Она старалась представить себе, как мог выглядеть журнал. Может быть, он напоминал “Археологический ежегодник”, а может быть, был чем-то вроде “Мира приключений”.

Под заголовком стояли дата и номер выпуска. Они не раз находили разные предметы, пронумерованные по порядку, и поэтому Марта смогла установить цифры и определить, что марсиане пользовались десятичной системой счисления. Это был тысяча семьсот пятьдесят четвертый выпуск. Дома 14837: дома, должно быть, было названием одного из марсианских месяцев. Слово это встречалось ей уже несколько раз.

Она беспрестанно курила и сосредоточенно листала свои записи.

Сахико с кем-то разговаривала, затем скрипнул стул в конце стола. Марта подняла голову и увидела огромного человека с багровым лицом, на нем была зеленая форма майора Космической службы. Он сел рядом с Сахико. Это был Айвн Фитцджеральд, врач экспедиции. Он поднял пресс с книги, очень похожей на ту, которую реставрировала Сахико.

— Совсем не было времени, — сказал он в ответ на вопрос Сахико.

— Эта девушка Финчли все еще лежит, а диагноза я так и не могу поставить. Я проверял культуру бактерий, а все свободное время препарировал образцы для Билла Чандлера. Он наконец нашел млекопитающее. Похоже на нашу ящерицу. Всего в четыре дюйма длиной, но теплокровное, живородящее — все как полагается. Роет нору и питается здешними так называемыми насекомыми.

— Неужели здесь достаточно кислорода для таких животных? — спросила Сахико.

— Очевидно, достаточно у самой земли. — Фитцджеральд укрепил ремешок свой лупы и надвинул ее на глаза. — Он нашел этого зверька внизу, в лощине, на дне моря. Ха! Да эта страница совсем целая… — Он продолжал что-то бормотать вполголоса. Время от времени он приподнимал страницу и подкладывал под нее прозрачный пластикат. Работал он так же безупречно, как Сахико. Маленькие руки японки двигались изящно, как кошачьи лапки, умывающие мордочку, а здесь была точность ударов парового молота, раскалывающего орех. Полевая археология тоже требует четкости и осторожности движений.

На работу этой пары Марта всегда смотрела с нескрываемым восхищением. Затем она снова вернулась к своим спискам.

Следующая страница, видимо, была началом статьи. Знакомых слов почти не встречалось. У Марты было впечатление, что перед ней — страница научного, может быть технического, журнала. Она была уверена, что это не беллетристика. Абзацы имели слишком внушительный и ученый вид.

Вдруг раздался торжествующий возглас Фитцджеральда:

— Ха! Наконец!

Марта подняла голову и посмотрела на него. Он отделил страницу книги и осторожно наложил сверху лист пластиката.

— Картинки? — спросила она.

— На этой стороне — нет. Подождите минуту, — он перевернул лист. — И на этой ничего…

Он приклеил с другой стороны еще один лист пластиката, затем взял со стола трубку и закурил. — Мне это дело доставляет удовольствие, а кроме того, — хорошая практика для рук, так что я не жалуюсь. Но, Марта, вы серьезно думаете, что из всего этого можно будет хоть что-нибудь извлечь?

Сахико подняла пинцетом кусочек кремниевого пластиката, который заменял марсианам бумагу. Он был величиной в квадратный дюйм.

— Смотрите! На этом кусочке — целых три слова, — проворковала она. — Айвн, вам повезло, у вас еще легкая книга!

Но Фитцджеральда не так легко было отвлечь.

— Ведь эта чепуха совершенно лишена смысла, — продолжал он. — Это имело смысл пятьсот столетий назад, а сейчас все это ничего не значит.

Марта покачала головой.

— Смысл — не то, что испаряется со временем, — возразила она, — и смысла в этой книге сейчас ничуть не меньше, чем когда-либо, но мы пока не знаем, как его расшифровать.

— Мне тоже кажется, что вся эта работа впустую, — вмешался в разговор Селим. — Сейчас не существует способов дешифровки.

— Но мы найдем их, — Марта говорила, чувствуя, что убеждает не собеседников, а себя.

— Каким образом? С помощью картинок и надписей? Мы нашли уже много картинок с надписями, а что они нам дали? Надпись делается для того, чтобы разъяснить картинку, а не наоборот. Представьте себе, что кто-нибудь, незнакомый с нашей культурой, нашел бы портрет человека с седой бородой и усами, распиливающего бревно. Он подумал бы, что надпись означает “Человек, распиливающий бревно”. Откуда ему знать, что на самом деле это — “Вильгельм II в изгнании в Дорне”?

Сахико сняла лупу и прикурила сигарету.

— Я могу еще представить себе картинки, сделанные для разъяснения надписей, — сказала она, — такие, как в учебниках иностранных языков: изображения в строчку и под ними — слово или фраза.

— Ну, конечно, если мы найдем что-нибудь подобное… — начал Селим.

— Михаил Вентрис нашел что-то вроде этого в пятидесятых годах, — раздался вдруг голос полковника Пенроуза. Марта обернулась. Полковник стоял у стола археологов. Капитан Фильд и пилот уже ушли.

— Он нашел инвентарные описи военных складов, — продолжал Пенроуз. — Они были сделаны критским линейным письмом, и сверху на каждом листе был маленький рисунок меча, шлема, треножника или колеса боевой колесницы, и эти изображения дали ему ключ к надписи.

— Полковник скоро превратится в археолога, — заметил Фитцджеральд. — Мы все здесь, в экспедиции, освоим новые специальности.

— Я слышал об этом еще задолго до того, как была задумана экспедиция. — Пенроуз постучал сигаретой о свой золотой портсигар. — Я слышал об этом еще до Тридцатидневной войны, в школе разведчиков. Речь шла об анализе шифра, а не об археологических открытиях.

— Анализ шифра, — проворчал фон Олмхорст. — Чтение незнакомого шифра на знакомом языке. Списки Вент-риса были на известном языке, на греческом. Ни он и никто другой никогда не прочитали бы ни слова по-критски, если бы не была найдена в 1963 году греко-критская двуязычная надпись. Ведь незнакомый древний текст может быть прочитан только с помощью двуязычной надписи, один язык должен быть известным. А у нас что? Разве у нас есть хоть что-нибудь подобное? Вот, Марта, вы бьетесь над этими марсианскими текстами с тех пор, как мы высадились, то есть уже целых шесть месяцев. Скажите мне, вы нашли хоть одно слово, смысл которого был бы вам ясен?

— Мне кажется, что одно я нашла. — Она старалась говорить спокойно. — Дома — это название одного из месяцев марсианского календаря.

— Где вы нашли это, — спросил фон Олмхорст, — и как вы это установили?

— Смотрите! — она взяла фотокопию и протянула ему через стол. — Мне кажется, что это — титульный лист журнала.

Некоторое время он молча рассматривал снимок.

— Да, — наконец произнес он, — мне тоже так кажется. У вас есть еще страницы этого журнала?

— Я как раз сейчас сижу над первой страницей первой статьи. Вот здесь выписаны слова. Я сейчас посмотрю. Да вот все, что я нашла. Я собрала все листы и тут же отдала Джерри и Розите снять копию, но внимательно я проработала только первый лист.

Старик поднялся, отряхнул пепел с куртки и подошел к столу, за которым сидела Марта. Она положила титульный лист и стала просматривать остальные.

— Вот и вторая статья на восьмой странице, а вот еще одна, — она дошла до последней страницы.

— Не хватает в конце двух страниц последней статьи. Удивительно, что такая вещь, как журнал, может так долго сохраняться.

— Это — кремниевое вещество, на котором писали марсиане, видимо, необычайно прочно, — сказал Хаберт Пенроуз.

— По-видимому, в его составе с самого начала не было жидкости, которая могла бы со временем испариться.

— Меня не удивляет, что материал пережил века. Мы ведь нашли уже огромное количество книг и документов в отличной сохранности. Только люди очень жизнеспособной и высокой культуры могли издавать такие журналы. Подумать только, эта цивилизация умирала в течение сотен лет, прежде чем наступил конец. Очень может быть, что книгопечатание прекратилось лет за тысячу до окончательной гибели культуры.

— Знаете, где я нашла журнал? В стенном шкафу в подвале. Должно быть, его забросили туда, забыли или не заметили, когда все выносили из здания. Такие вещи часто случаются.

Пенроуз взял со стола заглавный лист и стал внимательно его изучать.

— Сомневаться в том, что это — журнал, нет оснований. — Он снова поглядел на заглавие. Губы его беззвучно шевелились. — Мастхар норвод Тадавас Сорнхулъва. Очень интересно, что же все-таки это означает. Но вы правы относительно даты. Дома, кажется, действительно, похоже на название месяца. Да у вас есть уже целое слово, доктор Дейн!

