Эллери по-прежнему молчал.

Аллан почувствовал, что краснеет от гнева.

— Должно быть, на это есть серьезная причина. — Ван Хорн вдруг легко вскочил с кресла, и его крупное тело тут же обрело равновесие, минуту он стоял так, заложив руки за спину и всматриваясь во тьму. — Очень серьезная причина, — повторил он.

— Спасибо за предложение, но… ты видел когда-нибудь зрелищный зал отеля «Лунное небо»?

Эллери не сдвинулся с места.

И вдруг мощные плечи Дидриха ссутулились, а руки затряслись в судорогах. Это было похоже на предсмертную агонию. Если бы сейчас Ван Хорн умер, то вскрытие показало бы, что смерть наступила от сомнений. Он ничего не знает и подозревает все, что угодно. Все, кроме правды. Для такого человека, как Дидрих Ван Хорн, это равнозначно смерти.

— Нет. Собираюсь съездить. Разумеется, когда разбогатею.

Потом он повернулся и Эллери увидел: если в нем что-то и умерло, то Дидрих, как анатом, уже проанализировал отмершие ткани и отбросил их.

— Я не дожил бы до моих лет, — заявил он с мрачной усмешкой, — если бы не научился держать удар. Вы знаете, но мне не скажете, мистер Квин, ну и довольно. Оставим этот разговор.

— Тамошний ночной клуб тебе бы понравился. Ты же никогда не видел танцоров, взмывающих в воздух на пятьдесят футов и выделывающих пируэты во время Замедленного спуска. Не пробовал лунного коктейля. Не видел, как работают жонглеры при малой силе тяжести… — Аллан встретился взглядом с глазами Джо, сидевшей в другом конце комнаты. — Извини, старик, жена ждет.

Эллери смог ответить ему лишь одним словом:

— Спасибо.

Джо была бледна.

Они еще несколько минут побеседовали о Райтсвилле, но их диалог не клеился. При первой же возможности Эллери встал, и они пожелали друг другу спокойной ночи.

— Милый, уведи меня. Задыхаюсь. Совсем расклеилась.

Однако у двери Эллери внезапно остановился:

— Пошли.

— Мистер Ван Хорн!

Дидрих удивленно взглянул на него.

Они извинились и уехали.

— Чуть было снова не забыл. Не объясните ли вы мне, — обратился к нему Эллери, — кто эта очень старая женщина, которую я видел в саду и на лестнице, когда она поднималась в темную спальню.

Утром Джо проснулась с сильным насморком, и для поездки в деревню пришлось взять воздушное такси. Под ними плыли низкие облака, но над облачной пеленой сияло солнце. Их вновь наполнила радость сознания, что они вернулись домой

— Вы подразумеваете…

Аллан нарушил мечтательное молчание:

— Но только не говорите мне, будто вы о ней никогда не слышали, — твердым голосом предупредил его Эллери. — Ночью я уже пережил этот ужас и не хочу его повторения.

— Забавно, Джо! Меня ни за какие коврижки не заманить обратно на Луну, но вчера я поймал себя на том, что стоит лишь раскрыть рот — и я яростно защищаю все лунное.

— Милый мой, как печально, что никто не сказал вам об этом!

Она кивнула:

— Нет, и я чуть с ума не сошел.

— Я тебя понимаю. Честное слово, Аллан, кое-кто из этих людишек ведет себя так, будто убежден, что Земля плоская. Одни из них просто ничему не верят, а другие так ограниченны, что ничего не понимают. Не знаю, кто меня больше бесит.

Дидрих расхохотался. Он долго смеялся и наконец вытер глаза, потрепал Эллери по руке и предложил ему:

Стоял легкий туман, когда они приземлились. Домик встретил их уютом. Агент Джо к приезду хозяев разжег камин и загрузил холодильник всякой снедью. Через десять минут после посадки они уже пили горячий пунш и наслаждались покоем и теплом.

— Останьтесь, мы посидим еще немного и выпьем бренди. Это моя мать.

Как выяснилось, никакой тайны здесь не было. Христина Ван Хорн приближалась к своему столетнему юбилею, или, вернее, столетний юбилей приближался к ней, поскольку она не имела представления о времени и осознавала себя такой, какой была сорок лет назад. А последние сорок лет это оторванное от жизни древнее существо блуждало по бесплодным пустыням своего рассудка.

— Ну вот, — сказал, сладко потягиваясь, Аллан, — все в порядке. И в самом деле, как здорово вернуться!

— Полагаю, что никто не упоминал о ней по очень простой причине, — признался Дидрих, когда они выпили бренди. — Она не живет с нами в обычном смысле этого слова, а существует в другом мире, мире моего отца. После его смерти мама стала странно себя вести, а мы с Уолфертом тогда были еще мальчишками. Нет, она нами не занималась, скорее, мы с каждым годом все больше и больше заботились о ней. Она родилась в очень строгой и набожной кальвинистской голландской семье, а когда вышла замуж за отца, то угодила просто в адский огонь, а после смерти отца приняла его в себя… — Дидрих осекся, — это неистовое благочестие своего рода дань его памяти. А что касается здоровья… О! Мама в этом смысле великолепный образец, врачи восхищаются ее жизнестойкостью. Она ведет абсолютно независимую жизнь. Не желает с нами смешиваться, не желает даже есть с нами за одним столом. Половину суток она не зажигает свет, и это ее не беспокоит. Она знает Библию почти наизусть.

