Если это будет продолжаться...
1
На посту было холодно. Я было захлопал в ладоши, чтобы согреться, но тут же остановился, испугавшись потревожить Пророка. В ту ночь я стоял на часах как раз у его личных апартаментов — эту честь я заслужил, выделяясь аккуратностью на поверках и смотрах. Но сейчас мне совсем не хотелось привлекать его внимания.
Был я тогда молод и не очень умен — свежеиспеченный легат из Вест Пойнта, один из ангелов господа, личной охраны Воплощенного Пророка.
При рождении мать посвятила меня Церкви, а когда мне исполнилось восемнадцать, дядя Абсолом, старший мирской цензор, припал к стопам Совета старейшин, дабы они рекомендовали меня в военное училище.
Вест Пойнт меня вполне устраивал. Конечно, я, также как и мои однокурсники, ворчал на военную службу, но уж если говорить честно, мне нравилась монашеская жизнь — подъем в пять, два часа молитв и размышлений, потом лекции и занятия разнообразными военными дисциплинами: стратегией, теологией, психологией толпы, основами чудес. После обеда мы практиковались в стрельбе и укрепляли тело упражнениями.
Я не был в числе лучших кадетов и не надеялся стать ангелом господа, хотя и мечтал об этом. Но у меня всегда были отличные отметки за послушание и неплохие по практическим дисциплинам. И меня выбрали. Я был почти греховно горд. Еще бы, попасть в самый святой из всех полков Пророка, в котором даже рядовые были в ранге офицеров и которым командовал Разящий Меч Пророка, маршал войск. В день, когда я получил блестящий щит и копье, положенные ангелу, я поклялся готовиться к принятию сана, как только достигну звания капитана, которое позволяло на это надеяться.
Но в эту ночь, спустя несколько месяцев с того первого дня, несмотря на то, что щит мой блестел как прежде, в сердце моем появилось тусклое пятнышко. Жизнь в Новом Иерусалиме оказалась не совсем такой, как я представлял ее в Вест Пойнте. Дворец и Храм были пронизаны интригами и политиканством. Священники, дьяконы, государственные министры, дворцовые функционеры — все были заняты борьбой за власть и благорасположение Пророка. Даже офицеры нашего полка не избежали этого. Наш славный девиз «Non Sibi Sed Dei» [Ничего для себя — все богу (лат.) ] приобрел кисловатый привкус.
Я и сам был не без греха. Хоть я и не вмешивался в драку за мирские блага, я совершил нечто такое, что было греховнее: я посмотрел с вожделением на посвященную особу другого пола.
Прошу вас, поймите меня лучше, чем я сам себя тогда понимал. По возрасту я был мужчина, а по опыту — ребенок. Единственная женщина, которую я хорошо знал, была моя мать. Мальчишкой в семинарии, прежде чем попасть в Вест Пойнт, я почти боялся девочек. Мои интересы ограничивались уроками, матерью и военным отрядом нашего прихода. В военном училище я попросту не видел женщин. Мои человеческие чувства были заморожены, а случайные соблазнительные сны я расценивал как искушения дьявола.
Но Новый Иерусалим — не Вест Пойнт, и ангелам не запрещалось жениться, хотя большинство из моих товарищей не стремились к этому, ибо женитьба вела к переводу в один из обычных полков, а многие из нас лелеяли надежду стать военными священниками.
Не запрещалось выходить замуж и мирским дьяконессам, которые работали во Дворце и в Храме. Но чаще всего они были старушками, напоминавшими мне моих тетушек и вряд ли способными вызывать романтические чувства. Не увлекался и более молодыми сестрами, пока не встретил сестру Юдифь.
Я стоял на том же посту месяц назад, впервые охраняя личные апартаменты Пророка, и, разумеется, волновался, ожидая обхода дежурного офицера.
Во внутреннем коридоре напротив моего поста вспыхнул на мгновение свет, и я услышал звуки шагов. Я взглянул на хроно: конечно, это девственницы, обслуживающие Пророка. Каждую ночь, в десять часов, они сменялись. Я никогда не видел этой церемонии и не надеялся увидеть. Я знал только, что девственницы, заступающие на суточное дежурство, тянули жребий — кому выпадет честь лично прислуживать священной особе Воплощенного Пророка.
Я не стал больше прислушиваться и отвернулся. Минут через пятнадцать фигура в темном плаще проскользнула мимо меня, подошла к парапету, остановилась там и стала смотреть на звезды. Я выхватил пистолет, но тут же смущенно сунул обратно в кобуру, потому что понял, что это всего-навсего дьяконесса.
Сначала я решил, что она — мирская дьяконесса, могу поклясться, мне и в голову не пришло, что она может быть священной дьяконессой. В уставе не было пункта, запрещавшего им выходить из покоев, но я никогда не слышал, чтобы они это делали.
Не думаю, что она меня заметила прежде, чем я сказал: «Мир тебе, сестра».
Она вздрогнула, подавила крик, но потом собралась все-таки с духом и ответила: «Мир тебе, малый брат».
И только тогда я увидел на лбу ее звезду Соломона, знак семьи Пророка.
— Простите, старшая сестра, — сказал я. — Я не увидел в темноте.
— Я не оскорблена.
Мне показалось, что она завязывает разговор. Я понимал, что нам не следует говорить наедине: ее смертное тело было посвящено Пророку, так же как душа — господу, но я был молод и одинок, а она — молода и очень хороша собой.
— Вы прислуживаете Его святейшеству этой ночью, старшая сестра?
