— Бензин весь вышел, seňor, — ответил хозяин.

— Мать сожгла все, все те письма, что присылал ей отец, его фотографии, извещение Военного Министерства. Все. Она его чересчур любила. Думаю, его смерть ее подкосила. Она старалась избавиться от воспоминаний. Поэтому и уничтожила все, что могло бы о нем напомнить.

— Ваши баки полны, это видно даже отсюда.

— Вроде бы я вас слышу, но с пониманием у меня на сей раз туго.

— Бензин весь вышел.

— Просто я хочу сказать, что она его очень любила.

— Я уплачу вам по десять пезо за галлон.

— Нет. — Эндрюс проговорил это весьма твердо. — Я просто не могу понять, почему вы тогда стопроцентно уверены в том, что ваш отец похоронен именно здесь.

— Gracias, не надо.

— Она сама мне сказала.

— У нас так мало бензина, что мы никуда не сможем добраться. — Уэбб посмотрел на стрелку бензобака. — Осталось меньше четверти галлона. Придется оставить машину здесь и дойти пешком до города. Может, там достанем.

— Когда?

— Я присмотрю за вашей машиной, seňor, — сказал хозяин заправочной станции. — Если вы оставите ключи.

— Когда я подрос. Когда принялся задавать ей вопросы о том, почему у меня нет отца.

— Мы не можем сделать этого! — воскликнула Леонора. — Как же тогда?..

— И вы полагаетесь на детскую память? — Лицо управляющего перекосилось от возмущения.

— У нас нет иного выхода. Или оставить ее здесь, или бросить на шоссе, где ее подберет каждый.

— Она говорила мне об этом не единожды. Видите ли, к тому времени она уже здорово сожалела о том, что сделала. Ей снова хотелось иметь его письма и фотографии. Для нас с ней он стал чем-то вроде легендарной личности. Она повторяла истории о нем, больше похожие на сказки — раз за разом, одними и теми же словами. И заставила меня пообещать, что я запомню все подробности. “Питер, — я как сейчас слышу ее голос. — Питер, хотя твой отец умер, он будет существовать до тех пор, пока мы его помним”.

— Здесь будет лучше, — сказал владелец бензиновой колонки.

Эндрюс постукивал карандашиком по столу.

Они вышли из машины. Теперь они стояли и смотрели на нее.

— Это была хорошая машина, — промолвил Джон Уэбб

3

— Очень хорошая, — сказал владелец бензиновой колонки, протягивая руку за ключами. — Я присмотрю за ней.

— Но, Джон…

— Он, что, считает меня чокнутым? — спросил Хьюстон. Он стоял рядом с “ситроеном” вместе с Дженис. Ветер утих. Тучи исчезли. Сверкало солнце.

Она открыла дверцу машины и стала вытаскивать чемоданы. Через ее плечо он увидел яркие наклейки — целый вихрь цветов и красок на потертой коже чемоданов — следы многих лет путешествий в десятки стран, остановок в дорогих отелях.

— Нет, не считает, — ответила Дженис и с тревогой взглянула на мужа. — Но что бы ты сделал на его месте? Правда ли то, что именно военные все испортили? А, может быть, ты просто перепутал?

Обливаясь потом, она тянула к себе чемоданы. Вдруг он остановил ее. Оба они, тяжело дыша, глядели в открытую дверцу машины на прекрасные дорогие саквояжи, в которых лежали великолепные вещи из шерсти и шелка, ставшие непременной принадлежностью их образа жизни, духи, стоившие сорок долларов за флакон, прекрасные бархатистые прохладные меха и отливающие серебром клюшки для гольфа. Двадцать лет жизни было в каждом из этих чемоданов. Двадцать лет жизни и по меньшей мере четыре десятка ролей, которые их владельцам приходилось играть в Рио,[8] Париже, Риме, Шанхае. Но больше всего, пожалуй, они любили роль богатой и счастливой четы Уэббов, веселых, всегда улыбающихся Уэббов, владеющих редким искусством готовить сложный и капризный коктейль “Сахара”.

— