала, как Квазимодо, только грохот и слышу...

— Привет. Занимаюсь. Изучаю искусство.

— Смотри, чтоб Бабушка тебя не поймала, — Торби оглянулся.

У оградки все замешкались, пока в калитку пропихивались. Впереди была девица, вся перепачканная, в дорогущей брючной паре, теперь больше похожей на половую тряпку, она качалась из стороны в сторону, как пьяная, и застряла в калитке. Еще был этот уродец, депутат, с трясущейся челюстью. Я его сразу запомнила, потому что сукин сын старался всех отпихнуть и пролезть первым. К этой калитке кинулись не все; Дед сказал потом, что человек восемь засели в доме напротив, и сколько-то человек забаррикадировались в домах, стоящих ниже к озеру.

— Будет что предложить этим проклятым слизнякам, когда мы в следующий раз попадем на Финстер. — Вуламурра была «цивилизованной планетой», и холостяки пополнили свои запасы картинок. — Ты выглядишь так, как будто выжал премию из лозианцев. Что стряслось?

Потом выяснилось, что выжили только те, кто спрятался на нашей стороне Березовой аллеи. По крайней мере, в домах на той стороне аллеи живых мы не нашли.

— А, с Лоэн потолковали. Я ей объяснил про n-пространство… будь я проклят, если она не схватывает на лету.

Фриц спокойно смотрел на него.

Дед нас затащил на дачку биржевика, отчима нашей хромоножки. Пока поднимали из истерики брюнетку в костюме, я оглянулась назад. Никто за нами не бежал. Я увидела, как от выстрела зашатался второй медведь. Он там что-то подобрал на аллейке, возле «мерседеса», что-то мягкое. Подобрал коготками, приподнял и запустил хобот свой. Я все щурилась, никак не могла разобраться, почему так вижу плохо, а это не я плохо видела, а с солнцем ерунда какая-то вышла. Все плохо видели.

— Да, она сообразительная. — И добавил: — Когда Бабушка ее прогонит?

— Ты глянь, бесова сила! — Валентин все показывал, а остальные забежали в дом, один Дед остался и сержанты. — Шуганули мы их, сюда не бегут!

— Ты о чем?

— Не прогонит?

А меня выпустили из рук, я как стояла — так на газон и повалилась. Оказывается, все это время забывала, как дышать, аж круги черные перед глазами поплыли. Ой, мамочки, я ж хотела им крикнуть, что в доме прятаться нельзя, что в доме провода всех передушат, но крикнуть никак не могла, хрипела и ручонками махала, как ворона подстреленная. Нельзя им было в дом, а много народу туда забежало.

— Не будь дурнем!

— Мм-м… Ты находишь ее интересной. И умной. Хочешь знать, насколько она умна?

Мне стало все равно. Могло бы прискакать целое стадо медведей, или выводок электрических розеток. Подняться я уже не могла. Поэтому я сидела ровно и наблюдала, как в сотне метров выше дорогу переходят эти белые мастодонты.

— Ну?

— Она такая умная, что на «Эль Нидо» училась в школе. Ее специальность — математика. Точнее, многомерная геометрия.

— Почему они не нападают? Ведь они же нас видят? — спросил кто-то.

— Не может быть!

— Действительно, не нападают...

— Я случайно считывал ее пленку. Спроси ее сам.

— Одного я ранил!

— Ну и ну! А почему она здесь не изучает математику?

— Радио! Вы слыхали?! Они говорят, как радио, это роботы...

— Мама, держитесь за меня, никуда не отходите!...

— Спроси Бабушку. Торби, мой тощий и глупенький братишка! По-моему, ты повредился головкой! Но я тебя люблю такого, какой ты есть, даже за то, как неловко и мило вытираешь слюну с подбородка. Хочешь совет от старшего и умного?

— Валяй. Все равно скажешь.

Длинноволосый босой мужчина, волосы хвостиком, в ярко-желтых спортивных штанах и пестрой майке придерживал за талию слепую старушку, закутанную в шаль. Откуда они такие взялись, ума не приложу. Наверняка гостили у кого-то. Старуха выглядела, как настоящая театральная пиковая дама, только кружевного капора не хватало.

— Спасибо. Лоэн славная девочка, наверное, с ней приятно решать уравнения всю жизнь. Но я не выношу, когда человеку всучают товар до того, как он попадет на рынок. Если продержишься до следующего прыжка, то увидишь, что у Народа много молоденьких девушек. Несколько тысяч.

— Я жену не ищу!

— Митенька, не суетись! — хорошо поставленным баритоном произнесла дама, на ощупь запихивая в мундштук сигарету. — И не тяни меня, как куль с картошкой. Ноги у меня еще, слава Всевышнему, не отсохли!...

— Тю-тю! Мужчина должен искать. Подожди Слета — там и подыщешь. А теперь заткнись, я изучаю искусство.

— А кто болтает?

— Вы все с ума посходили! Надо бежать, закрыться в доме!...

Торби не спросил Лоэн, чем она занималась на «Эль Нидо», но у него раскрылись глаза на то, что он всего лишь пешка в этой игре. Это его задело. Слова доктора Мэйдер врывались в его сон: «До того, как Бабушка решит тебя женить… если не успеешь — ты пропал!»

— А окна?! Чем заткнуть окна?!