— Гм-м… Все хорошо, кроме этой дороги. Новое супершоссе для скоростных грузовых и легковых машин было проложено всего в пятидесяти ярдах от их домика, и рев мощных дизелей, одолевающих подъем, был слышен великолепно.

Дидрих изумился, услышав, что Эллери видел его мать в саду.

— Да забудь ты об этом шоссе. Повернись к нему спиной и смотри на лес.

— Она целыми месяцами не выходит из комнаты. И отлично может себя обслуживать. Да что там, она настаивает, чтобы ей никто не помогал, и это, по-моему, комично. Она ненавидит Лауру и Эйлин, — Дидрих хмыкнул, — и не пускает их к себе в комнату. Они оставляют у ее двери поднос с едой, свежее белье и так далее. Вам надо побывать в этой комнате и посмотреть самому, мистер Квин. Она содержит ее прямо-таки в стерильной чистоте. Вы смогли бы там есть на полу.

Они уже настолько привыкли к ходьбе, что могли наслаждаться короткими лесными прогулками. Им повезло: стояло теплое бабье лето. Уборщица попалась молчаливая и работящая. Аллан разбирал материалы трехлетних исследований, готовясь приступить к своей книге. Джо помогала ему с расчетами, снова привыкала к стряпне, спала и отдыхала.

— Я бы очень хотел с нею познакомиться, мистер Ван Хорн.

В день, когда засорился туалет, ударили первые заморозки. Обратились к деревенскому водопроводчику, который пообещал заглянуть на следующий день. Пока же пришлось прибегнуть к маленькому уютному строению — реликту древних времен, стоявшему возле поленницы. Там жили полчища пауков.

— Неужели? — обрадовался Дидрих — Что же, пойдем.

Водопроводчик их не порадовал:

— В такой час?

— Новый унитаз. Новую трубу. Стоит сменить и остальную арматуру. Пятнадцать- шестнадцать сотен долларов. По ориентировочному подсчету.

— Мама — ночная птица, настоящая сова. Бодрствует ночью и отсыпается днем. Потрясающая женщина. Я уже говорил вам, что время для нее ничего не значит.

— Хорошо, — сказал Аллан, — начнете сегодня же?

На лестнице Дидрих поинтересовался:

Водопроводчик расхохотался:

— А вы успели ее разглядеть?

— Я вижу, мистер, вам невдомек, как трудно в такое время раздобыть материалы и рабочих. Только весной, когда земля оттает.

— Нет.

— Это невозможно, друг. Во сколько бы ни обошлось, делайте сейчас.

Местный житель пожал плечами:

— Что же, тогда запаситесь терпением и не удивляйтесь тому, что обнаружите. Мама ушла из нашего мира в день, когда умер папа. С тех пор для нее все остановилось и она «застыла» где-то в начале века, тогда как мир полностью изменился и продолжает меняться.

— Ничем не могу быть полезен. До свидания.

Когда он ушел, Джо взорвалась:

— Аллан, он просто не хотел нам помочь!

— Что ж, возможно. Вызову кого-нибудь из Норфолка или даже из Нью-Йорка. Не можем же мы всю зиму бегать по снегу в эту избушку на курьих ножках.

— Очень надеюсь, что не придется.

— Конечно, нет. Ты и так простужена. — Аллан мрачно уставился в огонь. — Боюсь, что это я сам виноват и мое чувство юмора.

— Простите меня, но, кажется, она готовый персонаж для романа.

— Как так?

— Она никогда не ездила в автомобиле, не видела ни одного кинофильма, не притрагивалась к телефону и отрицает существование самолетов. Радио она считает колдовством. Я часто думаю, что мама верит, будто она обитает в Чистилище и там главенствует сам Дьявол.

— Знаешь, все тут стали подсмеиваться над нами, когда пронюхали, что мы с Луны. Мне-то было наплевать, но все же иной раз становилось не по себе. Помнишь, на прошлой неделе я ходил в деревню?

— А что бы она сказала о телевидении?

— Что же случилось?

— Об этом мне даже страшно подумать!

— Они напустились на меня в парикмахерской. Сначала я и ухом не повел, а потом что-то во мне взыграло. Начал я им рассказывать про Луну. Вспомнил бородатые анекдоты насчет червей — обитателей вакуума, про окаменелый воздух. До них не сразу дошло, что я их дурачу, а когда дошло, все обозлились. Наш друг — специалист по санузлам — был в этой же компании. Очень сожалею, малышка.

Они застали старуху в ее комнате. На коленях у нее лежала закрытая Библия.

Прабабушка волынщика — вот первая мысль, пришедшая в голову Эллери. Ее лицо было мумифицированной, морщинистой копией лица Дидриха, со все еще крепким, выступающим вперед подбородком, гордыми, высокими скулами и туго натянутой на них бледно-пергаментной кожей. А глаза, как и у старшего сына, выражали суть ее характера. Должно быть, некогда они были поразительно красивы. Она была в черном бомбазиновом платье, а ее голову — как догадался Эллери, совершенно лысую — покрывала черная шаль. Руки Христины Ван Хорн жили своей слабой, но независимой жизнью, а толстые, жесткие пальцы с синими узлами вен легко и постоянно двигались над Библией у нее на коленях. На столе стоял поднос с ужином, к которому она почти не прикасалась.