Она покачала головой.
— Нет, я не удостоилась этой чести. Жребий пал не на меня.
— Должно быть, это великая честь — лично служить Пророку…
— Разумеется, хотя я не могу судить об этом по своему опыту. Жребий еще ни разу не пал на меня.
Она добавила с горячностью:
— Я немного волнуюсь. Поймите, я здесь совсем недавно.
Несмотря на то, что дьяконесса была выше меня по чину, проявление женской слабости тронуло меня.
— Я уверен, что вы проявите себя с честью.
— Спасибо.
Мы продолжали беседовать. Выяснилось, что она пробыла в Новом Иерусалиме даже меньше, чем я. Она выросла на ферме в штате Нью-Йорк и была отобрана для Пророка в семинарии Элбени. В свою очередь я рассказал ей, что родился на Среднем Западе, в пятидесяти милях от стены Истины, где был посвящен Первый Пророк. Я сказал ей, что меня зовут Джон Лайл, а она ответила, что ее зовут сестра Юдифь.
Я совсем забыл о дежурном офицере и о его неожиданных проверках и готов был болтать всю ночь, когда вдруг услышал, как мой хроно прозвенел четверть первого.
— Боже мой, — воскликнула сестра Юдифь, — мне давно пора быть в келье. — Она бросилась бежать, но остановилась…
— Вы на меня не донесете… Джон Лайл?
— Я? Никогда.
Я думал о ней до конца дежурства.
Я так и не смог выкинуть из головы сестру Юдифь. За месяц, прошедший с тех пор, я видел ее раз пять-шесть. Однажды на эскалаторе. Она ехала вниз, а я вверх. Мы не сказали ни слова, но она узнала меня и улыбнулась. Всю ночь после этого мне снился эскалатор, но я никак не мог сойти с него, чтобы поговорить с ней. Другие встречи были так же мимолетны. Как-то я услышал ее голос: «Здравствуй, Джон Лайл!» и, обернувшись, заметил только закутанную в плащ фигуру, проскользнувшую к двери. Однажды видел, как она кормила лебедей в крепостном рву. Я не подошел к ней, но, по-моему, она меня заметила.
И вот, через месяц, снова стоя на посту, уже не надеясь, что она выйдет из дворца, я услышал:
— Добрый вечер, Джон Лайл.
Я чуть не выскочил из сапог. Сестра Юдифь стояла в темноте, под аркой. Я с трудом выдавил из себя:
— Добрый вечер, сестра Юдифь.
— Шш-ш! — прижала она палец к губам. — Нас могут услышать, Джон… Джон Лайл — это, наконец, произошло. На меня пал жребий.
Я сказал:
— А! — и потом добавил растерянно: — Поздравляю вас, старшая сестра, да прояснит господь лицо Пророка в то время, когда вы будете ему прислуживать.
— Да, да, спасибо, — ответила она быстро… Джон… мне хотелось выкроить несколько секунд, чтобы поговорить с вами. Но теперь я не могу, мне нужно получить напутствие и помолиться. Я должна вас покинуть.
— Вы лучше поспешите, — согласился я. Я был разочарован оттого, что она не может побыть со мной, но счастлив, что она отмечена высокой честью, горд, что она не забыла меня даже в такой момент.
— Да пребудет с вами господь, — добавил я.
— Мне так хотелось сказать вам, что меня выбрали, — сказала она. Ее глаза блестели, и я решил, что это радость. Но ее следующие слова поразили меня.
— Я боюсь, Джон Лайл.
— Боитесь? — Я почему-то вспомнил, как дрожал мой голос, когда я впервые командовал взводом. — Не бойтесь. Вы проявите себя достойно.
— О, я надеюсь. Молитесь за меня, Джон Лайл.
И она исчезла в темноте коридора.
Я не молился за нее, а старался представить, где она, что она делает… Но так как я знал о том, что творится внутри дворца Пророка, не больше, чем корова знает о военном трибунале, то вскоре отказался от этого и стал думать просто о Юдифи.
Позже, через час или даже больше, мои размышления были прерваны пронзительным криком внутри дворца. Тут же послышался топот шагов и возбужденные голоса. Я бросился внутрь коридора и натолкнулся на кучку женщин, столпившихся у портала апартаментов Пророка. Трое из них выносили что-то из апартаментов. Они остановились, выйдя в коридор, и опустили свою ношу на пол.
— В чем дело? — спросил я и вытащил из ножен меч.
Пожилая сестра повернулась ко мне.
— Ничего особенного. Возвращайтесь на пост, легат.
— Я слышал крик.
— Это вас не касается. Одна из сестер лишилась чувств, когда Пророк обратился к ней.
— Кто она?
— Да вы, я посмотрю, любопытны, младший брат. — Пожилая сестра пожала плечами. — Если это вас так интересует — сестра Юдифь.
Я не успел подумать, как у меня вырвалось:
— Пустите меня к ней!
Пожилая сестра загородила мне дорогу.
— Вы сошли с ума? Сестры отнесут ее в келью. С каких это пор ангелы приводят в себя нервных девственниц?
Я мог отбросить ее одним пальцем, но уже понял, что она права. Я отступил и вернулся на пост.
С этого дня я не мог не думать о сестре Юдифи. В свободные часы я обшаривал те части дворца, куда я имел право заходить, в надежде ее увидеть. Она могла быть больна, может быть, ей запрещено покидать келью за то, что она нарушила дисциплину. Но я ее так и не увидел.