— О боже, эта тварь жрет мальчика...

Отец и вуламуррский чиновник болтали, а Торби хмурился. Покинуть ли ему «Сизу»? Если он не хочет быть маркетером всю жизнь, он должен выбраться отсюда, пока еще не женат. Конечно, он мог и не спешить — как Фриц. Нет, он ничего не имел против Лоэн, хоть она его дурачила.

— Они трупоеды, а не роботы! — заявил Дед. — Вы посмотрите, они ведут себя наподобие гигантских скарабеев...

Но, если он собирается уходить — а он сомневался, сможет ли выдержать подчиненную обычаям монотонную жизнь, — тогда лучшего шанса, чем Вуламурра, пожалуй, не будет долгие годы. Никаких каст, никаких гильдий, никакой нищеты, никаких иммиграционных законов — ведь они признают даже мутантов! Торби видел шестипалых, волосатых, альбиносов, волчеухих, гигантов и другие существа с отклонениями. Если человек способен работать, Вуламурра его примет.

Он стоял в дверях, на крыльце, поднявшись на цыпочки, и смотрел поверх крон засохших груш. Позади него по стене во мрак подвала тянулся черный жирный кабель. Пока еще он притворялся проводом, он укрылся паутиной и вел себя прилично.

Но как это сделать? Сказать «извините», выйти из комнаты — и бежать? Затеряться, пока «Сизу» не взлетит? Он не может пойти на это. Предать отца, «Сизу» — он слишком многим им обязан.

Но я-то знала, что гадина задушит нас всех.

Что тогда? Сказать Бабушке, что он хочет уйти? Да скорее звезды погаснут, чем Бабушка его отпустит. Неблагодарность к «Сизу» Бабушка будет рассматривать как непростительный грех.

Валька осмелел, снова снарядил ружье, но сержант его остановил. Они отрывисто разговаривали, укрывшись за заборчиком, а я все никак не могла взять в толк, о чем речь. Ой, это полная беда, отупела окончательно, икала и кашляла; весь халат в крови, в цементе, голая, без документов, ужас...

А кроме того… Приближается Слет. Он жаждал увидеть Слет. И нехорошо будет выйти из пьесы. Он не отдавал себе отчета в своих мыслях, хотя увлекся театром… ему все-таки не хотелось играть героя в мелодраме — а ждать было нельзя.

Итак, он избегал решения вопроса, откладывая его.

— Глядите, бродят туда-сюда...

— Мы уходим, — капитан Крауза положил руку ему на плечо.

— Не стреляйте, только привлечете...

— Ох, извините, отец. Я задумался.

— Женщина, скорее к нам!

— А мне, душечка, неинтересно слушать, нравятся вам мои сигареты или нет! — обрушилась на кого-то слепая мама волосатого Митеньки.

— Думай, сынок, это всегда полезно. До свидания, директор, в следующий раз надеюсь зайти к вам снова.

Она была среди нас самая счастливая, потому что не видела белых медведей. Там, по улице, еще бегали какие-то полоумные. Сержант выскочил, поймал их и втащил в садик. Ой, я не могу, до чего бабы тупые! Их же спасают, они еще и отбиваются!

— Меня здесь не будет, капитан. Я собираюсь найти себе место где-нибудь на краю земли. Участок возьму. Если когда-нибудь устанете от стальных палуб, для вас тут найдется место. И для вашего сына.

На лице капитана не выразилось отвращения.

— Видите, они егозят строго поперек аллеи, — нашептывал Дед. — Ни один из них не спускается к нам...

— Спасибо. Но мы не знаем, за какой конец плуга браться. Мы маркетеры.

— И что это значит?

— Каждой кошке своя мышка.

Когда они вышли на улицу, Торби спросил:

— Пока не знаю, — пожал плечами Дед. — Хотя... определенные соображения возникают...

— Что он хотел этим сказать, отец? Я видел кошек, но что такое — мышка?

Я дедуле жутко завидовала. У него возникали соображения, а у несчастной Тамары Маркеловны сохранилась только одна внятная мысль — добраться до туалета.

— Грызун такой, маленький и противный. Он хотел сказать, что каждый человек имеет подобающее ему место.

— А-а. — Они шли молча, Торби размышлял, нашел ли он подобающее ему место.

— Зайцы на батарейках! — пропищал тонкий голосок.

Капитан Крауза размышлял о том же самом. Рядом с «Сизу» стоял корабль, присутствие которого волновало его. Это был почтовый курьер, официальное судно Гегемонии, с командой из гвардейцев. Слова Бэзлима упреком звенели в его голове: «…когда представится удобный случай, прошу тебя передать его командиру любого военного судна Гегемонии». Это судно не было военным. Но не надо придираться к словам, пожелания Бэзлима ясны, и этот корабль вполне подходит. Долги надо платить. К несчастью, Мать точно придерживалась слов. О, он знал, почему: она намерена показать мальчика на Слете. Она решила извлечь все возможные выгоды из того факта, что «Сизу» платит долги Народа. Что же, это можно понять.

Это мальчишка, встречала его неоднократно с сыновьями Зорькиных. Кажется, Вениамин, или Зиновий, точно вспомнить не могла.

Но как это несправедливо по отношению к мальчику!

— Почему зайцы? — спросили из подвального окна.

Или нет? Крауза хотел взять мальчика на Слет по своим собственным соображениям. Теперь он был уверен, что мальчик родился среди Народа, и надеялся доказать это по архивам Командора

С другой стороны — он договорился с Матерью о Мате Кингсолвер, нельзя позволять девчонке нарушать табу насчет парней, лучше уж отправить ее на другой корабль. Но не думает ли Мать, что он не понимает, что сейчас у нее на уме?

— По кругу бегают...

Он этого не должен был допустить! Во имя «Сизу», нет! Не должен был! Мальчик слишком юн, он должен был запретить… по крайней мере, пока не доказано, что он из Народа, в таком случае долг Бэзлиму был бы уплачен.

— А ведь и точно, по кругу!

Но этот почтовый курьер напоминал, что он так же не желал честно платить долг, как и Мать, которую он обвинял в этом.

— Это пришельцы, точно! А утром-то бухнуло — ракета их села! Всех сожрут теперь...

Но ведь это ради мальчика!

Что такое справедливость?

В доме на противоположной стороне аллеи тоже распахнулось оконце подвала. Оттуда выглядывало несколько голов.

Что ж, есть один честный путь. Взять мальчика и раскрыть карты Матери. Сказать парнишке все о желании Бэзлима. Сказать ему, что он может на курьере попасть в центральные миры, сказать ему, как отправиться на поиски своей семьи. Но рассказать ему также, что он, Крауза, верит, что Торби из Народа и что надо сначала проверить эту возможность. Да, и прямо сказать ему, что Мать хочет связать его женой. Мать станет кричать и цитировать Законы — но это дело не в компетенции Первого помощника. Бэзлим возложил ответственность на него. Кроме того, справедливо, чтобы мальчик мог выбрать сам.

— Что теперь будет, мамочки?

Выпрямившись, но внутренне дрожа, капитан пошел к Матери.

— Исчадия адские, я вам говорю!

Они поднялись на лифте. Палубный староста уже ждал:

— Первый помощник приветствует и желает видеть капитана, сэр.

— Лизавета Максимовна, у вас, кажется, была икона?

— Совпадение, — мрачно заметил Крауза. — Пойдем, сынок. Мы вместе пойдем к ней.

— Да, отец.

— Да заткнитесь вы, дуры-бабы, совсем рехнулись. При чем тут иконы?

Они прошли по коридору к каюте Первого помощника. У двери стояла жена Краузы.

— А при том, при самом. Забыли о боге, а он о вас не забыл

— Хэлло, дорогая. Палубный сказал, что Мать послала за мной.

— Это я послала за тобой.

— Верно, верно, переполнилась чаша терпения его, наслал проклятие...

— Он, должно быть, перепутал. Как бы то ни было, нельзя ли побыстрее? Мне надо срочно видеть Мать.

Там же щит, вяло думала я. Там распределительный щит, в подвале. Зачем вы туда залезли, там же нельзя находиться, это конец...

— Он не перепутал. За тобой посылал Первый помощник.

— Как?

— Они уходят, глянь!

— Капитан, твоя Мать умерла.

— Уходят и уносят то, что недоели...

Крауза выслушал это с отсутствующим лицом, потом рывком открыл дверь, подбежал к изголовью Матери, наклонился, обнял навеки успокоившееся крошечное тело и разрыдался, издавая мучительные ужасные звуки, выражающие горе мужчины, который не признает слез, но не может справиться с ними.

Торби смотрел в ужасной растерянности, потом пошел к себе и стал думать. Попытался понять, почему ему так скверно. Ведь он не любил Бабушку — она ему даже не нравилась.

— И слава богу, что уносят...

Почему же тогда он чувствует себя таким потерянным?

Я смотрела вверх. Сиреневое блюдце с лохматыми краями неторопливо скатывалось к огненно-красному лесу на том берегу озера. Я смотрела сквозь голые ветки садовых деревьев, которые еще вчера укрывали стены коттеджей плотными цветастыми коврами. Озеро выглядело, как блюдо из полупрозрачного мрамора.

Было почти так же плохо, как когда умер папа. Но папу он любил, а ее нет.

Он обнаружил, что не он один, весь корабль в шоке. Никто не мог припомнить или вообразить «Сизу» без нее. Она была воплощением «Сизу». Как неумирающий огонь, который двигал корабль, Бабушка была неисчерпаемой силой, живой и необходимой. И вдруг она умерла.

Как будто на сетчатке глаза какой-то озорник перепутал цветные фильтры. Красный лес, индиговое небо и окаменевшая, почти черная, вода в мелких вкраплениях. И над всем этим — волны северного сияния.

Она уснула, как всегда, ворча, потому что на Вуламурре день так плохо подходил к их режиму — типичная неорганизованность фраки. Но она уснула с железной волей, которая приспосабливалась к сотне режимов.

— Тихо, ну-ка тихо! — сипло скомандовал Дед, и, как ни странно, его все послушались. Замерли головы в окошках, затихли тетки, что искали икону, даже милиционеры перестали дышать.

Когда невестка пришла ее будить, она не проснулась.

У нее под подушкой лежала записная книжка: Поговорить с Сыном об этом. Сказать Торе, сделать то-то. Позаботиться о температурном контроле. Обсудить меню банкета с Атеной. Рода Крауза вырвала страничку, отложила ее в сторону, расправила, и послала Палубного Старосту за мужем.