Сид Чемберлен, заметив, что происходит что-то необычное, поднялся со своего места и подошел к столу.

Осмотрев листы “журнала”, он начал бормотать что-то в стенофон, который снял с пояса.

— Не пытайтесь раздувать это, Сид, — предупредила Марта. — Ведь название месяца — это все, что мы имеем. Бог знает, сколько времени понадобится для того, чтобы узнать хотя бы, что это за месяц.

— Да, но ведь это — начало. Разве не так? — сказал Пенроуз. — Гротефенд знал только одно слово “царь”, когда начал читать древнеперсидскую клинопись.

— Но у меня ведь нет слова “месяц”. Только название одного месяца. Всем были известны имена персидских царей задолго до Гротефенда.

— Это неважно, — сказал Чемберлен. — Людей там, на Земле, больше всего будет интересовать сам факт, что марсиане издавали журналы — такие, как у нас. Всегда волнует то, что знакомо, близко. Это все делает марсиан реальнее, человечнее.

В комнату вошли трое. Они сразу же сняли маски, шлемы, кислородные коробки и начали освобождаться от своих стеганых комбинезонов. Двое из них были лейтенантами Космической службы, третий оказался моложавого вида штатским с коротко остриженными светлыми волосами, в клетчатой шерстяной рубашке. Это был Тони Латтимер со своими помощниками.

— Уж не хотите ли вы сказать, что Марта наконец что-нибудь извлекла из всей этой ерунды? — спросил он, подходя к столу.

— Да, название одного из марсианских месяцев, — сказал Пенроуз и протянул ему фотокопию.

Тони едва взглянул на нее и бросил на стол.

— По звучанию вполне вероятно, но все же это не больше чем гипотеза. Это слово может быть названием месяца; с таким же успехом оно может означать “изданный”, “авторизованный перевод” или еще что-нибудь в этом роде. Сама мысль о том, что это — периодический журнал, кажется мне дикой. — Всем своим видом он показывал, что не хочет продолжать этот разговор. Затем он обратился к Пенроузу: — Я наконец выбрал здание, то, высокое, с конусом наверху, Мне кажется, что оно должно быть внутри в хорошем состоянии. Коническая верхушка не дает просачиваться пыли, а снаружи не видно никаких следов повреждений. Уровень поверхности там выше, чем в других местах, — примерно на высоте седьмого этажа. Я нашел удобное место для установки взрывателя. Завтра мы пробьем там брешь, и, если вы сможете дать мне людей, мы сразу же приступим к обследованию.

— Какие могут быть сомнения, доктор Латтимер! — воскликнул полковник. — Я могу вам выделить около дюжины рабочих, кроме того, я думаю, найдутся и еще желающие. А что вам нужно из оборудования?

— Около шести пакетов взрывчатки. Они все должны взорваться одновременно. Я нашел удобное место и просверлил шпуры. И, как обычно, — фонари, кирки, лопаты и альпинистское снаряжение, если вдруг встретятся ненадежные лестницы. Мы разделимся на две группы. Никуда нельзя входить без опытного археолога. Следует создать даже три группы, если Марта сможет оторваться от составления систематического каталога своей ерунды, которым она занимается вместо настоящей работы.

Марта почувствовала, как что-то сдавило ей грудь. Она крепко сжала губы, готовясь дать волю вспышке накопившегося гнева, но Хаберт Пенроуз опередил ее:

— Доктор Дейн делает не меньшую и не менее важную работу, чем вы. Даже более важную, я бы сказал.

Фон Олмхорст был явно огорчен. Он бросил беглый взгляд на Сида Чемберлена и тут же отвел глаза. Он боялся, как бы разногласия среди археологов не получили широкой огласки.

— Разработка системы произношения, с помощью которого можно транслитерировать марсианские надписи, — огромный и важный вклад в науку, — сказал он, — и Марта эту работу сделала почти без посторонней помощи.

— Уж во всяком случае, без помощи доктора Латтимера, — добавил полковник. — Кое-что сделали капитан Филд и лейтенант Коремицу, я помогал немного, но все же девять десятых работы она сделала сама.

— Но все ее доказательства ни на чем не основаны, — пренебрежительно ответил Латтимер. — Мы ведь даже не знаем, действительно ли марсиане могли произносить те же звуки, что и мы.

— Нет, это мы знаем, — раздался уверенный голос Айвна Фитцджеральда. — Я, правда, не видел черепов марсиан. Эти люди, кажется, очень заботились о том, как бы получше припрятать своих покойников. Но, насколько я могу судить по тем статуям, бюстам и изображениям, которые видел, органы речи у них ничем не отличаются от наших.

— Ну, хорошо, допустим. В самом деле, это будет очень эффектно, когда имена славных марсиан, чьи статуи мы находим, прогремят на весь мир, а географические названия, если только нам удастся их прочитать, будут звучать изящнее, чем та латынь коновалов, которую древние астрономы разбросали по всей карте Марса, — сказал Латтимер. — Я возражаю против бессмысленной траты времени на эту ерунду, из всего этого никто никогда не прочтет ни слова, даже если Марта провозится с этими списками до тех пор, пока новый стометровый слой лесса не покроет город, в то время как у нас так много настоящей работы и не хватает рабочих рук.

Впервые Тони высказался столь многословно. Марта была рада, что все это сказал Латтимер, а не Селим фон Олмхорст.

— Вы просто считаете, что моя работа не настолько сенсационна, как, например, открытие статуй, — отпарировала Марта,

Она сразу же увидела, что удар попал в цель.

Быстро взглянув на Сида Чемберлена, Тони ответил:

— Я считаю, что вы пытаетесь открыть то, чего, как хорошо известно любому археологу, да и вам в частности, не существует. Я не возражаю против того, что вы рискуете своей профессиональной репутацией и выставляете себя на посмешище, но я против того, чтобы ошибки одного археолога дискредитировали всю нашу науку в глазах общественного мнения.

Именно это и волновало Латтимера больше всего. Марта готовилась ему возразить, когда раздался свисток и резкий механический голос в рупоре выкрикнул:

— Время коктейля. Час до обеда. Коктейли — в библиотеке, здание номер четыре.

Библиотека, которая служила одновременно местом всех собраний, была переполнена. Большинство людей разместились за длинным столом, накрытым листами прозрачного, похожего на стекло пластиката, который сняли со стен в одном из полуразрушенных зданий.

Марта налила себе стакан здешнего мартини и подсела к Селиму, сидевшему в одиночестве в конце стола. Они заговорили о здании, которое только что закончили обследовать, а затем, как всегда, вернулись к воспоминаниям о раскопках на Земле. Селим копал в Малой Азии царство хеттов, а Марта в Пакистане — хараппскую культуру.

Они допили до конца мартини — смесь спирта и ароматических веществ, получаемых из марсианских овощей, — и Селим взял стаканы, чтобы наполнить их снова.

— Знаете, Марта, — сказал он, когда вернулся, — Тони прав в одном: вы ставите на карту свою научную репутацию и положение. Думать, что язык, который так давно мертв, — может быть дешифрован, — противоречит всем археологическим правилам. Между всеми древними языками было какое-то связующее звено. Зная греческий, Шамполион мог прочесть египетские надписи, а с помощью египетских иероглифов был изучен хеттский язык. Ни вы, ни ваши коллеги так и не смогли расшифровать иероглифы из Хараппы, потому что там не было преемственности, и, если вы будете настаивать на том, что этот мертвый язык может быть изучен, это явно нанесет ущерб вашей репутации.

— Я слышала, как однажды полковник Пенроуз сказал, что офицер, который боится рисковать своей репутацией, вряд ли сохранит ее. Это вполне применимо и к нам: если мы действительно хотим до чего-нибудь докопаться, приходится не бояться ошибок. Меня гораздо больше интересует суть открытия, чем собственная репутация.

Она посмотрела туда, где рядом с Глорией Стэндиш сидел Тони Латтимер, что-то с жаром ей объяснявший. Глория медленно потягивала из стакана густой напиток и внимательно его слушала. Она была основным претендентом на звание “Мисс Марс” 1996 года, если в моде будут пышногрудые, крупные блондинки. Что касается Тони, то его внимание к ней не ослабело бы, будь она даже похожей на злую колдунью из детской сказки: Глория была комментатором федеральной телевизионной системы при экспедиции.

— Да, я знаю, что это так, — сказал Селим, — и именно поэтому, когда меня просили назвать кандидатуру второго археолога, я назвал вас,

Кандидатура Тони Латтимер была выдвинута университетом, в котором он работал. Очевидно, тому было много всяких причин. Марта хотела бы знать всю историю этого дела. Сама она всегда стремилась держаться в стороне от университетов с их путаной, сложной политикой. Ее раскопки финансировались обычно неакадемическими учреждениями, чаще всего художественными музеями.