— Ничего. — Джо поцеловала мужа. — Если мне придется пробираться в туалет по снегу, то сознание, что ты хоть немного отыгрался на них, будет некоторым утешением.

У Эллери появилось ощущение, будто он попал в другой дом, в другой мир и в давно минувшее время. Ничто не связывало комнату с особняком, и, окинув взглядом грубую самодельную мебель, пожелтевшие за долгие годы бумажные обои и связанные крючком выцветшие коврики на полу, любой назвал бы ее обстановку бедной и старой. Здесь отсутствовали какие-либо украшения. Камин был сложен из почерневших кирпичей, и над ним располагалась тоже самодельная каминная полка. Голландский буфет с раскрошившейся и стертой инкрустацией из дельфтского фаянса как-то неуместно стоял за широкой и шаткой кроватью.

Водопроводчик из Норфолка оказался более деятельным, но дождь и последовавшая за ним гололедица сильно задержали работу. Аллан и Джо простудились. На девятый день после аварии Аллан сидел за письменным столом, когда услышал скрип двери. Значит, вернулась Джо с покупками. Он продолжал трудиться, но вскоре спохватился, что жена так и не вошла в комнату со своим обычным «Привет!». Пришлось идти выяснять, в чем дело. Джо, сидя на кухонной табуретке, тихонько плакала.

Нет, никакой красоты здесь не обнаруживалось.

— Милая, — сказал он настойчиво, — родная моя, что случилось?

— Она подняла глаза:

— В такой комнате умер мой отец, — пояснил Дидрих. — Я просто перевез сюда всю мебель, когда выстроил этот дом. В иной атмосфере мама не смогла бы прижиться… Мама!

— Не дадо бы дебе зать.

— Высморкайся. Теперь вытри глаза. Чего это мне не надо знать? Что произошло?

Похоже, что их приход доставил удовольствие древней старухе. Она внимательно посмотрела на сына, потом на Эллери, и ее плотно сжатые губы разомкнулись в улыбке.

Она заговорила, отмечая знаки препинания взмахами носового платка. Сначала лавочник сказал, что у него нет щеток для мытья посуды. Потом, когда она ему на них показала, он стал уверять, что щетки проданы. Наконец, он прошелся по адресу тех, кто «приглашает в Деревню чужих рабочих и отбивает хлеб у честных людей». Джо разозлилась и напомнила эпизод в парикмахерской. Лавочник стал еще суровее.

Но Эллери вскоре понял, что ее радость — это радость приверженца строгой дисциплины.

— «Леди, — сказал он мне, — не знаю, были ли вы с мужем на Луне или нет. Меня это не интересует, как и ваши деньги». Ох, Аллан, как мне плохо!

— Ты опять опоздал, Дидрих. — Она говорила на редкость сильным и звучным для ее возраста голосом, но в нем улавливались какие-то вибрации, вроде радиосигналов, то стихающие, то опять отчетливые. — Помни, что говорил твой отец. Мойся, содержи себя в чистоте. Дай мне твои руки.

— Ну, сейчас ему станет куда хуже, чем тебе! Где шляпа?

Дидрих покорно протянул старой даме свои огромные лапы, и она крепко сжала их и повернула ладонями вверх. Во время осмотра она, кажется, с удовольствием отметила массивность рук, которые держала в своих клешнях, потому что выражение ее лица смягчилось. Она снова взглянула на Дидриха и сказала:

— Аллан, никуда я тебя не пущу! Не хватало еще, чтобы ты ввязался в драку.

— Теперь уже скоро, сын мой. Теперь уже скоро.

— Я не позволю ему грубить тебе!

— Что скоро, мама?

— У него не будет такой возможности. Ох, милый, так старалась делать вид, что все в порядке, но больше не могу. Я тут не останусь. И не только из-за лавочника, а из-за холода, тараканов и постоянного насморка. Я так измучилась. И ноги все время болят… — Она опять заплакала.

— Ты станешь мужчиной! — выпалила она и захихикала над своей шуткой. А после внезапно кольнула глазами Эллери. — Он редко навещает меня, Дидрих. И девушка тоже ко мне не заходит.

— Вот те раз! Ну, так уедем, родная. Поедем во Флориду. Я буду кончать книгу, а ты — загорать на солнце.

— Она думает, что вы — Говард, — прошептал Ван Хорн. — И очевидно, не в силах запомнить, что Салли — моя жена. Она часто называет ее женой Говарда. Мама, к тебе пришел не Говард. Этот господин — наш друг.

— Не хочу во Флориду! Я домой хочу! ^

— Что-о? В Луна-Сити?

— Не Говард? — Новость явно огорчила ее. — Друг? — Она продолжала указывать пальцем на Эллери, словно ставила вопросительный знак. Но вдруг откинулась в кресле-качалке и принялась энергично раскачиваться взад-вперед.