Оно наползало с нежным шуршанием. Так шумит лесной дождь, пробиваясь сквозь листву. Так плещут карасики в пруду на заднем дворе у соседа Зорькина. Ой, мамочки, ну не знаю я, как это назвать! Это не я, это кто-то придумал про северное сияние.

На обеде капитан не присутствовал. Бабушкино ложе убрали, Первый помощник села туда, где оно стояло. Вместо капитана Первый помощник сделала знак Главному инженеру, он прочел молитву за усопших, она произнесла ответ. Затем все молча ели. Похороны должны состояться только после Слета.

— Стекло, — внятно резюмировал Дед.

Через некоторое время Первый помощник поднялась.

— Капитан, — сказала она спокойно, — благодарит тех, кто хотел навестить его. Завтра он будет принимать. — Она сделала паузу — Атомы выходят из космоса, в космос они и возвращаются. Дух «Сизу» живет.

— Всем — вниз! — приказал молодой сержант, и мои ноги его послушались.

Внезапно Торби перестал чувствовать себя потерянным.

Сраный депутат стал возбухать, что не полезет в подвал, мент и еще один мужик помогли мне встать, а ему сказали, что он может оставаться наверху.

Стекло с шелестом ползло по мрамору озера. Никаких медведей не было уже на аллее и в помине. Провода на стене дома и внутри, на лестнице, не шевелились. Я зажмурилась и сказала себе, что если сейчас открою глаза и все это окажется сном, то немедленно начну новую жизнь.

Брошу курить. Закопаю эти гадкие успокоительные таблетки. Плюну на финнов, возьму неделю, а лучше две, и махнем с Вукой-Вукой на Кипр или в Крым. Куда он, сладенький, захочет. И вообще послушаюсь умных людей и найму помощника. И забью на проект в Отрадном, на стройку, на восстановление замшелого завода...

Буду просто жить. И пойду к психиатру, с самого утра.

14

Я приоткрыла левый глаз. Чуда не произошло. Труп белого мастодонта раздувшейся тушей валялся посреди аллеи, вытянув к темно-синему небу когтистые лапы. Дед взял меня за руку и, как маленькую, повел вниз по ступенькам. Хромоножка помахала нам включенным фонариком. Там на полу копошились люди. Мы застряли у оконца.

— Вы не понимаете, нам нельзя вниз, — сказала я. — Там провода, они убили Люлика.

Большой Слет оказался даже более грандиозным, чем ожидал Торби. Множество кораблей, больше восьмисот свободных маркетеров концентрическими кругами покрыли площадь в четыре мили в поперечнике… «Сизу» во внутреннем круге, что, кажется, понравилось Матери Торби, потом — больше кораблей, чем Торби мог себе представить: «Крейкен», «Деймос», «Джеймс Б. Куинн», «Файерфолай», «Бон Марше», «Дон Педро», «Си Скворел», «Эль Нидо» — Торби решил посмотреть, как поживает Мата, — «Святой Кристофер», «Вега», «Вега Прим», «Галактик Банкер», «Романи Ласе»… Торби записывал, чтобы составить таблицу: «Сатурн», «Чанг», «Кантри Стор», — «Джозеф Смит», «Алоя»…

— Наверху нам тоже нельзя, — как-то удивительно бесстрастно произнес он. — Наверху стекло убьет всех.

Их было слишком много. Если посещать по десять кораблей в день, он сможет осмотреть все. Но слишком многое надо сделать и увидеть, и Торби оставил это намерение.

Он распахнул окошко. Стекло шептало и шелестело, как струи дождя, как радио с приглушенной громкостью. Оно уже перевалило пирс и поднималось вверх по улице. Прозрачная стена едва заметно колыхалась, как занавес из тяжелого бархата, и гнала впереди себя странное трио — двух кошек и козленка. Кошки шмыгнули в разные стороны, а козленок здорово прихрамывал на обе левые ноги и беспрестанно блеял. Я никак не могла понять, откуда он тут взялся, в поселке.

— Скорее всего, прибежал от домика лесника, через лес, — заметил Дед, словно подслушивал мои мысли. — Лесничиха держит коз. Оборвал там веревку и драпанул...

Внутри круга соорудили большой временный стадион, больше, чем Новый Амфитеатр в Джаббале. Здесь будут проводиться выборы, похороны, свадьбы, атлетические соревнования, развлечения, концерты — Торби вспомнил, что здесь будет представлен «Дух Сизу», и дрогнул при мысли о выходе на сцену.

Между кораблями и стадионом помещались киоски, аттракционы, игры, выставки, образовательные и развлекательные, никогда не закрывающиеся танцевальные залы, дисплеи, инженерные изобретения, гадалки, азартные игры, бары на открытом воздухе, прилавки с напитками, где было все от ягодных лимонадов Плеяд до коричневого пива с наклейкой, свидетельствующей о его выдержке, и земной Кока-Колы, представленной как питье Гекаты.

Козленка подвел подъем. Он оказался не в состоянии преодолеть последнюю горку. Видимо, он скакал от своего кошмара час или больше и смертельно устал. Стекло накатилось сверху и прошло дальше, а козленок остался с другой стороны. Точнее, там, на черном плавящемся асфальте, осталась лежать его задняя половина, а передняя часть вместе с головой исчезла.