— У вас прекрасное положение, Марта, гораздо лучше, чем было у меня в ваши годы. Вы многого добились, и поэтому я всегда волнуюсь, когда вижу, как вы ставите все на карту из-за упорства, с которым пытаетесь доказать, что марсианские надписи можно прочесть. Я не вижу, каким образом вы собираетесь это сделать.

Марта пожала плечами, допила остатки коктейля и закурила. Она вдруг почувствовала, что ей смертельно надоели разговоры о том, что и сама она смутно ощущала.

— Я пока не знаю как, но я сделаю это. Может быть, мне удастся найти книжку с картинками — то, о чем говорила Сахико, детский учебник. Наверняка у них было что-нибудь в этом роде. Мы ведь здесь только шесть месяцев. Я могу ждать весь остаток жизни, если понадобится, но в конце концов я все же найду разгадку.

— А я не могу так долго ждать, — сказал Селим. — Остаток моей жизни — это всего несколько лет, и, когда “Скьяпарелли” выйдет на орбиту, я вернусь на борту “Сирано” на Землю.

— Мне бы не хотелось, чтобы вы уезжали — Ведь перед нами — целый неизведанный археологический мир. В самом деле, Селим.

— Это так, — он допил коктейль и посмотрел на свою трубку, как бы раздумывая, стоит ли курить до обеда, затем положил ее в карман. — Да, целый неизведанный мир. Но я стар, и он уже не для меня. Я истратил жизнь на изучение хеттов. Я могу разговаривать на языке хеттов, хотя и не вполне уверен, что хеттский царь Нуватталис одобрил бы мое современное турецкое произношение. Но здесь мне нужно заново изучать химию, физику, технику, научиться проверять прочность стальных балок и разбираться в берилло-серебряных сплавах, пластических массах, кремниевых соединениях. Я куда увереннее чувствую себя в изучении культур, при которых ездили в колесницах, бились мечами и только начинали осваивать обработку железа. Марс — для молодых. А я лишь старый кавалерийский генерал, который уже не способен командовать танками и Авиацией. У вас достаточно времени, чтобы как следует изучить Марс, а у меня его уже нет.

Марта подумала, что его-то репутация, как главы хеттологической школы, была вполне прочной и устойчивой, но она тут же устыдилась своих мыслей. Нельзя же ставить Селима на одну доску с Тони Латтимером.

— Я приехал сюда только начать работы, — продолжал Селим. — Федеральное правительство считало, что это должно быть сделано опытной рукой. Теперь дело налажено, а уж продолжать будете вы и Тони и те, кто прибудут на “Скьяпарелли”. Вы сами сказали, что это — целый неизведанный мир. А ведь это-лишь один город марсианской цивилизации. Не забывайте, что есть еще поздняя культура Нагорий и Строителей каналов. А сколько было еще рас, цивилизаций, империй вплоть до марсианского каменного века! — После некоторого колебания он добавил: — Вы даже не представляете, сколько вам предстоит узнать, и именно поэтому сейчас не время узкой специализации.

Все вышли из грузовика, разминая затекшие ноги. Перед ними было огромное здание, увенчанное странным конусом. У стены копошились четыре фигурки. Потом они подошли к стоящему на дороге недалеко от здания джипу и сели в него. Машина медленно двинулась назад по дороге. Самая маленькая из четырех — это была Сахико — разматывала электрический кабель. Когда джип поравнялся с грузовиком, они вышли из машины. Сахико прикрепила свободный конец кабеля к электроатомной батарее, и тотчас же фонтан серого грязного дыма, смешанного с оранжевым песком, вырвался из стены здания. Через мгновенье последовал многоголосый гул взрыва. Марта, Тони Латтимер и майор Линдеманн взобрались на грузовик, который двинулся к зданию, оставив джип на дороге. Подъехав, они увидели, что в стене образовался довольно широкий пролом. Латтимер расположил взрывчатку в простенке между окнами: оба окна были выбиты вместе со стеной и лежали в полной сохранности на земле. Марта хорошо помнила, как они впервые входили в марсианское здание. Один из офицеров Космической службы поднял тогда камень и бросил в окно, уверенный, что этого будет достаточно. Но камень отскочил обратно. Тогда он вытащил пистолет и выстрелил четыре раза подряд. Пули со свистом отскакивали от стекол, оставляя лишь слабые царапины. Кто-то пустил в ход скорострельное ружье. Здесь, на Марсе, все носили оружие, считая, что неизвестность полна опасностей. Однако и на этот раз пуля ударилась о стекловидную массу, не пробив ее. Пришлось прибегнуть к помощи кислородно-ацетиленового резака, и только через час стекло поддалось. Таков был их первый опыт. Тони пошел впереди, освещая дорогу фонарем. Они с трудом различали его искаженный микрофоном голос.

— Я думал, мы пробили проход в коридор, а это — комната. Осторожно. Пол почти на два фута понижается к двери. Здесь — куча щебня от взрыва, — и он исчез в проломе. Остальные начали снимать с грузовика оборудование — лопаты, кирки, ломы, портативные фонари, аппаратуру, бумагу, альбомы для зарисовок, складную лестницу и даже альпинистское снаряжение. Хаберт Пенроуз нес на плече электроатомный отбойный молоток, похожий на пулемет. Марта выбрала для себя остроконечный альпинистский ледоруб, который мог одновременно служить и киркой, и лопатой, и палкой.

В стекла въелась тысячелетняя пыль, они едва пропускали дневной свет. Луч, проникший через пробитую брешь, падал на пол светлым пятном. Кто-то из присутствующих поднял фонарь и осветил потолок: огромная комната была совершенно пуста, пыль толстым слоем лежала на полу и окрашивала в красный цвет лёсса некогда белые стены. Должно быть, здесь находилось большое учреждение, но не было никаких следов, указывающих на его назначение.

— Все вывезено начисто, до самого седьмого этажа! — воскликнул Латтимер.

— Держу пари, на уровне улицы этажи тоже полностью очищены.

— Здание можно будет использовать под жилье и мастерские, — сказал Линдеманн. — Плюс к тому, что у нас есть. Мы разместим здесь всех со “Скьяпарелли”.

— Вдоль этой стены, кажется, размещалась электрическая или электронная аппаратура, — заметил один из офицеров Космической службы. — Здесь десять, нет, даже двенадцать отверстий. — Он провел перчаткой по пыльной стене, затем потер подошвой пол там, где были следы проводки.

Двустворчатая гладко отполированная дверь была наглухо закрыта. Селим фон Олмхорст толкнул ее. Дверь не поддалась. Металлические части замка плотно сомкнулись, с тех пор как дверь закрыли в последний раз. Хаберт Пенроуз поставил наконечник молотка на стык между двумя половинками двери, прижал его коленом и повернул выключатель. Молоток затрещал, как пулемет. Створки слегка раздвинулись и затем снова сошлись. Поднялось целое облако пыли.

Почти каждый раз им приходилось взламывать двери, и поэтому у них уже был некоторый опыт. Проем двери оказался достаточно широким. Они протащили фонари и инструменты и прошли из комнаты в коридор. Около половины дверей, выходивших в него, были распахнуты.

Над каждой дверью стоял номер и одно слово — Дарнхульва.

Профессор естественной экологии из Пенсильванского университета, — женщина, которая сама вызвалась присоединиться к группе, — сказала, осмотрев помещение:

— Знаете, я чувствую себя совсем как дома. У меня такое ощущение, что это — учебное заведение, какой-то колледж, а здесь — аудитории. Смотрите! Слово над дверью, очевидно, означает предмет, который здесь изучался, или название факультета. А эти электронные приборы устроены так, чтобы слушатели могли их видеть. Это, должно быть, наглядные пособия.

— Университет в двадцать пять этажей?! — усмехнулся Тони Латтимер. — Ведь такое здание могло бы вместить около тридцати тысяч студентов.

— А может быть, столько их и было. Ведь в дни расцвета это был большой город, — сказала Марта лишь для того, чтобы возразить Латтимеру.

— Да, но представьте себе, что творилось в коридорах, когда студенты переходили из одной аудитории в другую. Чтобы попасть с этажа на этаж, нужно не меньше получаса. — он повернулся к Селиму фон Олмхорсту. — Я хочу посмотреть верхние этажи. Здесь все пусто. Может быть, мы что-нибудь найдем наверху.

— Я пока останусь здесь, — ответил Селим. — Здесь будут ходить и носить вещи, и поэтому мы должны прежде всего хорошенько все обследовать и описать, а потом уже ваши ребята, майор Линдеманн, могут все портить.

— Ну, хорошо, если никто не возражает, я возьму нижние этажи, — сказала Марта.