Мой сосед по комнате Зебадия Джонс заметил мое настроение и пытался развлечь меня. Зеб был на три курса старше меня и в Вест Пойнте я был его подопечным. Теперь он стал моим ближайшим другом и единственным человеком, которому я полностью доверял.
— Джонни, дружище, ты на покойника стал похож. Что тебя грызет?
— А? Ничего особенного. Может быть, несварение желудка.
— Так ли? Пройдемся? Свежий воздух очень помогает.
Я дал ему вывести себя наружу. Он говорил о пустяках, пока мы не вышли на широкую террасу, окружающую южную башню. Здесь мы были вне пределов досягаемости подслушивающих и подглядывающих устройств. Тогда он сказал:
— Давай выкладывай все.
— Кончай, Зеб. Тебе еще моих забот не хватало.
— Почему бы и нет? На то и друзья.
— Ты не поверишь. Ты будешь потрясен.
— Сомневаюсь. Последний раз это со мной случилось, когда я в покере прикупил четырех королей к джокеру. Тогда ко мне вернулась вера в чудеса, и с тех пор ее довольно трудно поколебать. Давай начинай. Мы назовем это задушевной беседой между старшим и младшим товарищами.
Я дал ему себя уговорить. К моему удивлению, Зеб совсем не был шокирован, узнав о святой дьяконессе. Тогда я рассказал ему все по порядку, сознался в сомнениях и тревогах, касающихся не только сестры Юдифи, но и всего, что мне пришлось услышать и увидеть после приезда в Новый Иерусалим.
Зеб кивнул головой и сказал:
— Зная тебя, могу представить, как ты на все это реагируешь. Послушай, ты на исповеди не повинился?
— Нет, — ответил я в растерянности.
— Ну и не надо. Держи язык за зубами. Майор Багби человек широких взглядов, его этим не удивишь, но он может счесть необходимым доложить по инстанции. Не думаю, что тебе доставит удовольствие встреча с инквизицией, даже если ты трижды невиновен… Каждому порой приходят в голову греховные мысли. Но инквизитор ищет грех, и если он его не находит, он продолжает копать, пока не найдет.
При мысли, что меня могут вызвать на допрос, у меня подвело кишки. Я старался не показать страха перед Зебом, а он тем временем продолжал:
— Джонни, дружище, я преклоняюсь перед твоей чистотой и наивностью, но я им не завидую. Порой избыток набожности скорее недостаток. Тебя поразило, что для управления нашей страной недостаточно распевать псалмы. Для этого надо также заниматься политикой. Я ведь тоже прошел сквозь все это, когда приехал сюда, но, честно говоря, я и не ожидал увидеть ничего другого, так что пережил первое знакомство с действительностью довольно спокойно.
— Но… — начал я и замолчал. Его слова звучали как ересь.
Я переменил тему разговора:
— Зеб, как ты думаешь, что могло расстроить Юдифь, раз она лишилась чувств в присутствии самого Пророка?
— А я откуда знаю? — он взглянул на меня и отвернулся.
— Ну… я полагал, что ты можешь знать. Ты обычно знаешь все сплетни во дворце.
— Хорошо… впрочем, нет, забудь об этом, старина. Это совсем не важно.
— Значит, ты все-таки знаешь?
— Я этого не сказал. Может быть, я могу догадаться, но ведь тебе мои догадки ни к чему. Так что забудь об этом.
Я остановился, глядя ему в лицо.
— Зеб, все, что ты знаешь или можешь догадываться… Я хочу услышать сейчас. Это мне очень важно.
— Спокойней. Не забудь, что мы с тобой гуляем по террасе, разговариваем о коллекционировании бабочек и размышляем, будет ли у нас на ужин говядина.
Все еще волнуясь, я двинулся дальше. Он продолжал, понизив голос:
Джон, господь бог не наградил тебя быстрой сообразительностью… Ты не изучал внутренних мистерий?
— Нет. Офицер по психической классификации не допустил меня. Сам не знаю, почему.
— Мне надо было бы познакомить тебя с некоторыми положениями этого курса. Хотя я не мог этого сделать — ты еще был тогда первокурсником. Жалко. Понимаешь, они умеют объяснять такие вещи куда более деликатным языком, чем я… Джон, в чем, по-твоему, заключаются обязанности девственниц?
— Ну, они ему прислуживают, готовят пищу и так далее…
— Ты абсолютно прав. И так далее… А твоя сестра Юдифь, если судить по твоему описанию, — молоденькая невинная девочка из провинции. Очень религиозная и преданная, так?
Я ответил, что ее преданность религии видна с первого взгляда. Это меня к ней и привлекает.
— Понимаешь, она могла лишиться чувств, услышав довольно циничный и откровенный разговор между Воплощенным Пророком и, скажем, одним из его министров. Разговор о налогах и податях, о том, как лучше выжимать их из крестьян. Вполне вероятно, хотя вряд ли они стали бы говорить на такие темы перед девственницей, впервые вышедшей на дежурство. Нет, наверное, это было «и так далее».
— Я тебя не совсем понимаю.
Зеб вздохнул.
— Ты и в самом деле божий агнец. Я-то думал, что ты все понимаешь, но не хочешь признаться. Знай, что даже ангелы общаются с девственницами после того, как Пророк получил свое… Уж не говоря о священниках и дьяконах дворца. Я помню, как…
Он замолчал, увидев выражение моего лица.
— Немедленно приди в себя! Ты что, хочешь, чтобы кто-нибудь нас заметил?