Увидев этот водоворот, Торби почувствовал себя так, будто вновь попал на Веселую улицу — только эта была больше, ярче и многолюдней. Это был шанс для фраки вернуть доверие, превращая сосунков в бизнесменов Галактики, это был открытый день для свободных маркетеров — и они продали бы вам вашу собственную шляпу, если бы вы положили ее на прилавок.

Фриц пошел прогуляться с Торби, чтобы оградить его от неприятностей, хотя и сам Фриц был не слишком опытен: ведь он видел всего один Большой Слет. Прежде чем отпустить их на прогулку, Первый помощник прочла молодежи наставление, напоминая, что «Сизу» имеет хорошую репутацию, а потом вручила каждому по сто кредитов, предупредив, что их должно хватить на весь Слет.

Фриц посоветовал Торби спрятать большую часть денег.

— Вы видели? — я вцепилась старичку в рукав. — Что будет, когда оно доберется до нас?

— Когда растратимся, мы сможем попросить у отца еще. Но не очень-то умно растранжиривать все сразу.

— Мы спрячемся внизу. Ниже уровня земли стекло не доберется... — Он щурился и смотрел куда-то вдаль. Стекло уже было в десятке метров от садика хромоножки.

Торби согласился. Он не удивился, когда почувствовал прикосновение карманника; он схватил вора за руку, чтобы увидеть, что тот вытащил. Бумажник был на месте. Потом он посмотрел на воришку. Это был чумазый юный фраки, который напомнил Торби Зигги, только у этого парнишки было две руки.

— А что потом? — Я трясла его, как грушу; Дед мужественно терпел. — Что потом? Это вроде шаровой молнии, природное явление? Оно пройдет, и мы вернемся в город?

— Желаю удачи в следующий раз, — утешил он того. — Не умеешь еще таскать.

— Оно не пройдет, — сухо сказал Дед. — За этим стеклом уже катится следующее. Боюсь, что Оно пришло надолго.

Мальчишка, казалось, вот-вот заплачет. Торби выпустил было его, потом предложил: — Фриц, проверь-ка свой бумажник! Фриц сунул руку в карман, — бумажник исчез:

— Ах, чтоб мне!

— Отдай, парень.

11

— Я не брал! Отпустите меня!

ТРОЕ ДРУЗЕЙ ПРОБИРАЛИСЬ ВО РЖИ —

— А ну, давай! Пока я тебе башку не отвинтил! Мальчишка отдал ему бумажник Фрица. Торби отпустил его. Фриц сказал:

ТИХО КОМБАЙН СТОЯЛ У МЕЖИ...



— Почему ты его отпустил? Я хотел позвать фараона.

Я сказал истеричной дамочке правду. На поселок уже катилась следующая «стеклянная волна». Только она катилась не строго след в след за предыдущей, а округлым, выступающим острием своим сдвинулась к западу. Она была скорее похожа на каплю, медленно сползающую по оконному стеклу. На каплю, после которой не остается ничего живого. Наш поселок тоже зацепило, но по касательной.

— Потому что потому.

Мы кричали тем, кто ни в какую не желал прятаться. Тем, кто припустил по тропинке к воротам, и тем, кто убежал в дома по соседству. Я уже не молод за дураками гоняться, а сержант побежал. Он уговаривал их, пока не пришло время спасаться самому. Многие его так и не послушались; они стояли и смотрели, как катится стеклянный нож...

— Чего? Говори толком.

— Когда-то я пробовал овладеть этой профессией. Это нелегко.

Мы считали, что раз стекло не трогает деревья, значит, не тронет и дома. Мы ошибались. Просто деревьями занимается другая волна, подземная, «цементная». Оно нападает на все, где чувствует жизнь... Два коттеджа у озера беззвучно превратились в труху, там были люди. После того как прозрачная преграда пронеслась дальше, оставив пыльные руины, на развалины пришли белые медведи.

— Ты? Плохая шутка, Торби.

У меня напрашивается сравнение с трупными червями. Они приходят туда, где можно поживиться мертвечиной, но на живых, особенно когда мы выходим толпой, нападать опасаются. Это шакалы размером с грузовик, с шакальей же трусостью и стайностью. Но пока мы это поняли, чуть не умерли с голоду в подвале.

— Помнишь, откуда я? Бывший фраки, нищий мальчишка. Эта неуклюжая попытка уравнять имущество напомнила мне дом. Фриц, там, откуда я, карманник — уже статус, я был всего-навсего нищим.

В рыжих проволочных лесах водится кое-кто по страшнее медведей...

— Только бы Мать об этом не узнала.

Зиновий первый нарисовал стекло, у него лучше развито пространственное мышление. Мальчик изобразил цветок наподобие ромашки. По грубым прикидкам, эпицентр находится именно там, где мы и предполагали вначале, — за озером Белое. Мы обсуждаем эпицентр, но понятия не имеем, что же там произошло. Что-то взорвалось, вызвав вместо лесных пожаров необъяснимые всплески материи...

— Не узнает. Но я тот, кто есть, и помню, кем я был, и не намерен этого забывать. Я не научился воровскому искусству, но я хороший нищий, меня учили специалисты. Мой отец, Бэзлим Калека. Я не стыжусь его, и все законы «Сизу» не заставят меня стыдиться.