— Я иду с вами, — тут же откликнулся Хаберт Пенроуз, — и, если нижние этажи не представляют археологической ценности, я использую их под жилье. Мне нравится это здание. Здесь всем хватит места. Можно будет наконец не болтаться под ногами друг у друга. — Он посмотрел вниз. — Здесь где-то в центре должен быть эскалатор.

На стенах и на полу в коридоре тоже лежал толстый слой пыли. Почти все комнаты были пусты. Только в четырех нашли мебель, в том числе маленькие столики со скамьями, действительно похожие на наши парты. Все это подтверждало предположение, что они находились в марсианском университете. С двух сторон большого вестибюля были обнаружены эскалаторы, затем они нашли еще один в правом ответвлении коридора.

— Вот так они и переправляли студентов с этажа на этаж, — сказала Марта, — и, держу пари, мы найдем еще не одну такую лестницу.

Коридор кончился. Перед ними был большой квадратный зал. Слева и справа помещались лифты и четыре эскалатора, которыми и теперь еще можно было пользоваться как лестницей. Но не эскалаторы заставили всех присутствующих застыть от изумления. Все стены зала снизу доверху были покрыты росписью. Рисунки, потемневшие от пыли и времени, были не очень отчетливы, потребовалась большая работа, чтобы очистить все стены. Но все же можно было разобрать слово “Дарнхулъва”, написанное золотыми буквами на каждой из четырех стен.

Марта не сразу даже осознала, что перед ней наконец — целое полнозначное марсианское слово. Вдоль стен по ходу часовой стрелки развертывалась грандиозная историческая панорама.

Несколько первобытных людей, одетых в шкуры, сидели на корточках вокруг костра; охотники, вооруженные луками и стрелами, тащили тушу какого-то похожего на свинью животного. Кочевники неслись верхом на стройных скакунах, напоминающих безрогих оленей, а дальше — крестьяне, засевающие поле и убирающие урожай; деревни с глинобитными домиками; изображения битв, сначала во времена мечей и стрел, а затем уже — пушек и мушкетов; галеры и парусные суда, а затем — корабли без видимых средств управления; авиация; смена костюмов, орудий и архитектурных стилей; богатые, плодородные земли, постепенно переходящие в голые, мертвые пустыни и заросли кустарника; время Великой засухи, охватившей всю планету: Строители каналов с помощью орудий, в которых легко узнать паровой ковш и подъемный ворот, трудятся в каменоломнях, копают и осушают пустынные равнины, перерезанные акведуками; большая часть городов — порты на берегах постепенно отступающих и мелеющих океанов; изображение какого-то покинутого города с четырьмя крошечными человекообразными фигурками и чем-то вроде военного орудия посреди заросшей кустарником площади — и люди и машина казались совсем маленькими на фоне огромных безжизненных зданий. У Марты не было ни малейших сомнений: слово “Дарнхулъва” означало “история”.

— Удивительно! — повторял фон Олмхорст. — Вся история человечества. И если художник правильно изобразил костюмы, оружие и орудия, если он точно воспроизвел архитектуру, то мы можем разбить историю этой планеты на эры, периоды и цивилизации.

— Можно даже считать, что такое деление соответствует нашему. Во всяком случае, название этого факультета — “Дарнхулъва” — точно соответствует названию “историческое отделение”, — сказала Марта.

— Да, “Дарнхульва” — история. А ваш журнал был журналом Сорнхулъва! — воскликнул Пенроуз. — У вас есть слово, Марта!

Марта не сразу осознала, что он впервые назвал ее по имени, а не “доктор Дейн”.

— Мне кажется, что, взятое отдельно, слово хулъва означает что-то вроде “наука”, “знание” или “предмет”, а в сочетании с другими словами оно равнозначно нашему “логия”. “Дари” обозначает, очевидно, “прошлое”, “старые времена”, “события”, “хроника”.

— Это дает вам три слова, Марта, — поздравила ее Сахико, — и это — ваше достижение.

— Но давайте не будем заходить так далеко, — сказал Латтимер, теперь уже без насмешки. — Я еще могу согласиться с тем, что “Дарнхулъва” — марсианское слово, обозначающее историю как предмет изучения. Я допускаю, что слово “хулъва” — носитель общего значения, а первый элемент определяет его и дает ему конкретное содержание. Но связывать это слово со специфическим понятием, которое мы вкладываем в слово “история”, нельзя. Мы даже не знаем, существовало ли у марсиан научное мышление. — Он замолк, ослепленный голубовато-белыми вспышками “Клигетта” Сида Чемберлена. Когда прекратился треск аппарата, они услышали голос Чемберлена:

— Однако это грандиозно! Вся история Марса от каменного века и до самого конца — на четырех стенах! Я пока хочу заснять отдельные кадры, а затем мы все это покажем в телепередаче в замедленном темпе и вы, Тони, будете комментировать весь этот показ, дадите истолкование сцен. Вы не возражаете?

Возражает ли он! Марта подумала, что если бы у него был хвост, то он бы завилял им при одной мысли об этом.

— Хорошо, друзья, но на других этажах есть, наверное, еще фрески, — сказала она, — кто хочет пойти с нами вниз?

Вызвались Сахико и Айвн Фитцджеральд. Сид решил пойти наверх с Тони Латтимером. Глория тоже выбрала верхний этаж. Было решено, что большинство останется на седьмом этаже, чтобы помочь Селиму фон Олмхорсту закончить работу.

Марта медленно начала спускаться вниз по эскалатору, проверяя своим топориком прочность каждой ступеньки.

На шестом этаже тоже была “Дарнхулъва” — судя по рисункам, история военного дела и техники. Они осмотрели центральный зал и спустились на пятый этаж. Он ничем не отличался от шестого, только большой четырехугольный зал был весь заставлен пыльной мебелью и какими-то ящиками. Айвн Фитцджеральд неожиданно поднял фонарь. Росписи здесь изображали марсиан. По виду они почти ничем не отличались от жителей Земли. Каждый марсианин держал что-нибудь в руке — книгу, пробирку или деталь научной аппаратуры. Все они были изображены на фоне лабораторий и фабрик, в отблеске пламени или при вспышке молнии. Над рисунками стояло уже знакомое Марте слово “Сорнхулъва”.

— Марта, посмотрите на это слово! — воскликнул Айвн Фитцджеральд. — То же, что и в заглавии вашего журнала. — Он посмотрел на стену и добавил: — Химия или физика.

— Или и то и другое вместе, — предположил Хаберт Пенроуз. — Не думаю, чтобы марсиане так строго делили эти предметы. Смотрите! Этот старик с длинными усами — должно быть, изобретатель спектроскопа. Он его держит в руках, а над головой у него — радуга. А женщина в голубом рядом с ним, наверное, что-то сделала в области органической химии. Видите над нею схемы молекулярных цепей? Какое слово передает одновременно идею химии и физики как единой дисциплины?

— Может быть, “Сорнхульва”, — сказала Сахико, — Если “хулъва” значит “наука”, то слово “сорн” должно означать “предмет”, “вещество” или “физическое тело”. Вы были правы, Марта. Цивилизованное общество непременно должно оставить после себя хоть какое-нибудь свидетельство своих научных достижений.

— Да, это должно стереть презрительную усмешку с лица Тони Латтимера, — сказал Фитцджеральд, когда они спускались по неподвижному эскалатору на следующий этаж. — Тони хочет стать крупной фигурой. А когда рассчитываешь на это, трудно примириться с мыслью, что кто-то может быть крупнее. Ученый, который первым начнет читать марсианские надписи, будет, без сомнения, самой крупной величиной в археологии нашего времени.



Фитцджеральд был прав. Раньше Марта сама не раз думала об этом, но в последнее время она гнала от себя все эти мысли. Ей хотелось только одного — научиться читать то, что писали марсиане, и узнать о них как можно больше.

Они спустились еще по двум эскалаторам и вышли в галерею, которая шла вокруг большого зала, расположенного на уровне улицы. В сорока футах под ними был пол. Они освещали внизу предмет за предметом — огромные скульптурные фигуры в центре: нечто вроде вагонетки с моторчиком, перевернутой, очевидно, для ремонта; какие-то предметы, напоминающие пулеметы и автоматические пушки; длинные столы, доверху заваленные пыльными деталями машин; коробки, клети для упаковки, ящики.

Они спустились и, с трудом пробираясь среди завала вещей, отыскали эскалатор, ведущий в подвальные помещения. Подвалов было три, один под другим, и наконец они очутились у подножия последнего эскалатора на твердом полу, освещая портативными фонарями груды ящиков, стеклянных бочек, круглых металлических коробок, густо обсыпанных слоем порошкообразной пыли.