— Да. О боже, я знаю, что ты не хочешь, но я не могу выносить всего этого. И не и грязи дело, и не в холоде, и не в этом идиотском водопроводчике, а в том, что здесь нас никто не понимает. В Нью-Йорке было не лучше. Эти землеройки ничего не смыслят!

— Что с тобой, мама? — спросил Дидрих.

Он улыбнулся:

Она не удостоила его ответом.

— Продолжай передачу, детка, я на приеме.

— Аллан!

— Друг, — повторил Дидрих. — Его зовут…

Он кивнул:

— Я уже давно понял, что в душе лунатик, но боялся признаться тебе. Ноги у меня тоже ужасно болят, и мне осточертело, что со мной обращаются, как с ненормальным. Я старался быть терпимым, но эти землеройки просто невыносимы. Мне не хватает людей с нашей доброй старой Луны. Они цивилизованны.

— Даже! — воскликнула его мать, и Эллери вздрогнул от ее гневного взгляда. — Даже друг мой, человек мира моего, на которого я полагался, который ел хлеб мой, поднял на меня пяту!

Она закивала головой:

— Может, это предубеждение, но у меня такие же ощущения.

Он без особой уверенности узнал Сороковой псалом. Она приняла его за Говарда, а слово «друг» вернуло ее блуждающий разум назад и, как решил Эллери, к удивительно уместной цитате.

— Это не предубеждение. Что надо, чтобы попасть в Луна-Сити?

Старуха перестала раскачиваться и, с нескрываемой ядовитой злобой воскликнув: «Иуда!», опять задвигалась в кресле.

— Билет.

— Похоже, что вы ей не понравились, — робко заметил Ван Хорн.

— Господи, да я же не о туристской поездке, а о том, что нужно, чтобы получить там работу! Ты знаешь: интеллект. Отправка человека на Луну стоит дорого, а содержание его там — тем более. Чтобы окупить себя, он должен обладать многими достоинствами: высоким умственным коэффициентом, хорошим индексом совместимости, отличным образованием. Все это делает человека приятным, легким в общении и интересным. Мы избалованы: тупость среднего обывателя, которой землеройки почти не замечают, мы находим невозможной, потому что лунатики другие. И неважно, что Луна-Сити — самый удобный город из всех, построенных человеком. Главное — люди. Поедем домой.

— Да уж, — пробормотал Эллери. — Мне лучше уйти. К чему ее расстраивать?

Дидрих склонился над маленькой столетней старушкой, нежно поцеловал ее, и мужчины направились к выходу.

Он подошел к телефону, старинному аппарату, предназначенному только для передачи речи, и вызвал Нью-йоркское отделение Управления. Пока он ждал ответа, Джо спросила:

Однако Христина Ван Хорн еще не закончила свои проклятия. Качнувшись с силой, вызвавшей у Эллери легкое отвращение, она вскрикнула:

— А если нас не возьмут?

— Мы заключили союз со смертью!

Последнее, что смог увидеть Эллери перед тем, как хозяин дома закрыл дверь, были горящие глаза маленького существа, продолжавшие глядеть на него.

— Вот и я этого боюсь.

— Все верно, я ей не понравился, — с улыбкой подтвердил Эллери. — Но что она имела в виду, выстрелив напоследок этой фразой, мистер Ван Хорн? Для меня она прозвучала как смертный приговор.

— Они знали, что лунные компании редко соглашаются брать на работу тех, кто однажды уехал. Требования к физической выносливости в таких случаях резко повышались.

— Она стара, — ответил Дидрих. — И чувствует, что ее смерть не за горами. А говорила она вовсе не о вас, мистер Квин.

— Алло… Алло… Управление? Можно соединиться с сектором набора? Алло… Да не могу я включить изображение, У меня настенный висячий аппарат средних веков. Говорит Аллан Мак-Рей, специалист по физической химии, контракт? 1340729. И моя жена, Джозефина Мак-Рей, контракт? 1340730. Мы хотим возобновить контракты. Я говорю, что мы хотим возобновить контракты… Ладно, подожду.

Но когда Эллери проследовал знакомым путем по темному саду к дому для гостей, он начал гадать, а не подразумевала ли старая дама кого-нибудь еще. Ослепительный парфянский свет обычно направляют точно в цель.

— Моли Бога, милый, моли.

— Я и молю… Как вы сказали? Мое место еще не занято? Чудесно! Чудесно! А как насчет моей жены? — Он слушал с озабоченным видом. Джо затаила дыхание. Затем он прикрыл трубку рукой: — Эй, Джо, твое место занято. Спрашивают, пойдешь ли ты временно младшим бухгалтером.

— Скажи — да!

— Вот и прекрасно. Когда мы можем пройти испытания? Прекрасно, спасибо. До свидания. — Он повесил трубку и повернулся к жене: — Проверка состояния здоровья и психики — когда угодно, а по специальности экзамены сдавать не надо.

— Чего же мы ждем?

— Ничего. — Он набрал номер Норфолкской службы вертолетов. — Можете доставить нас на Манхаттан? Силы господни, неужели у вас нет радара? Ладно, ладно, до свидания! — Он фыркнул. — Их вертолеты не поднимаются из-за плохой погоды. Сейчас вызову Нью-Йорк и попробую заказать более современную машину.