— Я и не собираюсь тебя стыдить, — спокойно сказал Фриц.

Дорого бы я дал, чтобы поглядеть одним глазком.

Они пошли дальше, наслаждаясь толкотней и весельем. Через некоторое время Торби предложил: — Не попробовать ли нам это колесо? Я понял хитрость.

Впрочем, единственный доброволец имеется. Мальчик. Грандиозная экспедиция намечается — больной артрозом старик и не особо крепкий подросток. Вряд ли нам удастся кого-либо еще сагитировать на столь заманчивую экскурсию. Те, кто бегут, — бегут в противоположную сторону, в город. Те, кто понял, что в город бежать бессмысленно, изнемогают от жары в подвалах. Эти не тронутся с места, пока за ними не спустится, по крайней мере, губернатор области.

— Посмотри на так называемые призы, — покачал головой Фриц.

Очень скоро они допьют остатки воды, затем вино, водку...

— О\'кей. Я хотел проверить, как оно устроено.

Н-да, опять я перевожу бумагу...

— Торби…

Из сердцевины цветка периодически «разбегаются» «лепестки». Сверху они должны походить на сильно вытянутые капли, но по мере продвижения фронт сплющивается, расползается, расширяется, и, вспахав раскаленный воздух над поселком, напасть уже похожа именно на лобовое стекло автомобиля шириной в несколько километров. Лепестки разбегаются один за другим, перекрывают друг друга, не оставляя лазеек.

— Да? Почему у тебя такая торжественная физиономия?

Укрыться можно, лавируя перед «фронтом» стекла на большой скорости, скажем, на вертолете. Таким образом можно успеть соскользнуть с одного лепестка на другой, а потом вернуться на прежнее место, и так до бесконечности, точнее — пока хватит горючего...

— Ты знаешь, кем на самом деле был Бэзлим Калека?

Это все ерунда, укрыться нельзя.

Торби подумал:

Потому что оно режет не только живую материю. Мы наблюдали, что стекло сделало с вертолетом. Позавчера прилетали военные; пилот не заметил стекла, а мы никак не успели бы его предупредить. Вначале мы не поверили своим ушам и глазам — после суток тропической давящей тишины прорезался сухой стрекот. Каким-то образом вертолет миновал предыдущие стеклянные стены; возможно, это доказывает наличие разрывов, а возможно — не доказывает ничего.

— Он был мой папа. Если бы он хотел, чтобы я еще что-нибудь знал, он сказал бы мне.

По крайней мере, это говорит о том, что где-то в мире еще летают вертолеты. Так или иначе, вертолет пролетел низко над поселком, сделал круг, а пока мальчишки сообразили и побежали наверх, он ушел в сторону озера и столкнулся со стеклом.

Очень тихо, почти бесшумно, машину располосовало на несколько частей. На окаменевшую воду упало нечто непонятное, мы не сразу разобрались. Это был тонкий полуметровый срез, от «носа до кормы», без низа и верха. Все вместе — механизмы, обшивка, части тел, куски двигателя...

— Мм-м… Наверно, так.

Большая часть вертолета, включая винты, исчезла. Мы так никогда и не узнаем, что же происходит там, внутри тонкой пленки взбесившейся материи.

— Но ты знаешь?

Больше не пахнет кофе. Стало еще хуже, нас преследует удушливый аромат ванили. Я долго размышлял о запахах. Наверное, не стоит так серьезно ко всему относиться, потому что логики нет. Логика не прослеживается абсолютно, и пример этому — нелепая до абсурдности вылазка Комарова в пионерлагерь...

— Кое-что.

Логика. От понятия остался огрызок, ржавый сердечник. Стреляют — беги, вот так.

— Меня интересует одна вещь. Что это за долг, который заставил Бабушку принять меня в Семью?

Однако я упорно ищу логику, меня учили этому всю жизнь. Меня учили, что в каждом природном явлении заложен некий смысл, пусть даже вначале кажется, что смысла нет.

— О-о… «Я все сказал».

Запах имеет смысл. Видимо, Оно колдует с химией, коренным образом перерабатывая встречающиеся материалы. Я буду называть с большой буквы явление, предположительно обладающее разумным началом. Это не природный катаклизм, и не военные маневры, как бы ни спорил Жан Сергеевич. Не хочу умалять его умственные способности, но изменение запаха не случайно. Оно продуцирует новые вещества оно создает новую среду обитания. Только непонятно, для кого.

У меня ощущение, что мы теряем время. Именно мы, поскольку, судя по молчанию в эфире и отсутствию приезжих, в ближайшем радиусе — мы единственные выжившие. Я написал: «в ближайшем радиусе»; одному богу известно, насколько велик yже радиус распространения стеклянных волн. Вероятнее всего, Оно уже на подступах к городу...

— Тебе лучше знать.

Явился Зиновий, принес зарисовки. Много нового.

Я ошибался, Оно не распространяется непрерывным кольцом. В этом могло бы быть наше спасение, если принять предположение, что с расстоянием агрессивные свойства стекла затухают. На беду, «лепестки» отрываются от цветка не через равные промежутки времени, а как бог на душу положит. Зиновий колдовал и так, и эдак, у мальчика прекрасная математическая голова. Он прикидывал, какова вероятность проскочить между волнами, но пешком нам такую скорость не набрать. Даже если волны затухают, что неизвестно.