Я постарался это сделать, но не смог справиться с ужасными мыслями, мятущимися в голове. Зеб тихо продолжал:
— Я предполагаю, если это для тебя важно, что твой друг Юдифь имеет полное право продолжать считать себя девственницей как в физическом, так и в моральном смысле этого слова. Она может таковой и остаться при условии, что Пророк на нее достаточно зол. Она, очевидно, так же недогадлива, как и ты, и не поняла символических объяснений, преподнесенных ей. А когда уж ей ничего не оставалось, как понять, подняла шум…
Я снова остановился, бормоча про себя библейские выражения, которые я и не думал, что помню. Зеб тоже остановился и посмотрел на меня с терпеливой циничной улыбкой.
— Зеб, — взмолился я. — Это же ужасно! Не может быть, чтобы ты все это одобрял.
— Одобрял? Послушай, старина, это все часть Плана. Мне очень жаль, что тебя не допустили до высшего изучения. Давай я тебя вкратце просвещу. Господь бог ничему не дает пропасть задаром. Правильно?
— Это аксиома.
— Господь не требует от человека ничего, превышающего его силы. Правильно?
— Да, но…
— Замолчи. Господь требует, чтобы человек приносил плоды. Воплощенный Пророк, будучи отмечен особой святостью, обязан приносить как можно больше плодов. А если Пророку приходится снизойти до пошлой плоти, чтобы выполнить указание господа, то тебе ли возмущаться по этому поводу? Ответь мне.
Я, разумеется, ответить не смог, и мы продолжали прогулку в молчании. Мне приходилось признать логику слов Зеба. Беда заключалась в том, что мне хотелось забыть о его выводах и отбросить их как нечто ядовитое. Правда, я утешал себя мыслью, что с Юдифью ничего не случилось. Я чувствовал себя несколько лучше и склонялся к тому, что Зеб прав и потому не мне судить Святого Воплощенного Пророка.
Неожиданно Зеб прервал ход моих мыслей.
— Что это? — воскликнул он.
Мы подбежали к парапету террасы и посмотрели вниз. Южная стена проходит близко от города. Толпа из пятидесяти или шестидесяти человек бежала вверх по склону, что вел к стенам дворца. Впереди них, оглядываясь, бежал человек в длинном плаще. Он направлялся к Воротам Убежища.
Зеб сказал сам себе:
— А, вот в чем дело — забрасывают камнями парию. Он, очевидно, был настолько неосторожным, что показался за стенами гетто после пяти. — Он посмотрел и добавил: — Не думаю, что он добежит.
Предсказание Зеба оправдалось немедленно. Большой камень попал беглецу между лопаток, и тот упал. Преследователи тут же настигли его. Он пытался встать на колени, но опять несколько камней попало в него, и он упал. Он закричал, затем набросил край плаща на темные глаза и прямой римский нос.
Через минуту от него ничего не осталось, кроме кучи камней, из-под которой высовывалась нога. Нога дернулась и замерла. Я отвернулся. Зеб заметил выражение моего лица.
— Что ж, — сказал я, обороняясь. — Разве эти парни не упорствуют в своих ересях? Вообще-то они кажутся вполне безвредными созданиями.
Зеб поднял бровь:
— Может быть, для них это не ересь. Ты видел, как этот парень отдал себя в руки их богу?
— Но это же не настоящий бог.
— А он, может быть, думает иначе.
— Должен понимать. Им же об этом столько раз говорили.
Он улыбнулся так ехидно, что я возмутился:
Вера Белоусова
— Я тебя, Зеб, не понимаю. — Убей, не понимаю. Десять минут назад ты втолковывал мне установленные доктрины, теперь ты, кажется, Защищаешь еретиков. Как это совместить?
По субботам не стреляю
Он пожал плечами:
— Я могу выступать адвокатом дьявола. Я любил участвовать в дебатах в Вест Пойнте. Когда-нибудь я стану знаменитым теологом, если Великий Инквизитор не доберется до меня раньше.
Глава 1
— Так… Послушай, ты думаешь, что это правильно — забрасывать камнями людей? Ты так думаешь в самом деле?
Меня подозревают в убийстве. Me-ня. Вас когда-нибудь подозревали в убийстве? Девяносто процентов моих знакомых в ответ на такой вопрос вытаращили бы глаза, пожали плечами, покрутили пальцем у виска, – словом, нашли бы способ выразить недоумение. А прочие без всяких затей сказали бы: «Нет». Нормальная реакция нормального человека. И я бы совсем недавно поступила точно так же. А теперь – нет. Теперь не могу. К этому еще надо привыкнуть...
Он резко переменил тему.
В голове у меня упорно вертелась фраза из старого анекдота про психа: «Я-то знаю, что я не зерно, но курица ведь не знает!» Ох, как хорошо я понимала этого психа! Именно такое ощущение я испытала во время разговора со следователем. Я-то знаю, что я ни при чем, но он-то, он-то этого не знает! И что я могу ему сказать? Что я хорошая? Что я мухи не обижу – хоть кого спросите, мою маму, например?.. Меня так и подмывало сообщить что-нибудь в этом роде. Но что-то в его тоне, хотя разговаривал он очень вежливо, заставило меня прикусить язык. Его не интересовало, хорошая я или плохая и что думают обо мне родные и близкие. Его интересовали улики и алиби – все то, о чем я читала в детективных романах и что, казалось, не могло иметь ко мне ни малейшего отношения.