Ящики были из какой-то пластмассы: за все время работ экспедиции в городе им ни разу не попадались деревянные предметы. Бочки и большие круглые коробки тоже были либо из металла, либо из стекла, вернее из какой-то особой стекловидной массы. В этом же подвале они обнаружили несколько холодильников. С помощью топорика Марты и похожего на пистолет вибратора, который Сахико всегда носила на поясе, им удалось вскрыть двери одной из комнат. Они нашли там гору окаменелостей, которые когда-то были овощами. Тут же на полках лежали превратившиеся в кожу куски мяса. По этим остаткам, переданным с очередной ракетой в лабораторию на корабль, ученые легко смогут определить радиокарбонным способом, сколько лет назад прекратилась жизнь этого здания.

Холодильная установка отличалась от всех холодильников, которые когда-либо производила наша культура, но работала так же — на электрической энергии. Сахико и Пенроуз обнаружили, что аппарат включен. Он перестал действовать только после того, как был поврежден источник энергии.

Центральным подвальным помещением, видимо, тоже пользовались как хранилищем. Оно было разделено перегородкой с дверью в середине. Полчаса они возились с этой дверью, пытаясь открыть ее, и готовы были уже послать наверх за специальными инструментами, как дверь неожиданно подалась. Они протиснулись сквозь нее.

Впереди шел Фитцджеральд с фонарем. Вдруг он остановился, оглядел комнату и издал какое-то восклицание. Они с трудом разобрали слова, неясно донесшиеся из микрофона:

— Нет! Не может быть!

— Что случилось, Айвн? — спросила обеспокоенная Сахико, входя за ним. Он отодвинулся, пропуская ее. — Смотрите, что здесь, Сахико! Мы должны все это реставрировать!

Марта протиснулась в комнату вслед за подругой, посмотрела вокруг и застыла на месте, От волнения у нее закружилась голова. Книги. Шкафы с книгами. Они тянулись вдоль всех стен до самого потолка на высоту до пятнадцати футов. Фитцджеральд и Пенроуз вдруг сразу громко заговорили. Марта слышала их возбужденные голоса, но не понимала ни слова. Они, должно быть, попали в главное хранилище университетской библиотеки. Здесь была собрана вся литература исчезнувших обитателей Марса. В центре между шкафами Марта заметила квадратный стол библиотекаря и рядом — лестницу, ведущую наверх.

Марта вдруг поняла, что она движется вслед за всеми к этой лестнице. Сахико сказала:

— Я самая легкая. Пустите меня вперед. — Должно быть, она говорила о металлической винтовой лестнице.

— Я убежден, что она абсолютно надежна, — сказал Пенроуз. — То, что мы так долго возились с дверью, — лучшее доказательство прочности металла.

В конце концов Сахико настояла на своем и ее пустили вперед. Она осторожно, совсем по-кошачьи, поднималась по ступенькам. Несмотря на видимую хрупкость, они оказались очень прочными.

Комната наверху была точной копией той, которую они только что осмотрели, и вмещала не меньшее количество книг. Они решили не взламывать дверь, чтобы не тратить зря времени, вернулись обратно и поднялись в первый этаж.

Здесь были кухни, судя по электрическим плитам, на которых еще стояли горшки и кастрюли. Рядом с кухонными помещениями был расположен огромный зал, где, по всей вероятности, находилась студенческая столовая, впоследствии переделанная под мастерскую. Как они и ожидали, читальный зал был на уровне улицы, прямо над книгохранилищем. Он тоже был превращен в жилую комнату последними обитателями здания. В соседних, примыкающих к залу аудиториях они нашли множество баков, колб и дистилляционных аппаратов. Здесь, очевидно, была химическая лаборатория или мастерская; металлическая перегонная труба проходила через отверстие, пробитое в потолке на высоте семидесяти футов. Часть мебели была поломана и приспособлена для каких-то новых целей. В остальных комнатах первого этажа тоже находились ремонтные и производственные мастерские. По всей вероятности, промышленное производство продолжало существовать еще долгое время после того, как университет перестал быть университетом.

На втором этаже размещался музей. Экспонаты были едва различимы за запыленными мутными витринами. Здесь же, видимо, находились административные учреждения. Двери большинства комнат были закрыты; открытые комнаты тоже оказались приспособленными под жилье. Сделав необходимые зарисовки и набросав предварительные планы, чтобы в будущем приступить к более детальному обследованию, они двинулись в обратный путь.

Когда они добрались до седьмого этажа, был уже полдень.

Селима фон Олмхорста они нашли в большой комнате в северной части здания, где он занимался зарисовкой и фиксацией расположения отдельных вещей перед их упаковкой. Он велел мелом разделить пол на квадраты и пронумеровать их.

— На этом этаже мы все уже сфотографировали, — сказал он. — У меня три группы, по количеству фонарей. Они делают обмеры и зарисовки. Мы надеемся все закончить к четырем часам, но, конечно, без завтрака.

— Вы быстро управились. Сказывается руководство опытного археолога, — заметил Пенроуз.

— Это же ребячество! — почти с раздражением ответил старый ученый. — Ваши офицеры не такие уж неучи. Все они были в школах разведчиков или на курсах криминалистов. Самые дотошные из археологов-любителей, которых мне когда-либо доводилось знать, были в прошлом либо военными, либо полицейскими. Но здесь не так уж много работы. Большинство комнат — пустые или вот как эта: здесь немного мебели, битая посуда, обрывки бумаги. А вы нашли что-нибудь на нижних этажах?

— О да, — сказал Пенроуз, загадочно улыбаясь. — Как по-вашему, Марта?

Она начала рассказывать Селиму об их открытии. Остальные не могли сдержать возбуждение и то и дело прерывали ее рассказ; фон Олмхорст слушал в немом изумлении.

— Но ведь этот этаж был почти полностью разграблен, как и здания, которые мы видели раньше, — произнес он наконец.

— Те, кто разграбил это здание, здесь и жили, — ответил Пенроуз. — Они до самого конца пользовались электроэнергией. Мы нашли рефрижераторы, набитые едой, нашли плиты с готовым обедом. Они, видимо, на лифтах спускали все необходимое с верхних этажей. Весь первый этаж они превратили в мастерские и лаборатории. Мне кажется, что здесь было что-то вроде монастыря, как в средние века в Европе. Вернее, если бы монастыри, известные нам по средневековью, появились в результате гибели высокоразвитой культуры, они могли бы быть такими вот убежищами. Мы нашли большое количество пулеметов и легких автоматических пушек на первом этаже. Все двери забаррикадированы. Люди, которые там жили, очевидно, пытались сохранить цивилизацию уже после того, как остальная часть планеты впала в состояние дикости. Я думаю, что время от времени им приходилось отражать набеги варваров.

— Я надеюсь, вы не собираетесь превратить это здание в квартиры для экспедиции, полковник? — обеспокоенно спросил Селим фон Олмхорст.

— Нет, что вы. Это здание — настоящая археологическая сокровищница. Более того, судя по тому, что я видел, здесь много нового и интересного для наших ученых-техников. Но вы все же постарайтесь поскорее все здесь закончить. Тогда я велю продуть сжатым воздухом все нижние помещения, начиная с седьмого этажа. Мы поставим кислородные генераторы и электроустановки и пустим пару лифтов. Верхние этажи мы будем продувать постепенно, этаж за этажом, с помощью портативных установок. Когда мы создадим нужную атмосферу, все проветрим и прожжем, вы с Мартой и Тони Латтимером сможете приступить к систематической работе уже в спокойной обстановке. Я вам буду помогать все свободное время. Ведь это — пожалуй, самое важное событие в жизни нашей экспедиции.

Вскоре на седьмом этаже появился и Тони Латтимер со своей группой.

— Мне не все здесь ясно, — сказал он, подойдя. — Это здание было опустошено каким-то особым образом, не так, как другие. Ведь вещи всегда начинают выносить с первого этажа, так мне кажется, а потом уже принимаются за верхние, а здесь все наоборот: они начали с верхних этажей, оттуда все вывезено, только самый верх не тронут. Кстати, теперь я выяснил, для чего наверху конус. Это — ветряная турбина, а под ней — электрогенератор. Здание питалось собственной электроэнергией.

— А в каком состоянии генераторы? — спросил Пенроуз.

— Как обычно. Полно пыли. Но мне кажется, что сама турбина в исправности. У них бы\\а энергия, и они могли пользоваться лифтом для переброски людей и вещей вниз. Я уверен, что так все и было, но некоторые этажи они не тронули. — Он замолчал и, казалось, усмехнулся под своей кислородной маской.

— Не знаю, должен ли я говорить об этом в присутствии Марты, но двумя этажами ниже мы наткнулись на комнату, где, по-видимому, находилась подсобная библиотека одного из факультетов или справочный отдел. Там около пятисот книг.

В ответ раздался звук, напоминающий крик попугая. Это смеялся под шлемом своего скафандра Айвн Фитцджеральд.