Через полтора часа они уже садились на крышу башни Гарримана.

Психолог был предельно доброжелателен.

— Ладно, разделаемся с проверкой психики до того, как за вас примутся терапевты. Расскажите мне о себе.

Он почти вывернул их наизнанку, время от времени покачивая головой:

— Понятно, понятно. А канализацию вам все-таки починили?

— Только что закончили.

— Сочувствую вам по поводу болей в ногах, миссис Мак-Рей. У меня тоже здесь ноют подъемы. Значит, по этой причине вы и решили вернуться обратно?

— О нет!

— А по какой же, миссис Мак-Рей?

— Честное слово, не по этой! Просто я хочу иметь Хело с людьми, способными понимать меня. Если я чем-нибудь больна, то только тоской по дому и людям моего склада. Я хочу вернуться домой и готова взяться за любую работу, лишь бы попасть туда. Мое место на Луне, клянусь, только там.

Доктор стал необычайно серьезен:

— А что с вами, мистер Мак-Рей?

— Да, в общем-то, почти то же самое. Пытался писать книгу, но не могу здесь работать. Тоскую по дому. Хочу вернуться.

Доктор Фельдман улыбнулся:

— Это не так уж трудно.

— Вы хотите сказать, что мы приняты?! Если выдержим проверку здоровья?

— Да бог с ней, с проверкой! Вы же проходили ее перед отправкой с Луны, данные достаточно свежие. Конечно, придется съездить в Аризону, пройти карантин и систему адаптационных процедур. Вы, вероятно, удивлены, что вопрос решается так просто. Ответ элементарен: нам не нужны люди, которых влечет высокая зарплата. Нам нужны люди, которые будут счастливы только на Луне и станут ее постоянными жителями. Теперь, когда вы получили «лунный удар», мы будем рады вашему возвращению.

Он встал и протянул руку.

Ночевали они в том же «Коммодоре». Джо внезапно осенило:

— Аллан, а как ты думаешь, не удастся ли нам получить прежнюю квартиру?

— Ох, вот уж не знаю. Надо бы дать старушке Стоун радиограмму.

Как только он добрался до коттеджа, закрапал мелкий дождик.

— Лучше позвони ей, Аллан. Мы можем позволить себе такую роскошь.

— Идет!

День шестой

Ему не удалось уснуть.

Эллери беспокойно расхаживал по коттеджу. За окном вовсю гулял Райтсвилл. В Лоу-Виллидж в барах кипела жизнь. По летнему обыкновению танцы в Загородном клубе затянулись далеко за полночь. Парк-Гроув подпрыгивала, отплясывая бипоп, и он мог видеть жемчужное мерцание рекламы закусочной на 16-м шоссе и яркие огни «Придорожной таверны» Гаса Олсена на серебристой цепи той же дороги. А декоративное пламя на Хилл-Драйв подсказало ему, что Грэнджоны, Ф. Генри Миникин, доктор Эмиль Поффенбергер, Ливингстон и Райты «развлекаются».

Райты… Казалось, он расследовал их дело так давно и оно было таким нежным и чистым. Однако эта оценка насмешила его самого, потому что в ту пору в нем нельзя было обнаружить ничего нежного и чистого. Эллери решил, что, благодаря волшебной силе времени, его воспоминания претерпели обычную метаморфозу.

А может быть, дело, в котором отсутствовали и нежность и чистота, стало выглядеть таким по контрасту с настоящим. С происходящим теперь.

Здравый смысл бросил вызов его теории. Адюльтер и шантаж, конечно, преступления, но разве можно сравнить их с изощренным убийством.

Тогда почему же он почувствовал особый характер зла в деле Ван Хорна? А зло, несомненно, присутствовало в нем. «Мы заключили союз со смертью и утвердили завет с преисподней. Ложь сделали мы убеждением для себя и в неправде укроемся… Ибо коротка будет постель, негде будет и протянуться; узко и покрывало, нечем будет прикрыться».[12] Эллери помрачнел. Это был Бог, которым Исайя грозил Эфраиму. Старая Христина неверно процитировала Писание. «Ибо как на горе Перациме восстанет Иегова; как в долине Гаваонской разгневается, чтобы сделать дело Свое, чудное дело Свое, чтобы совершить службу Свою, страшную службу Свою».[13]

Его не оставляло досадное ощущение, будто он пытался ухватить нечто неосязаемое и ускользающее. И все это не имело ни малейшего смысла.

Он был столь же не приспособлен к жизни, как и мумифицированная старуха в ее гробнице, в центральном особняке.

Эллери отложил в сторону Библию, которую нашел на книжной полке, и повернулся к пишущей машинке, с укоризной глядевшей на него.

* * *

Через два часа Эллери проанализировал, что он сумел намолоть на своей писательской «мельнице». Помол оказался каменистым, и гора родила мышь.

Две страницы и одиннадцать строчек на третьей, с многочисленными поправками в форме рядов буквы «X» и тремя вариантами подобранных слов. В общем, похвастаться нечем. В одном месте, где он собирался написать «Санборн», у него по ошибке получилось «Ванхорн». А его героиня, которая на двухстах шести страницах производила впечатление вполне разумной и эмансипированной, вдруг превратилась в пожилую даму-экскурсовода.