— Черт возьми. Народ знает! Если на Слете вылезет наружу…

Мне хотелось бы думать, что они затухают.

— Фриц, я не проболтаюсь!

Мне хотелось бы думать, что только мы очутились в ловушке, что с миром не случилось ничего страшного. Вчера Зиновий вслух предположил, что за Белым озером скинули новый тип боезаряда. Лучше бы он молчал, наши кликуши снова подняли вой. Утихомирить их удалось, лишь пригрозив оружием.

Как поддерживать дисциплину, если взбесившиеся бабки догадаются, что в ружье Валентина остался один патрон? Как поддерживать веру в спасение, когда у всех, почти без исключения, болят и слезятся глаза и вдобавок чешется кожа?

— Ну… слушай, Бэзлим не всегда был нищим.

Чем мы заразились?...

— Так я и думал — уже давно.

Пишу после перерыва. В доме номер три по Березовой произошло очередное убийство. То есть вначале там дрались, за продукты или за воду, а потом один мужчина застрелил другого из охотничьего ружья.

Поведала об этом Наташа, жена водолаза Григория. Та самая женщина, у которой шары убили сыновей.

— Кем он был — не могу сказать. Множество людей годами скрывают эту тайну, никто мне не разрешал об этом говорить. Но один факт известен всем… а ты один из нас. Давным-давно Бэзлим спас всю Семью. Народ этого не забыл. Это был «Хэнси»… «Новая Хэнси» справа, вон там. На ней еще раскрашенный щит. Я не могу тебе сказать больше, на этом табу — это был такой позор, что мы никогда об этом не говорим. Я сказал достаточно. Но ты мог подойти к «Новой Хэнси». Если ты объявишь, кто ты есть Бэзлиму, — они не смогут отказать. Хотя Первый помощник, наверное, пойдет в свою каюту и будет реветь до истерики — после.

В первый день окружающие были уверены, что Наташа повредилась рассудком, но с ней все в порядке. Насколько можно назвать порядком сложившееся положение. Только одно резко отличает Наташу Савчук от прочих «постояльцев» Эличкиной дачи: она перестала бояться. Мне кажется, тут дело не в страхе. Ей наплевать, погибнет она или нет. Смело, не таясь, ходила к подругам в нижние дома и первая принесла весть об убийстве.

После выяснилось, что тот парень с ружьем также погиб. Сам вызвался идти в поселок за водой и сгинул вместе с экспедицией. Его убило то, что вылезло из черного люка.

— Гм-м… Совсем я не хочу заставлять леди плакать. Фриц! Давай-ка покатаемся!

Но их второй экспедиции повезло чуть больше: двое вернулись живые, хоть и потрепанные. Очень плохо то, что они не сумели толком рассказать о люках. Они были слишком напуганы и мчались назад, не разбирая дороги. Им показалось, что страшные обитатели ржавой чащобы берут их в кольцо. Кто-то выскочил из люков и молниеносно убил четверых.

— Отсюда не вырваться, — как попугаи, повторяли двое спасшихся. — На нас ставят эксперимент. Они будут следить, как все мы подохнем. Они нас не выпустят...

Они покатались — но яркий свет и ускорение почти в сотню единиц слишком подействовали на Торби. Он вывернул наружу почти весь обед.

Есть мнение, что все происходит немного не так, но мы с Зиновием не стали спорить, чтобы не раздувать панику.



А тот парень, застреливший соседа из-за бутылки с квасом, он не был окончательным подонком, хотя занимал какой-то ответственный пост, то ли в таможне, то ли в налоговых органах. Он всего лишь хотел напоить своего ребенка. Никто так и не вспомнил, как убийцу звали. Они ведь у себя не додумались вести учет, как это сделали мы.

Мне нужно успеть все рассказать и внятно изложить на бумаге. Спасибо Эле, она пишет гораздо быстрее меня, а от остальных проку не добьешься. Я подхожу к взрослым, с виду разумным людям, прошу мне помочь. На меня смотрят, как на полоумного. Мне нужно успеть, пока не начались «водяные бунты», ведь воды остается совсем мало.

Большой Слет, при всем веселье и возобновлении старых дружб, имел серьезные цели. В добавление к похоронам, памятным церемониям в честь погибших кораблей, свадьбам и обмену молодыми девушками, есть еще дело, затрагивающее весь Народ, «первостепенное и самое важное» — покупка кораблей.

Люди впадают в ступор. Это плохо, очень плохо.

Еще очень плохо то, что у нас нет внятного лидера. У нас было несколько кандидатов на кресло босса, но все они принесли в коллектив больше хаоса, чем организованности. Среди нас нет человека, способного удерживать психопатов своим авторитетом. А без единоличной власти мы не в состоянии надолго самоорганизоваться, это выше наших сил. Я убеждаю, я валяюсь в ногах, я теряю голос до хрипа, но разве способен что-то умное выдать сторож? Эти люди, даже потеряв имущество, так и не поняли, что наступил конец всему.