Завтракали наскоро в библиотеке. За столом все время слышались возбужденные голоса. Хаберт Пенроуз и несколько офицеров, быстро покончив с едой, занялись обсуждением плана дальнейших работ. Человек пятьдесят были временно освобождены от работы на своих участках и направлены в университет. К вечеру было закончено обследование седьмого этажа; были сделаны все необходимые обмеры, снимки и зарисовки. Росписи в центральном зале были покрыты специальным защитным брезентом. После этого группа Лорента Джиквелла принялась за работу. Центральный зал решили герметически закупорить. Инженер, молодой француз из Канады, весь вечер разыскивал и заделывал вентиляционные отверстия. Было обнаружено, что клеть лифта в северной части здания шла до двадцать пятого этажа, второй лифт центрального зала вел вниз; таким образом соединялись все этажи. Никто не решался испробовать древний лифт. Только к следующему вечеру специальная ракета доставила лифтовую кабину и оборудование, изготовленное в мастерских на корабле. К этому времени закончили продувание комнат сжатым воздухом. Были установлены электроатомные трансформаторы и включены кислородные генераторы.

Прошло два дня; Марта работала в нижнем подвале, когда из лифта вышли два офицера Космической службы, которые принесли дополнительные фонари. На пришедших не было кислородных масок, и один из них даже курил. Она не сразу это осознала; потом она сняла шлем и маску, отстегнула коробку и осторожно вздохнула. Воздух был прохладным; пахло чем-то заплесневелым. Запах древности, первый запах Марса, который она почувствовала. Она зажгла сигарету. Легкое пламя горело спокойно, но табак попал в горло и сильно жег его.

В этот вечер пришло много народу — археологи, военные и штатские сотрудники экспедиции, Сид Чемберлен и Глория Стэндиш. Они расселись на складных стульях, которые принесли с собой. Офицеры установили электрические плитки и холодильник в старом читальном зале и оборудовали стойку и столы для завтрака.

В течение нескольких дней в древнем здании было людно и шумно, но постепенно офицеры Космической службы, а вскоре и все остальные вернулись к своей прерванной работе. Нужно было продуть сжатым воздухом те из обследованных раньше зданий, в которых можно было бы разместить пятьсот членов новой экспедиции: ее прибытие ожидалось через полтора года. Не были еще закончены и работы по расширению посадочной площадки для ракетных кораблей, предстояло также сооружение резервуаров для технического топлива. Решили очистить древние городские водохранилища — и сделать это до того, как новое весеннее таяние снегов принесет воды в подземные акведуки, которые наблюдатели с Земли в свое время неправильно назвали каналами.

Университет был почти полностью обитаемым, когда Марта, Селим и Тони со своими помощниками — по большей части девушками-офицерами — подошли к концу своей работы.

Они начали с нижних этажей: разделив весь пол на квадраты, целыми днями делали записи, зарисовки, снимки. Все образцы органических пород отправлялись в лабораторию на корабль для радиокарбонного анализа и датировки. Они открывали банки, кувшины и бутылки; жидкость, которая в них когда-то была, испарилась сквозь пористые стенки сосудов, если не было других отверстий. Повсюду, куда бы они ни заглядывали, их ожидали следы сознательной деятельности, неожиданно оборвавшейся и уже никогда не возобновившейся: тиски с зажатым в них куском железа, наполовину перерезанным; горшки и сковородки с окаменелыми остатками пищи; тонкий лист железа на столе, а рядом, под руками, — ножи; предметы туалета и умывальники; незастеленные кровати, на которых лежало постельное белье, рассыпающееся от прикосновения, но все еще сохраняющее очертания тела спящего; бумага и письменные принадлежности на столах создавали впечатление, что писавший вот-вот войдет и продолжит работу, прерванную на пятьдесят тысяч лет.

Все эти вещи как-то странно действовали на Марту. Ей казалось, что марсиане никогда не умирали, что они ходят вокруг и незаметно следят за каждым ее шагом, с неодобрением глядя на то, как она трогает оставленные ими вещи. Они являлись к ней во сне вместо своих загадочных надписей. Сначала все работавшие в здании университета заняли по отдельной комнате, чтобы избавиться наконец от шума, который всегда царил в лагере. Но уже через несколько дней к Марте пришла вечером Глория Стэндиш и сказала, извинившись, что ей очень тоскливо: не с кем даже перекинуться словом перед сном. На следующий вечер к ним присоединилась Сахико Коремицу, а затем зашла девушка-офицер, чтобы почистить и смазать перед сном свой пистолет.

Остальные тоже почувствовали одиночество. У Селима фон Олмхорста появилась манера быстро и неожиданно оборачиваться, как будто он хотел увидеть кого-то стоящего сзади. Как-то раз Тони Латтимер, взяв стакан со стойки, в которую превратили конторку библиотекаря в читальном зале, залпом выпил его и выругался.

— Знаете, куда мы попали? — спросил он. — Это — археологическая “Мария Целеста”. Это здание было обитаемым до самого конца, но каков был конец? Что с ними произошло? Куда они делись, черт их побери?

— Я надеюсь, вы не ожидали, что они выстроятся на красном ковре и со знаменем в руках будут приветствовать вас? — спросила Глория Стэндиш. — “Добро пожаловать, мистер Латтимер!”

— Нет, конечно. Они умерли пятьдесят тысяч лет назад. Но, если они были последними марсианами, почему мы не находим их тел? Кто их похоронил? — Он посмотрел на свой стакан из тонкого пористого стекла, взятый среди сотни таких же в шкафу наверху. Затем протянул руку к бутылке с коктейлем. — И все двери на уровне древней поверхности либо заколочены, либо забаррикадированы изнутри. Как же они выходили? И почему они ушли?

На второй вопрос Сахико неожиданно нашла ответ на другой день за завтраком. Пять инженеров-электриков спустились с корабля на ракете, и Сахико провела с ними утро в верхнем этаже здания.

— Тони, я слышала, как вы утверждали, что генераторы были целыми, — начала она, бросив взгляд на Латтимера. — Вы ошиблись. Они в ужасном состоянии. И вот что произошло: подпорки ветряного двигателя подкосились, он рухнул всей тяжестью и все там разрушил.

— Все могло случиться за пятьдесят тысяч лет, — ответил Латтимер. — Когда археолог говорит, что что-то в хорошей сохранности, это еще не значит, что остается только нажать кнопку — и все начнет действовать.

— Но вы не заметили, что катастрофа произошла, когда было включено электричество? — спросил один из инженеров, задетый высокомерным тоном Латтимера. — Там все сожжено, смещено и разорвано. Жаль, что мы не всегда находим вещи в хорошем состоянии даже с археологической точки зрения. Я видел на Марсе очень много интересных вещей, вещей, которые для нас — дело будущего. Но все же понадобится не меньше двух лет, чтобы разобраться и восстановить в первоначальном виде все там, наверху.

— А не кажется ли вам, что кто-то уже пытался навести там порядок? — спросила Марта.

Сахико покачала головой.

— Достаточно только взглянуть на турбину, чтобы отказаться от этой попытки. Я не верю, что там возможно хоть что-нибудь восстановить.

— Зато теперь понятно, почему они ушли. Им нужно было электричество. Это — свет и тепло, и все их производство работало на электричестве. Они могли жить здесь только при наличии энергии. И, когда ее не стало, им пришлось покинуть это здание.

— Да, но для чего же они забаррикадировали двери изнутри? И как они выходили? — снова спросил Латтимер.

— Для того чтобы кто-то не ворвался и не разграбил весь дом. А тот, очевидно, запер последнюю дверь и по веревке спустился вниз, — предположил Селим фон Олмхорст. — Эта загадка меня как-то на очень волнует. На этот вопрос мы найдем ответ так или иначе.

— Как раз тогда, когда Марта начнет читать по-марсиански, — усмехнулся Тони.

— Да, вот тогда мы и сможем все это узнать, — серьезно ответил фон Олмхорст. — И я не удивлюсь, если окажется, что они оставили записи, когда покидали здание.

— Вы серьезно начинаете думать о ее бесплодных мечтах как о реальной возможности, Селим? — спросил Тони. — Я понимаю, что это — чудесная вещь, но ведь чудеса не случаются только потому, что мы ждем их. Разрешите мне процитировать слова знаменитого хеттолога Иоганна Фридриха: “Ничто не может быть переведено из ничего”, — или не менее знаменитого, но жившего позже Селима фон Олмхорста: “Где вы собираетесь достать двуязычную надпись?”

— Да, но Фридрих дожил до того времени, когда был прочитан и дешифрован хеттский, — напомнил ему фон Олмхорст.

— Не раньше чем была найдена хетто-ассирийская двуязычная надпись. — Латтимер всыпал в чашку кофе и добавил кипятку. — Марта, вы должны знать лучше, чем кто-нибудь другой, как мало у вас шансов. Вы несколько лет работали в долине Инда. А сколько слов из хараппы вы смогли прочесть?

— Но ни в Хараппе, ни в Мохенджо-Даро мы не находили университета с полумиллионной библиотекой.

— Ив первый же день, когда мы вошли в здание, мы уже установили значение нескольких слов, — добавил Селим.

— Но с тех пор вы больше не нашли ни одного слова. Вы можете сказать, что знаете общее значение отдельных слов — и только. Для каждого элемента слова у вас — несколько различных толкований.

— Но это — только начало, — не сдавался фон Олмхорст. — У нас есть первое слово “царь” у Гротефенда. Я собираюсь прочитать хотя бы часть этих книг, если даже мне придется посвятить этому весь остаток своей жизни, и скорее всего так оно и будет.

— Как я понимаю, вы отказались от мысли уехать на “Сирано”? — спросила Марта. — Вы остаетесь здесь?

Старик кивнул головой.

— Я не могу уехать. Впереди — слишком много открытий. Старому псу придется выучить много новых хитрых вещей, но отныне моя работа — здесь.

Латтимер был изумлен.

— Как, такой знаток, такой специалист, как вы! — воскликнул он. — Неужели вы хотите зачеркнуть все, чего достигли в хеттологии, и начать здесь, на Марсе, все сначала? Марта, если вы подбили его на это безумное решение, то вы просто преступница!

— Никто меня ни на что не подбивал, — резко сказал фон Олмхорст. — Не знаю, какого черта вы здесь говорите об отказе от достижений в хеттологии. Все, что я знаю об империи хеттов, опубликовано и стало доступно каждому. Хеттологию постигла та же участь, что и египтологию: она перестала быть исследовательской работой и археологией и превратилась в чистую историю, в кабинетную науку. А я не кабинетный ученый и не историк. Я раскопщик, полевой исследователь, искусный гробокопатель, и на этой планете столько раскопочной работы, что не хватит даже ста жизней. Глупо было бы думать, что я могу повернуться спиной ко всему этому и по-прежнему царапать примечания к книгам о хеттских царях.

— Как хеттолог, вы могли бы получить на Земле все, что хотите. Десятки университетов предпочли бы вас самой лучшей футбольной команде. Но нет! Вам этого мало, вы должны быть главным действующим лицом и в марсологии тоже, вы, конечно, не можете упустить такую возможность! — Латтимер с грохотом отодвинул стул, резко поднялся и почти выбежал из-за стола.

Марта сидела, не смея поднять глаз. У нее было такое чувство, что на всех сидевших за столом опрокинули ушат грязи. Тони Латтимер, конечно, мечтал, чтобы Селим уехал на “Сирано”. Марсология — новая наука, и, если Селим войдет в нее с самого начала, он принесет с собой славу знаменитого ученого. Главная роль, которую Латтимер уготовил себе, механически перейдет Олмхорсту. Слова Айвна Фитцджеральда звучали в ушах Марты: “Тони хочет стать крупной фигурой. А когда ты рассчитываешь на это, трудно примириться с мыслью, что кто-то может быть крупнее”. Теперь ей стало понятно презрительное отношение Латтимера к ее работе. Он не был убежден, что она не сможет прочитать марсианской письменности. Напротив, он боялся, что в один прекрасный день она ее прочтет.

Айвну Фитцджеральду удалось наконец выявить бактерию, которая вызвала заболевание девушки по имени Финчли. Он легко смог поставить диагноз, После тяжелой лихорадки больная начала медленно поправляться. Никто больше не заболевал. Но Фитцджеральд так и не мог понять, откуда взялась бактерия.

В университете нашли глобус, сделанный, по-видимому, в то время, когда город был морским портом. Они установили, что он назывался Кукан или каким-то другим словом с тем же соотношением гласных и согласных.

Сразу же после этого открытия Сид Чемберлен и Глория Стэндиш начали давать телепередачи “из Кукана”, а Хаберт Пенроуз включил это название в свои официальные отчеты. Кроме того, они нашли марсианский календарь. Год делился на более или менее равные месяцы, и один из них назывался Дома. Еще один месяц назывался Нор. Это слово входило в заглавие найденного Мартой научного журнала.

Зоолог Билл Чандлер все глубже и глубже забирался на морское дно Сиртиса. В четырехстах милях от Кукана и на пятнадцать тысяч футов ниже его уровня он подстрелил птицу, вернее некое существо, напоминающее нашу птицу. Она была с крыльями, но почти совсем без перьев. Если судить по общепринятой классификации, это существо было скорее ползающим, чем летающим. Билл с Фитцджеральдом очистили ее от перьев, сняли кожу, а затем расчленили туловище, отделяя мышцу за мышцей. Около трех четвертей тела занимали легкие. “Птица”, несомненно, дышала воздухом, и этот воздух содержал по крайней мере половину количества кислорода, необходимого для поддержания человеческой жизни, и раз в пять больше, чем его было в атмосфере вокруг Кукана.

Это открытие несколько ослабило интерес к археологии, но вызвало новый взрыв энтузиазма. Вся наличная авиация, состоящая из четырех геликоптеров и трех бескрылых разведывательных истребителей, была брошена на тщательное обследование глубокого морского дна.

“Биологическая” молодежь пребывала в состоянии крайнего возбуждения и делала все новые и новые открытия во время каждого полета.

Университет был предоставлен археологам — Селиму, Марте и Тони. Последний совсем замкнулся и работал один. Научные сотрудники и военные из Космической службы, которые вначале помогали им, теперь совершали полеты на дно Сиртиса, чтобы выяснить, сколько там скопилось кислорода и какая жизнь там могла сохраниться.

Иногда заглядывала Сахико. Большую часть времени она теперь помогала Фитцджеральду препарировать образцы. У них уже было пять или шесть экземпляров птиц и несколько рептилий. Еще раньше Билл Чандлер нашел на дне Сиртиса плотоядное млекопитающее с птичьими когтями размером с кошку. Самыми крупными образцами оказались животные, очень похожие на “кабана” со стенных росписей в большой “Дарнхулъве”, и олень с рогом посреди лба, по виду близкий к газели.

В морской впадине, лежащей на тридцать тысяч футов ниже Кукана, один из отрядов обнаружил воздух, вполне пригодный для жизни человека. Это была сенсация. Все сняли маски. У одного из участников появились признаки легкой одышки, и его с криками “ура” на руках отнесли к врачу. Остальные чувствовали себя превосходно.

Теперь все заговорили о планете как о возможном месте обитания человечества, но вскоре Тони Латтимер вновь возродил интерес к прошлому Марса как среди членов экспедиции, так и у населения Земли.

Марта и Селим работали в музее на втором этаже; они стирали въевшуюся пыль со стеклянных ящиков, витрин, экспонатов и рельефных надписей. Тони обследовал так называемые “административные помещения” в другом крыле здания. Вдруг в комнату ворвался молодой лейтенант и, почти задыхаясь от волнения, крикнул:

— Марта! Доктор Олмхорст! Где вы? Тони нашел марсиан.

Селим уронил в ведро тряпку, которую держал в руке. Марта опустила клещи на стеклянную витрину.

— Где? — спросили они разом.

— Там, в северной части, — лейтенант уже пришел в себя и говорил спокойнее. — В маленькой комнате, за “конференц-залом”. Дверь была заперта изнутри. Пришлось открывать ее пилой. Там они и нашли, Восемнадцать человек. Сидят вокруг круглого стола.

Глория Стэндиш, заглянувшая к ним во время второго завтрака, немедленно помчалась в галерею, где находился радиофон. Вскоре они услышали ее взволнованный голос:

— …восемнадцать человек! Конечно, мертвые. Что за вопрос! Скелеты, обтянутые кожей. Нет. Я не знаю, отчего они умерли. Меня теперь совершенно не волнует, нашел ли Билл трехголового бегемота. Сид? Как, вы еще не знаете? Мы нашли марсиан!

Она повесила трубку и бросилась вперед. Селим и Марта последовали за ней.

Марта хорошо помнила запертую дверь. При первоначальном осмотре здания они даже не сделали попытки открыть ее. Теперь дверь, обугленная с обеих сторон, лежала на полу в большом зале; в задней комнате стоял фонарь, освещая фигуры Латтимера и офицера Космической службы.

Большую часть комнаты занимал стол, вокруг которого в креслах разместились восемнадцать мужчин и женщин — бессменных обитателей этой комнаты в течение пятидесяти тысячелетий. На столе стояли бутылки и стаканы. Если бы не яркий свет, Марта решила бы, что они просто задремали над своими бокалами. Один закинул ногу за ручку кресла и заснул вечным сном.