Он разорвал на мелкие куски результаты двухчасовой работы, зачехлил пишущую машинку, набил трубку, налил себе скотч и вышел на веранду.

Теперь мелкий дождик сменился сильным ливнем. Бассейн напоминал луну, а сад сделался черной губкой. Но на веранде было сухо, он сел в легкое плетеное бамбуковое кресло и принялся следить за военными действиями дождя.

Он заметил водную бомбардировку на северной террасе центрального особняка и долгое время ограничивался простым наблюдением, без какой-либо цели, только чтобы отвлечься от тревожных предчувствий и передохнуть. Особняк был темен, как его мысли, и если старуха еще не уснула, то включила свет. Любопытно, не сидит ли она, подобно ему, во мраке и о чем она думает…

* * *

Эллери не смог бы ответить, долго ли он просидел на веранде. Но когда это произошло, он уже стоял, а его трубка, усыпанная пеплом, лежала на полу.

Он уснул, и что-то его разбудило.

Дождь по-прежнему лил, и сад был похож на болото. Издалека доносились раскаты грома.

Но потом он снова услышал это, и звук пробился сквозь шум ливня.

Это был не гром.

Это был гул мотора проехавшей неподалеку машины. Она приблизилась к центральному особняку с юга, со стороны гаража Ван Хорнов. И остановилась. Это был родстер Говарда.

Кто-то пытался разогреть застывший мотор, протирая его тряпкой и короткими всхлипами нажимая на акселератор. Эллери решил, что сидящий за рулем, кем бы он ни был, плохо разбирается в машинах.

Кем бы он ни был.

Конечно, это должен быть Говард.

Говард.

Когда машина проехала несколько шагов и наполовину скрылась под навесом, мотор заглох.

Говард.

До Эллери донесся унылый всхлип стартера. Мотор не был выключен, и через какое-то мгновение стартер перестал всхлипывать. Потом дверь родстера открылась и, судя по звуку, кто-то спрыгнул на гравиевую дорожку. Темная фигура торопливо обошла машину и подняла ее верх. А затем на мотор упал тонкий луч света.

Да, верно, это был Говард. Тут нельзя было ошибиться. Эллери узнал его длинное пальто и любимую стетсоновскую шляпу с широкими полями.

Куда же он ездил и куда еще поедет? В стремительных движениях фигуры за ярко горящими фарами угадывалось нечто безумное. Куда может поехать Говард поздней ночью, под проливным дождем?

Эллери внезапно вспомнилось лицо Говарда в кабинете, несколькими часами ранее, когда его отец рассказал о находках детективного агентства в Конхейвене, — крепко сжатый рот, блеск расширившихся глаз, пульсирующая жилка на виске. Вспомнилось, как он спотыкаясь вышел из кабинета и стал неуверенными шагами подниматься к себе в студию. «Возможно, я был свидетелем начала приступа амнезии».

Эллери ринулся в коттедж, не разбирая дороги и не включая свет. Ему понадобилось не более пятнадцати секунд, чтобы схватить пальто и снова броситься бежать. Но мотор уже гудел, верх родстера был опущен, и машина тронулась в путь.

Пробираясь по саду, Эллери открыл рот и был готов крикнуть, но удержался: это не имело смысла. Говард не услышал бы его сквозь ливень и рев мотора. Фары уже маячили впереди, освещая открытый проезд.

Эллери летел как на крыльях.

Он мог лишь надеяться, что в какой-нибудь из машин в сарае есть ключи.

Первая машина… Ключ в зажигании! Он мысленно благословил Салли, с грохотом выехав из гаража в ее автомобиле с откидным верхом.

Эллери успел промокнуть, когда бежал по саду, а проведя десять секунд за рулем, отсырел с головы до ног. Верх машины был опущен, и он постарался найти его регулятор. Но, пошарив без толку, отказался от дальнейших попыток, теперь они были ни к чему. Он и так вымок до нитки, а для того, чтобы вести машину темной ночью, под хлещущим дождем, требовалось предельное внимание.

На дороге нигде не было видно родстера Говарда. Эллери притормозил у выезда из усадьбы на Норд-Хилл-Драйв, приготовившись свернуть в любую сторону.

Справа, на Хилл-Драйв, он ничего не смог различить. Но слева, к северу, слабо светились отдалявшиеся фары. Эллери круто развернул автомобиль Салли влево и нажал на акселератор.

Сначала он решил, что Говард направился к Махогани, может быть, на озеро Куитонокис, находившееся поблизости, или на озеро Фаризи — место их грехопадения. Если им овладела амнезия, то он даже мог почувствовать необходимость вернуться к исходной точке своего эмоционального кризиса. В том случае, конечно, если впереди мелькали фары его родстера. Ну а если нет и Говард повернул к югу от Норд-Хилл-Драйв и поехал в город, то поиски обречены на провал.

Эллери еще сильнее нажал на стартер.

Развив скорость до шестидесяти пяти километров в час, он начал выигрывать гонку.

«Ну, послужи мне как следует, — мысленно обращался он к машине. — А вдруг выяснится, что там, на шоссе, какой-нибудь загулявший выпивоха, а я не справлюсь с управлением, свалюсь в кювет, разобью машину и влипну в дурацкую историю и в придорожную грязь».