На Гекате лучшие ангары для кораблей во всей Галактике. У мужчин и женщин родятся дети, корабли, так же, как люди, пополняют ряды своих собратьев. «Сизу» был переполнен народом, перегружен ураном и торием; для Семьи настало время разделиться. По крайней мере, треть других семей нуждалась в том, чтобы расширить жилые помещения: корабельные маклеры-фраки потирали руки, мысленно подсчитывая комиссионные. Звездные корабли не продаются, как горячие пирожки, маклеры и маркетеры часто живут только мечтами. Но, возможно, за несколько недель будет продана сотня кораблей.

Например, те трое, Рымарь с женой и мамашей. Когда наши вооруженные мужчины ушли на очередную разведку, клан Рымаря попытался с боем взять кладовку с провиантом. У них кто-то сидит на нефти, папа или дядя, а прочие Рымари, кажется, и дня не проработали. Зато они привыкли брать. Они просто не могли себе представить, как это возможно, чтобы им в чем-то было отказано. Отползли наверх, посовещались, а потом ворвались в подвал с перекошенными ртами.

Некоторые из них будут новые, со стапелей Галактик Транспорт Лимитед, дочернего предприятия, распространенного по всему цивилизованному миру, Галактик Энтерпрайзиз, или построенные корпорацией Космических Инженеров, или Геката Шипс, или Пропалшн, и прочее. Но для каждого был свой товар. Были маклеры, не имеющие дела со строителями, а предлагающие исключительно подержанные корабли, они не упускали случая распространять слухи и намеки, что владельцы такого-то подходящего корабля могут уступить, — если дать подходящую цену — можно было нажить состояние, если держать глаза и уши открытыми. Это было время отправления с оказией почты и посылки поручений через n-пространство; праздник подходил к концу.

Они напали внезапно, заранее запаслись гаечным ключом и топориком для рубки мяса. Они вопили, что им дурят голову, что мы наворовали пива и лимонада по соседским фазендам, а им приходится умирать от жажды... Как будто им было неизвестно, что обошли все окрестные дома и дважды схлестнулись с «поисковыми партиями» наших соседей. Как будто им было неизвестно, что к сохранившимся домам на Сосновой не подойти. Там, вблизи от цементных поганок, сходит с ума все железное, там на людей нападает электропроводка. Мы даже не в состоянии похоронить трупы повешенных...

Мы собрали по поселку все, что можно пить, включая вина, водку и прокисшее молоко.

Через несколько часов стало ясно, что на водке не протянешь. Не знаю, кто первый из наших отважных «ореликов» предложил поделиться с соседями. В смысле — не поделиться нашими запасами, а поделить то, что найдется в чужих домах.

Семья, нуждающаяся в пространстве, имела выбор: купить другой корабль, разделиться и стать двумя семьями; или объединиться с другими для покупки третьего корабля, куда переселят часть людей с обоих. Разделение считалось лучшим исходом. Считалось, что семья, которой это удалось, умело ведет торговлю и без посторонней помощи может дать своим отпрыскам возможность жить самостоятельно. Но на практике обычно два корабля объединялись при условии равных расходов, и даже тогда часто приходилось закладывать все три корабля, чтобы добывать недостающие для покупки нового корабля деньги.

Но дома, брошенные хозяевами, уже опустошены...

«Сизу» разделился уже тридцать лет назад. Позади были три десятилетия удачной торговли; он мог бы теперь разделиться надвое. Но десять лет назад, на последнем Большом Слете Бабушка вынудила «Сизу» взять обязательства выплатить расходы на новый, только что родившийся корабль. Новый корабль устроил банкет в честь «Сизу», затем взлетел в темноту — и никогда больше не вернулся. Космос бесконечен. Разве что название можно было вспомнить на Слете.

Кроме нашей «коммуны» укрепились небольшие шайки еще в трех коттеджах ниже к озеру и в бывшей столовой пионерлагеря. Одиночек нет, или все они погибли. В строения детского лагеря месяц назад вселились шабашники, молдаване, им повезло больше других — в бывшей кухне сохранился полный резервуар воды на случай пожара. И каким-то образом вода не застыла. Это цистерна из-под молока, литров на пятьсот; я ее видел и раньше, когда забредал вечером к строителям на огонек. Но тогда никому бы в голову не пришло приложиться к проржавевшему крану.

В результате «Сизу» выплатил одну треть от сорока процентов стоимости пропавшего корабля; эта брешь ощущалась. Конечно, родительские корабли возместят «Сизу» эту сумму, долги всегда следует платить, но тогда они были несостоятельными должниками из-за того, что выделили детей; это оставило их с тощим кошельком. Нельзя же требовать уплаты от больного человека, приходится подождать.

После того как строители поняли, что мы тоже охотимся за водой, они забаррикадировались и не подпускали наших парней. Молдаване не приняли к себе обратно даже своего соплеменника Раду, если в сложившихся условиях кого-то можно назвать своим. Держали круговую оборону...

Жан Сергеевич, заявив, что умеет обращаться с «чурбанами», отправился на переговоры, вербовать сторонников для совместного похода в Поляны. Выяснилось, что строители уже предприняли вылазку, из пятерых никто не вернулся. Обидевшись на «чурбанов», Жана чуть не забили молотками и прикладом, сержант Нильс его еле спас. Жан стал требовать автомат, но Нильс справедливо посчитал, что нельзя стрелять по безоружным. Хотя безоружными их не назовешь...