— Ты видел, кто первый бросил камень?
Сам по себе его визит не застал меня врасплох – Костя предупреждал, да и вообще нетрудно было догадаться, что со мной захотят побеседовать. Меня ошарашил поворот темы – я-то по наивности полагала, что все сведется к разговору о том, не было ли у Никиты врагов. А вместо этого мне пришлось рассказывать, где и когда я была и кто меня видел... Все это было очень похоже на бред. Но что поразительно: не прошло и получаса, как я перестала внутренне сопротивляться этому бреду. Я не то чтобы смирилась с новым статусом, нет – просто поняла: теперь это так, и все тут. А значит, мне не остается ничего иного, как срочно учиться ориентироваться в новых условиях. Другими словами, не твердить, как попугай: «Вы с ума сошли!» – или что-нибудь в этом роде, а добывать доказательства своей невиновности. Беда в том, что я понятия не имела, как это делается.
Я не видел. Я заметил только, что это был мужчина.
— Снотти Фассет, — губы Зеба сжались.
Все шло наперекосяк в тот несчастный день. Нечего было вообще приходить на работу. Все бы прекрасно это поняли, никто бы меня не осудил. Отношения у нас в издательстве вполне семейные. Не без конфликтов, разумеется, как в любом семействе, но зато неформальные, всегда можно обо всем договориться. Шеф, увидев меня, искренне удивился:
Я хорошо знал Фассета. Он был на два курса старше меня, и весь первый год я был у него в услужении. Хотел бы я забыть этот первый год.
– Зачем ты пришла? Я же оставил сообщение, чтоб не приходила.
— Так, значит, вот в чем дело, — ответил я медленно. — Зеб, я не думаю, что мог бы работать в разведке.
Все правильно – я забыла проверить автоответчик. Могла бы, впрочем, и сама позвонить, а то и прогулять без предварительной санкции. Толку от меня все равно было, прямо скажем, немного. Голова гудела, буквы на дисплее расплывались и прыгали, как зайчики, – не прошла для меня даром эта история, за последние два дня я здорово перенервничала. Надо было встать, встряхнуться, сварить кофе, что ли... Вместо этого я продолжала сидеть, как приклеенная, тупо уставившись в экран. Что-то такое происходило вокруг, какая-то беготня и суматоха, – пожалуй, чуть больше, чем обычно. Меня, по-видимому, сговорились не трогать. Было слышно, как шеф раздраженно сказал кому- то:
– Все, все переделывать, все с самого начала! Не было печали...
— Конечно, и не ангелом-провокатором, согласился он. — И все-таки я полагаю, что Священному совету нужны время от времени такие инциденты. Все эти слухи о Каббале и так далее…
Из смежной с нами «дизайнерской» доносились возбужденные голоса. Они сливались в нерасчленимый гул, из которого время от времени выныривала то одна, то другая фраза.
Я услышал его последние слова.
– Может, Георгия? – нерешительно предложил главный художник Аркадий.
— Зеб, ты думаешь, эта Каббала в самом деле существует? Не могу поверить, что может существовать какое-нибудь организованное сопротивление Пророку.
– Ну ясное дело! – фыркнул кто-то. – И маковок, маковок побольше!
— Как тебе сказать… На Западном берегу определенно были какие-то беспорядки. Впрочем, забудь об этом. Наша служба — сторожить дворец.
– Какого, на хрен, Георгия! – возмутился дизайнер Илья, отличавшийся критическим складом ума. – Вы что, обалдели? Это же его убили, понимаете, – его! Так что накладочка получается: кто у вас Георгий, а кто – змий?
– Действительно... – пробормотал Аркадий.
2
– Нет-нет, ребята! Тут нужно другое... – сказал шеф, внезапно материализовавшийся в «дизайнерской».
Но нам не пришлось об этом забыть. Через два дня внутренняя стража была удвоена. Я не понимал, какая может грозить опасность: дворец был неприступнее самой неприступной крепости. Его нижние этажи выдержали бы даже прямое попадание водородной бомбы. Кроме того, человек, входящий во дворец даже со стороны Храма, был бы проверен и узнан десять раз, прежде чем достиг бы ангелов внутренней стражи. И все-таки там, наверху, были чем-то взволнованы.
Тут они заговорили все разом, и я перестала разбирать отдельные слова. Минут через десять шеф возник на пороге нашей комнаты. Некоторое время стоял в задумчивости, прижав палец к носу, а потом, словно решившись, направился прямо ко мне. В комнате сильно запахло туалетной водой. Импозантный мужчина в самом расцвете сил, и туалетная вода у него экстра-класса... Только вот перебарщивает он, к сожалению. Я подавила желание отвернуться или дышать ртом, пока не привыкну.
Я очень обрадовался, узнав, что назначен в напарники к Зебу. Поговорить с ним — было единственной компенсацией за необходимость выстаивать двойные смены. Я, наверное, опротивел бедному Зебу, беспрерывно говоря о Юдифи и о моем разочаровании жизнью в Новом Иерусалиме. Наконец он обернулся ко мне:
– Ну как ты? – участливо поинтересовался он, подтягивая ногой стул и усаживаясь рядом.
— Послушай, ты в нее влюбился?
– Все в порядке, спасибо, – ответила я, ожидая продолжения.