С его носа стекали капли дождя, а ботинки до того отсырели, что правая нога то и дело соскальзывала с педали акселератора.

Но он продолжал набирать скорость и, промчавшись по шоссе, наконец заметил тормозные сигналы машины, за которой гнался, и притормозил вслед за ней. Почему она вдруг замедлила ход? Замигавшие тормозные сигналы машины дали ему ответ. Ехавший впереди автомобиль резко свернул налево, но на мгновение фары высветили его, и Эллери увидел родстер Говарда, тут же скрывшийся во тьме.

Из-за этой мглы и дождя Эллери пропустил дорожный знак. Однако запад остался позади, а это значило, что они обогнули Райтсвилл с фланга. Он держался на почтительном расстоянии от красного света фар и больше не разгонялся. Говард вел свой родстер не спеша, со скоростью примерно двадцать пять километров в час. Очередная загадка. Впрочем, она дала Эллери возможность выключить тормозные сигналы и спокойно, без лишних подозрений обдумать ситуацию.

Выходит, он ехал вовсе не к озерам.

А куда же?

А может, Говард и сам того не знал?

Эллери пришло в голову, что его пребывание в Райтсвилле впервые оказалось оправданным. И он догадался, отчего Говард так медлил.

Он что-то искал.

Затем фары родстера во второй раз исчезли в темноте.

Значит, он все же нашел.

И Эллери тоже вскоре смог найти.

Это была развилка на шоссе. С небольшим местным указателем, а точнее, с надписью:



«Фиделити

2 мили».



От развилки тянулась грязная дорога с глубокими колеями и мокрой глиной, прилипавшей к шинам. Но глина не только приставала к колесам: из-за нее они то проваливались, то взлетали вверх, разбрасывая комья. Похоже на петляющий лисий бег. Через тридцать секунд Эллери вновь отстал от Говарда.

Мистер Квин начал проклинать все на свете, — он отплевывался, пуская пузыри, словно кит. И отчаянно боролся с автомобилем Салли.

Скорость на его спидометре снизилась до восемнадцати километров, потом до четырнадцати и, наконец, до девяти в час.

Он упорно сжимал руль, не беспокоясь, заметит его Говард или нет. Эллери сидел окруженный маленькими озерами и, когда поворачивался, слышал громкое хлюпанье поды. Он чувствовал, как по его спине льются холодные струи дождя. Эллери уже давно включил тормозные сигналы, но сумел разглядеть только плотную стену ливня и темные деревья по обеим сторонам дороги.

Он миновал жалкие домишки, съежившиеся на обочине.

Он также проехал мимо родстера Говарда и лишь потом осознал это.

Они очутились далеко за городом и в нескольких милях от развилки.

Почему Говард остановился здесь, в самом центре пустоши?

Возможно, у амнезии есть своя собственная логика. Ха-ха.

А ведь Говард не просто остановился. Он развернул родстер к югу.

Эллери таким же манером провел автомобиль с открытым верхом по узкой дороге, заставляя его то пятиться, то медленно тащиться вперед, пока он не повернулся к югу. Тогда он притормозил скользящую по грязи машину примерно в двадцати пяти ярдах от родстера, выключил зажигание и фары и выбрался наружу.

Эллери тут же провалился в грязь, и его оксфордские ботинки крепко увязли в ней.

* * *

Родстер был пуст.

Эллери сел на водительское сиденье Говарда и провел мокрой рукой по мокрому лицу. «Черт побери, где же Говард?»

И не в том суть, что это имело значение. Ничто не имело значения, кроме недосягаемой роскоши — горячей ванны, а после нее — сухой одежды. Однако с чисто научной точки зрения его интересовал простой вопрос: куда скрылся Говард?

Конечно, нужно поискать следы. Но в этой грязи следы исчезают, словно в море. И к тому же он не взял с собой фонарь. «Ладно, — подумал Эллери, — я подожду несколько минут, если он так и не покажется, пошло все к черту». Вокруг не было видно ни зги. Безлунная ночь.

Повинуясь строгой привычке действовать, он поднялся, пусть и без особой охоты, открыл дверь родстера и обшарил щиток. И как только он обнаружил, что Говард забрал с собой ключи, перед ним мелькнул свет.

Это был слабый свет — он то извивался и подскакивал, то на короткое время и вовсе пропадал, но затем появлялся вновь. Он то падая прямо, позволяя уловить направление, то опять извивался, подскакивая и пропадая, а потом возникая в нескольких футах от прежнего места.

Похоже, что этот свет горел где-то вдали, и не на грязной дороге, а в стороне от нее, за родстером. Похоже, там какое-то поле.

Иногда свет вспыхивал внизу, почти у земли, а иногда намного выше — приблизительно на уровне грудной клетки человека среднего роста.

Потом он задержался чуть дольше, и Эллери смог различить контуры темной массы и широкополую шляпу наверху.

Говард держал в руке фонарь!

Эллери обошел родстер с вытянутыми руками. Возможно, в бардачке автомобиля с открытым верхом тоже лежал фонарь, но возвращаться туда не стоило — он вполне мог пропустить что-то важное. Вдобавок свет другого фонаря, вероятно, вспугнул бы Говарда.