— Ну, что вы на это скажете? — торжествующе воскликнул Тони Латтимер. — Налицо массовое самоубийство. Заметили, что там, в углах?

Тони осветил фонарем жаровни, сделанные из двух металлических коробок. Белая стена над ними совсем почернела от дыма.

— Это — уголь. Я видел его следы и раньше вокруг горна в мастерской на первом этаже. Поэтому с таким трудом взломали дверь. Они закрылись изнутри. — Он прошелся по комнате и заглянул в вентилятор.

— Забит тряпками, как и следовало ожидать. Должно быть, это — все люди, которые здесь оставались. У них не было сил бороться. Они чувствовали себя старыми и усталыми. Привычный мир вокруг них умирал, и они собрались здесь, зажгли жаровню и пили до тех пор, пока не заснули навсегда. Теперь мы хоть знаем, что с ними произошло.

Сид и Глория сделали все что можно для создания шумихи.

Население Земли жаждало новостей о марсианах. Находка комнаты, наполненной древними покойниками, примирила их с отсутствием живых марсиан.

Герой дня Тони Латтимер пожинал плоды своей предусмотрительной дружбы с Глорией. Он без конца выступал по телевидению, принимая передачи с Земли. За один день он стал самым знаменитым археологом в истории.

— Это мне нужно не для себя лично, — повторял он. — Это — величайшее открытие для марсианской археологии. Нужно привлечь к нашему открытию интерес широких кругов, подать все в ярком свете. Селим, вы помните, в каком году лорд Карнарвон и Ховард Картер нашли гробницу Тутанхамона?

— Кажется, в двадцать третьем. Мне тогда было два года, — усмехнулся Селим. — Я как-то до сих пор не могу понять, что дал человечеству расцвет египтологии. Музеи расщедрились и отвели больше места для выставки египетских вещей, а Музейное управление выделило несколько дополнительных витрин. Очевидно, некоторое время было легче и с финансированием раскопок. Не знаю, принесет ли в конечном итоге пользу весь этот ажиотаж.

— Я все же думаю, что один из нас должен вернуться на Землю, когда “Скьяпарелли” выйдет на орбиту, — сказал Латтимер. — Я надеялся, что это будете вы. К вашему голосу прислушаются. Одному из нас просто необходимо вернуться, чтобы рассказать о нашей работе широкой публике, университетам, федеральному правительству. Их нужно ознакомить с нашими достижениями и дальнейшими планами. Нам предстоит огромная работа, и мы не можем допустить, чтобы другие отрасли науки и так называемые практические интересы лишили нас поддержки в общественных и научных кругах. Я считаю, что мне нужно хотя бы на некоторое время поехать и посмотреть, что я смогу предпринять.

Лекции. Организация общества марсианской археологии во главе с Антони Латтимером, доктором философии, единственным кандидатом на пост президента. Ученые степени. Поклонение широкой публики. Высокое положение с внушительными титулами и жалованьем — словом, все удовольствия, которые приносит слава.

Марта потушила сигарету и поднялась с места.

— Я еще должна сверить последние списки вещей, найденных в “Халъвнхулъве” — на биологическом факультете. Завтра я принимаюсь за “Сорнхулъву”, а до этого хочу привести в порядок все материалы, чтобы можно было заняться ими уже более детально.

Именно от этого и хотел уйти Тони Латтимер — от тщательной, кропотливой работы: пусть пехота пробирается по грязи, награды достанутся командованию.

Неделю спустя Марта, почти закончив работу на пятом этаже, завтракала в читальном зале. К ней подошел полковник Пенроуз и спросил, чем она занимается.

— Я как раз думаю о том, сможете ли вы дать мне двух человек на часок, — ответила она. — Мне нужно открыть две двери в центральном зале. Там, судя по плану нижнего этажа, находятся лекторий и библиотека.

— Могу предложить свои услуги. Я стал квалифицированным взломщиком, — он оглядел присутствующих. — Здесь Джеф Майлз. По-моему, он сейчас ничем особенным не занят. Для разнообразия не мешает потрудиться и Сиду Чемберлену. Я надеюсь, что вчетвером мы справимся с вашей дверью.

Он окликнул Чемберлена, который нес поднос с грязной посудой:

— Послушайте, Сид. Вы чем-нибудь заняты в ближайший час?

— Я собирался подняться на четвертый этаж и посмотреть, что там делает Тони.

— Бросьте! Тони выполнил свою норму по марсианам. Пойдемте лучше поможем Марте открыть пару дверей. Вполне вероятно, что мы найдем там целое марсианское кладбище.

Чемберлен пожал плечами.

— Ну что ж, все равно у Тони ничего нового нет, а что за этой заколоченной дверью — еще не известно.

К ним подошел Джеф Майлз, капитан Космической службы, в сопровождении лаборанта, который накануне прибыл с корабля.

— Вам это должно быть интересно, Монт, — сказал он своему спутнику. — Химический и физический факультеты. Пойдемте с нами.

Монт Грантер охотно согласился. Для того он и спустился на ракете, чтобы своими глазами увидеть находки.

Марта допила кофе, докурила сигарету и вышла вместе со всеми в зал. Захватив необходимые инструменты, они сошли на пятый этаж.

Дверь, ведущая в лекторий, была у самого лифта, С нее они и начали. Через десять минут им удалось с помощью специальных инструментов приоткрыть дверь и войти внутрь. Комната оказалась совсем пустой, и, как в большинстве помещений за закрытой дверью, в нее набилось сравнительно мало пыли. Студенты, очевидно, сидели спиной к двери, лицом к низкому помосту. Ни столов, ни кафедры преподавателя в комнате не было. Две стены были покрыты рисунками и надписями. На правой были изображены какие-то концентрические круги. Марта сразу же узнала в них схемы строения атомов. На левой стене они увидели сложную таблицу цифр и слов, расположенных в две колонки.

— Это же атом бора! — сказал Грантер, указывая на правую схему. — Впрочем, не совсем. Они знали об электронном заряде, но изображали ядро в виде одно — в родной массы. Никаких указаний на протоны и нейтроны нет. Держу пари, Марта, когда вы будете переводить их научные труды, вы обнаружите, что они считали атом неделимой частицей. Вот почему вы до сих пор не находили следов использования атомной энергии.

— Это — атом урана, — заметил капитан Майлз.

Сид Чемберлен так и подпрыгнул.

— Вы в этом уверены? — спросил он. — Они были знакомы с атомной энергией! Мы не находили здесь картинок с изображением взрывов водородной бомбы в виде грибов, но ведь это еще ничего не доказывает!..

Марта внимательно рассматривала стены. Эта мгновенная реакция Сида раздражала ее. Услышав слово “уран”, он тут же решил, что здесь не обошлось без атомной энергии.

Пытаясь разобраться в расположении цифр и слов, Марта слышала, как Грантер сказал: “О да, Сид, вы крупный специалист. Но мы узнали о существовании урана задолго до того, как обнаружили его радиоактивные свойства. Уран был открыт на Земле в 1789 году Клапротом”.

Таблица на левой стене показалась Марте знакомой. Она пыталась вызвать в памяти обрывки знаний по физике, вынесенных из школы. Вторая колонка была продолжением первой. В каждой было по сорок шесть пунктов. Следовательно, каждый пункт…

— Может быть, они нарисовали уран, потому что у него самый большой в природе атом, — сказал Пенроуз. — Судя по этой картинке, можно твердо сказать, что они не изобрели Transuranics. Студент подходил к этой таблице и мог указать внешний электрон любого из девяноста двух элементов.

Девяносто два! Так вот что это такое. В таблице на левой стене было девяносто два пункта. Водород стоял под номером один. Теперь она знала, что он называется “Сарфалъсорн”. Гелий шел вторым. Это был “Тирфалъдсорн”.

Марта не помнила, какой элемент по таблице был третьим, но по-марсиански это был “Сарфалъдавас”. Слово сорн могло означать “вещество”, “материя”, но… давас. Она пыталась сообразить, что же может означать это слово. Вдруг она быстро обернулась и схватила за руку Хаберта Пенроуза.

— Посмотрите сюда, — сказала она взволнованно, — и скажите, что вы об этом думаете? Может это быть таблицей элементов?

Все обернулись и посмотрели на стену. Через минуту Морт Грантер заявил:

— Да, но если бы я хоть что-нибудь мог понять в этих каракулях!

Конечно. Ведь он все это время был на корабле.

— Если бы вы могли читать цифры, вам бы это помогло? — спросила его Марта и начала записывать в блокноте арабские цифры и их марсианские начертания — Это — десятичная система, такая же, как у нас, — сказала она.

— Конечно, если это — таблица элементов, то мне нужны только цифры. Большое спасибо, — добавил он, когда Марта вырвала листок и протянула ему.