Я постарался уйти от ответа. Я не смел признаться и самому себе, что мой интерес к ней выходит из рамок простой заботы о благополучии знакомой девушки. Он оборвал меня:
Он вздохнул с явным облегчением – как будто боялся, что я разрыдаюсь! – и немедленно перешел к делу:
— Ты влюблен или ты не влюблен? Решай для себя. Если ты влюблен, мы будем разговаривать о практических вещах. Если нет, тогда не приставай ко мне с глупыми разговорами.
– Вот что, Ирочка... Никитину книжку придется переделать. Всю – с начала до конца. Привести в соответствие...
Я глубоко вздохнул и решился:
Тут он поперхнулся и сконфуженно уставился на меня. Действительно, не самое удачное выражение! Тем не менее я кивнула – дескать, ничего, все в порядке, валяйте дальше. Он поблагодарил меня взглядом за индульгенцию и продолжил:
— Боюсь, что да, Зеб. Это кажется невозможным, я понимаю, что это — смертный грех, но ничего не могу поделать.
— Чепуха. Тебя не перевоспитаешь. Итак, ты влюблен в нее. Что дальше?
– Надо включить те стихи, которые Никита передал мне в пятницу. Потом – фотографии, иллюстрации другие, статья... Ты этим, разумеется, заниматься не будешь. К тебе – две просьбы. Во-первых, подчистить текучку за теми, кого я брошу на это дело. Не сейчас, конечно, а когда будешь в состоянии... И второе... Когда будет готов макет, взгляни на него, если сможешь. Мне это очень важно.
— А?
— Чего ты хочешь? Жениться на ней?
– Хорошо, Юра, конечно, – покорно ответила я. Было бы странно, если бы я ответила иначе. Хотя, честно говоря, что-то меня во всем этом ужасно раздражало. Не то деловая возня, с ходу развернувшаяся вокруг этого кошмара, не то всеобщее и явное стремление подчеркнуть, что в моей жизни произошла большая трагедия. В конце концов, я потеряла приятеля, бывшего одноклассника – даже не друга в собственном смысле слова. Тоже, конечно, радости мало, но перебарщивать незачем...
Я подумал об этом с такой горечью, что даже закрыл лицо руками.
Кофе мне в конце концов сварила Анечка – подруга, сотрудница и соседка по комнате. Она же добыла рюмку коньяку из редакционного НЗ. Я выпила и то и другое и стала немножко больше похожа на человека. Анечке явно хотелось обсуждать со мной детективные сюжеты, но я пресекла все в корне, сказав, что не имею на этот счет никаких соображений и вообще предпочитаю любую другую тему. Я старалась говорить как можно мягче, чтобы, упаси бог, не обидеть ее. Излишняя предосторожность! С тем же успехом можно было орать и топать ногами: все было бы отнесено на счет пережитой мною тяжелой травмы, сегодня мне прощалось решительно все. Мы немного поболтали о разных пустяках, покурили, и я снова уселась к компьютеру. Теперь дело пошло значительно лучше. Но... не суждено мне было в этот день спокойно поработать! Не прошло и получаса, как в дверях возникла секретарша Вика и сообщила, что меня вызывают к начальству. Это показалось немного странным. Во-первых, мы с шефом только что беседовали, а во-вторых, наш демократичный Юра вообще вызывал нас к себе крайне редко, предпочитая заходить сам. Впрочем, тут же все и разъяснилось. В коридоре Вика немедленно притиснула меня к стене и зашептала в самое ухо:
— Конечно, хочу, — признался я наконец. — Но как?
– Он там не один. У него какой-то дядька. По-моему, – она округлила глаза, – он из МУРа! «Так, – подумала я, – пошло-поехало. Что-то больно быстро. Плохи же у них дела, если начинают с меня. Хотя да... Записная книжка...»
— Именно это я и хотел выяснить. Тебе нельзя жениться, не отказавшись от карьеры. Ее служба тоже не позволяет ей выйти за тебя замуж. Она не может нарушить принятые обеты. Но если вы посмотрите правде в лицо, то выяснится, что кое-что можно сделать, особенно если вы перестанете изображать из себя святош.
Вике страшно хотелось зайти в кабинет вместе со мной. Однако она сумела взять себя в руки, тяжело вздохнула и осталась снаружи, почему-то шепнув мне напоследок:
Неделю назад я бы не понял, на что он намекает. Но теперь я знал. Я даже не смог рассердиться на него толком за такое бесстыдное и грешное предложение. Он хотел, чтобы мне было лучше. Да и моя душа не была уже так чиста. Я покачал головой:
– Ни пуха...
— Тебе не следовало этого говорить, Зеб. Юдифь не такая.
Я постучала и, услышав: «Войдите!» – открыла дверь кабинета.
— Хорошо. Тогда забудем об этом. И о ней. И больше ни слова.
«Мой любимый цвет, мой любимый размер!» – говаривал ослик Иа-Иа... Стыдно признаться, но именно эта мысль пронеслась в моей голове, когда сидевший у стола мужчина поднялся мне навстречу. Конечно, это было не вполне уместно, но что же делать, если он действительно максимально приближался к моему идеалу мужской красоты. «Обожаю смуглых мужчин», – говаривала моя покойная бабушка. Надо полагать, я унаследовала от нее это пристрастие. Смуглая кожа плюс большие темные глаза, разумеется, глубокие и выразительные, и далее в том же роде... Маленькая княгиня из «Войны и мира» увидела красавца Анатоля и тут же приготовилась к «привычному галопу кокетства», будучи на последнем месяце беременности. Вот и я в первый момент машинально забила копытом, но, слава богу, тут же опомнилась. Куда лучше кокетничать на девятом месяце, чем строить глазки представителю юстиции, навестившему тебя по случаю убийства.
Я устало вздохнул:
При моем появлении шеф, стоявший у окна, виновато развел руками и вышел, а красавец кивнул мне довольно приветливо и сказал:
— Не сердись, Зеб. Я просто не знаю, что делать. — Я оглянулся и присел на парапет. Мы стояли не у самых апартаментов Пророка, а у восточной стены. Дежурный офицер капитан Питер ван Эйк был слишком толст, чтобы обходить посты чаще, чем раз за смену. Я смертельно устал, потому что последнее время не досыпал.
– Добрый день, Ирина Григорьевна. Садитесь, пожалуйста. Я – Александр Петрович Соболевский.
— Прости.
Именно в таком порядке – не «Соболевский Александр Петрович», а наоборот, что меня немного удивило.
— Не сердись, Зеб. Твое предложение не для меня и тем более не для Юдифи, не для сестры Юдифи.
– Следователь по особо важным делам Московской городской прокуратуры, – добавил он после едва заметной паузы и показал мне удостоверение.
Я знал, чего хочу для нас с Юдифью. Маленькую ферму, вроде той, на которой я родился. Свиньи, цыплята, босые ребятишки с веселыми измазанными физиономиями и улыбка Юдифи при виде меня, возвращающегося с поля. Она вытирает полотенцем пот со лба, чтобы я мог поцеловать ее… И никакой церкви, никаких пророков, кроме, может быть, воскресной службы в соседней деревне.
«Почему – следователь? – растерянно подумала я. – Кажется, должен приходить не следователь, а оперативник...» Эту информацию я, как нетрудно догадаться, почерпнула из детективов. Все-таки сознание иногда выдает странные фокусы. Ну что мне, скажите на милость, за разница, по какому он ведомству? И разве об этом мне нужно было думать в тот момент? Конечно, тут обозначилось некоторое несоответствие между литературой и действительностью, но, может, это какой-нибудь особый случай – откуда мне знать! Следователь – так следователь...
– На днях, – продолжал мой новый знакомый, – нам придется вызвать вас в официальном порядке. Но, если вы не возражаете, я бы спросил вас кое о чем предварительно. Вы не возражаете?
Но этого быть не могло, никогда не могло быть. Я выкинул видение из головы.
– Нет, – беспомощно пробормотала я. Опять неправильно! Что значит «предварительно»? А протокол? Следователь, согласно тому же источнику, должен вести протокол. «Ну хорошо, – сказала я себе. – Успокойся. Ты его удостоверение видела? Видела. Не самозванец? Не самозванец. Ну и пусть поступает, как знает. Ему виднее».
— Зеб, — продолжал я. Ты с самого начала говорил неправду. В каждой комнате дворца есть Глаз и Ухо. И если я даже найду их и постараюсь обрезать провода, через три минуты в дверь ворвутся офицеры безопасности.
Соболевский кивком поблагодарил меня за согласие, немного порылся в каких-то бумагах и задал первый вопрос:
— Ну и что? Правильно, в каждой комнате есть Уши и Глаза. А ты не обращай на них внимания.
– Вы хорошо знали Никиту Добрынина? Я испытала некоторое облегчение. Такое начало вполне соответствовало моим представлениям. Если бы я знала, как далеко мы от них уйдем спустя каких-нибудь пять минут!
У меня отвалилась челюсть.
– Неплохо, – ответила я. – Мы учились в одном классе. И потом тоже общались... приятельствовали.
— Не обращай внимания, — продолжал он. — Пойми, Джон, небольшие грешки не есть угроза Церкви — опасны не они, а измена и ересь. Все будет отмечено и подшито к твоему личному делу. А если ты попадешься когда-нибудь на чем-то более серьезном, то тебе пришьют именно эти грешки вместо настоящего обвинения. Они очень любят вписывать в личные дела именно такие грешки. Это укрепляет безопасность. Я даже думаю, что к тебе они присматриваются с подозрением. Ты слишком безупречен. А такие люди опасны. Может быть, поэтому тебя и не допускают к высшему учению.
– Когда и где вы видели его в последний раз?
Я попытался распутать у себя в голове эти цели и контрцели, но сдался.
– В пятницу, 25 июня, у него дома.
— Все это не имеет отношения, — сказал я, — ни ко мне, ни к Юдифи. Но я теперь понял, что мне надо делать. Я должен ее отсюда увезти.
– При каких обстоятельствах?
— Да… Довольно смелое заявление.
— Я должен это сделать.
– Он устраивал вечеринку для сотрудников нашего издательства. Мы готовили его книжку. На той неделе ему показали макет, он обрадовался и решил отметить.
— Хорошо… Я хотел бы тебе помочь. Я думаю, что смогу передать ей записку.
Я схватил его за руку.
– Я не знал, что он публикует свои стихи, – удивился Соболевский.
— В самом деле?
Он вздохнул.
– Он и не публиковал раньше. Это была первая попытка.
— Я хотел бы, чтобы ты не спешил. Но вряд ли это реально, если учесть, что за романтическая каша у тебя в голове. Риск велик именно сейчас, потому что она вызвала немилость Пророка. Ты будешь представлять собой нелепое зрелище на суде военного трибунала.
— Я готов пойти и на это.
– На этой вечеринке были только ваши сотрудники?
Он не сказал мне, что сам шел на такой же риск, если не на больший. Он просто заметил:
— Хорошо, какое же будет послание?
– Нет, что вы! Еще человек десять было, а может, пятнадцать. Я почти никого не знаю.
Я подумал с минуту. Послание должно быть короткое.
— Передай ей, что легат, который говорил с ней в ночь, когда она вытянула жребий, очень беспокоится.
– Ушли все вместе?
— Еще что-нибудь?
– Не знаю, я ушла раньше всех – через час-полтора, не больше. Но... Я говорила с ним еще раз. По телефону.
— Да. Скажи, что я — в ее распоряжении.
Сейчас это кажется наивным. Но тогда я чувствовал именно так. Я именно так и думал.
Ох, как мне не хотелось об этом рассказывать! Но я чувствовала себя не вправе утаивать информацию – откуда мне. знать, вдруг из нее можно извлечь какую-нибудь пользу. В тот момент я по наивности полагала, что мы со следствием по одну сторону баррикад...
Во время обеда на следующий день я обнаружил в своей салфетке клочок бумаги. Я быстро кончил обед и выскочил наружу, чтобы прочесть записку.
– Когда? – поинтересовался Соболевский.
«Мне нужна Ваша помощь, — гласила записка, — и я очень Вам благодарна. Можете ли Вы встретить меня сегодня вечером?»
Я набрала побольше воздуха и сказала:
Записка была без подписи и была напечатана на обычной магнитомашинке, которыми пользовались во дворце. Когда Зеб вернулся в комнату, я показал ему записку, он взглянул на нее и сказал равнодушно:
– Это было в субботу днем. Около двух. Он позвонил мне...
— Пойдем, подышим свежим воздухом. Я обожрался, спать хочется.
Как только мы вышли на открытую террасу и очутились вне досягаемости Глаз и Ушей, он выругал меня негромко, но зло:
– Куда?
— Из тебя никогда не получится конспиратор. Половина столовой видела, что ты нашел что-то в своей салфетке. Так какого же черта ты выскочил как ошпаренный? Потом, как будто нарочно, ты суешь эту записку мне. Я не сомневаюсь, что Глаз зафиксировал ее. Интересно, где ты был, когда Господь Бог распределял людям мозги?
Я пытался протестовать, но он оборвал меня:
– Как – куда? – удивилась я. – Домой! Соболевский поднял голову и внимательно посмотрел на меня. Что-то мелькнуло у него в глазах, какое-то странное выражение – не знаю, как объяснить... Конечно, он удивился: это понятно – ведь получалось, что я разговаривала с Никитой последней и чуть ли не прямо перед... Но в его взгляде было не только удивление, было что-то, чего я не понимала и не могла передать словами – хотя была уверена, что не ошиблась и моя мнительность здесь ни при чем.
— Забудь об этом. Я понимаю, что ты не желал сунуть обе наши шеи в петлю, но учти, что добрые намерения не принимаются во внимание трибуналом: первое условие любой интриги — вести себя естественно. Ты представить не можешь, как много дает опытному психоаналисту малейшее отступление от норм поведения. Надо было сидеть в столовой как всегда, покрутиться там после обеда и спокойно обождать того момента, когда сможешь прочесть записку в безопасности. Ладно. Где она теперь?
– О чем вы говорили?
— В кармане мундира, — ответил я виновато. — Не волнуйся, я ее сжую и проглочу.
– Да, в общем, ни о чем. Ничего особенного. Он говорил, что сочиняет новую песню...
— Не так сразу. Погоди. — Зеб исчез и вернулся через несколько минут.
Он говорил не только об этом, но вот это уже решительно никого не касалось.
— У меня есть клочок бумаги такого же размера и цвета, как твоя записка. Сейчас я тебе его осторожно передам. Обмени их и затем съешь настоящую записку, но смотри, чтобы никто этого не заметил.
– Значит, вы утверждаете, – с расстановкой произнес Соболевский, – что в последний раз были у Добрынина в пятницу, 25-го числа...
— Хорошо, а что на твоем кусочке бумаги?
Вот, вот оно! Именно в эту минуту я и почувствовала, как что-то в моей жизни меняется неотвратимо. «Вы утверждаете», – сказал он. Это могло значить только одно: отныне все, что я говорила, становилось не более чем моим утверждением, которое могло быть подтверждено или опровергнуто с помощью доказательств. Я молча уставилась на него, ожидая продолжения. Он снова порылся в папке, заглянул в какую-то бумажку и произнес скороговоркой:
— Заметки, как выигрывать в кости.
— Да, но это ведь тоже запрещено.
– Ольга Николаевна Суханова утверждает, что видела вас в подъезде, где проживал Добрынин, в субботу, между двенадцатью и часом дня.
— Конечно, дурья твоя башка. Если они тебя застукают на азартной игре, они не подумают, что у тебя есть грехи потяжелее. В худшем случае начальник прочтет тебе нотацию и даст наряд вне очереди. Запомни на будущее, Джон: если тебя в чем-то заподозрили, постарайся сделать так, чтобы факты указывали на меньший проступок. Никогда не пытайся изображать из себя невинного ягненка.
«Так вот откуда ветер дует...» – подумала я. Все правильно. Ольга Николаевна Никитина, соседка снизу, – никогда, кстати, не знала, что она Суханова, – тип вездесущей подъездной старушенции... В субботу мы с ней столкнулись в подъезде; она сообщила, что торопится на дачу, и тем не менее минут пять со мной проболтала. Скрывать мне было решительно нечего, я все могла объяснить, но почему-то меня охватило уныние.