Руки Эллери прикоснулись к сырой каменной стене. Родстер был припаркован прямо к ней, и она доходила Эллери до пояса.

Пригнувшись, он побрел вдоль нее, по дороге осторожно раздвигая колючие кустарники.

В тот момент Эллери включил даже небеса в число непредвиденных преград на его пути.

Его пальто отяжелело от воды и комьев грязи, идти было тяжело, и внезапно он, потеряв точку опоры, запутался в тростниках, споткнулся и упал лицом к свету от фонаря.

Место было коварное, со множеством ямок и выбоин. Он то чуть-чуть приподнимался, то соскальзывал вниз, на другую сторону. И все время наталкивался на какие-то холодные, тяжелые и мокрые предметы. Растянувшись на одном из них, он обнаружил, что лежит на поросшей сорняками земле. Рядом росло дерево, в которое он уткнулся носом.

Он оказался в загадочном отсеке, который попытался пересечь в кромешной мгле, а его ноги то и дело застревали в ямках-ловушках. Нужно было постоянно следить за светом фонаря, что создавало дополнительные трудности. Лишь бы этот проклятый фонарь оставался на месте! Но он судорожно смещался, словно в танце.

И Эллери сделал обескураживающее открытие — ему не удается поравняться с Говардом.

Фонарь плясал в отдалении, как ignis fatuus[14] или западня для несчастного путешественника, которому никогда к нему не приблизиться. А вот носок этого путешественника вновь на что-то наткнулся, и он опять упал. Но теперь, кажется, разбил себе голову при падении. Да, с его головой что-то случилось — она слетела с его плеч, взорвалась вспышкой огня, и он, очевидно, умер, потому что все вокруг исчезло — и дождь, и сырая прохлада, и Говард, и пляшущий свет. Короче, все.

Быть может, Провидение, которое он проклинал, решило устыдить его своим милосердием, но, когда Эллери открыл глаза, свет фонаря находился не более чем в двадцати футах от места, где он лежал. И там виднелось длинное пальто и стетсоновская шляпа, а иначе говоря, Говард. Свет падал прямо и совсем не дрожал. Эллери даже удалось рассмотреть, на чем он лежал, о какой выступ запнулся и о какую твердую поверхность ударился головой. Он оступился о маленький холм земли прямоугольной формы, с мраморной стелой и каменным голубем. Именно об этого голубя он и расшиб свой висок. Пока он был без сознания, Говард обошел полный круг и остановился в нескольких ярдах от распластавшегося Эллери, разыскав наконец нужную ему могилу.

Они добрались до кладбища Фиделити.

Эллери встал на колени. От Говарда его заслонял мраморный монумент. Даже если бы он прополз в такой позе и обогнул памятник, Говард едва ли смог бы его увидеть. Он стоял спиной к Эллери и был всецело поглощен созерцанием надгробия, которое высветил его фонарь.

Эллери прижался к какому-то монументу и стал наблюдать.

Внезапно Говард словно взбесился. Свет фонаря описал сумасшедший полукруг, потом снова остановился, и Эллери успел увидеть у него в руках комья грязи.

Он с дьявольской энергией начал швырять эти комья в широкую плиту памятника.

Говард опять наклонился, свет закружился и, наконец, сфокусировался в одной точке. Он бросил еще один комок грязи.

Эллери воспринял всю сцену как логичное проявление ночного кошмара. Человек проехал не одну милю под проливным дождем, глухой и темной ночью, в предрассветные часы, чтобы швырять комья грязи в надгробный памятник. А когда свет фонаря упал на землю и его лучи обшарили облепленный грязью пьедестал, Говард достал из кармана пальто резец и молоток, вплотную приблизился к надгробию и принялся изо всех сил крушить надгробную плиту. Он наносил равномерные удары, как будто ставил точки, запятые и восклицательные знаки, отлетавшие в темноту сквозь «курсив» дождя. И это тоже напоминало работу скульптора, стремившегося добавить резцом последние штрихи к портрету Неизвестного.

Эллери окончательно пришел в себя на темном кладбище. Говарда уже не было рядом.

От него остался только свет, медленно удалявшийся в сторону грязной дороги.

Но когда Эллери встал на ноги, свет исчез. Вскоре он услышал слабый гул мотора родстера. А потом все стихло. Он удивился, обнаружив, что дождь прекратился.

Эллери оперся в темноте о колонну с голубем наверху. Слишком поздно, чтобы ехать вдогонку за Говардом. Но даже будь у него время в запасе, он не поехал бы. Призрак любой из душ, обитавших здесь, не позволил бы ему покинуть кладбище.

Надо было что-то делать, и для этого ему следовало здесь задержаться, даже до рассвета, если потребуется.

Быть может, на небе появится луна.

Он механически расстегнул тяжелое от дождя и грязи пальто, пошарил измазанными глиной пальцами в кармане пиджака в поисках портсигара. Он был серебряным, плотно закрывающимся, и сигареты в нем не могли отсыреть. Эллери нашел его, открыл, достал сигарету, вставил ее в рот и снова отправил портсигар в карман. Он нащупал там зажигалку.

Зажигалка!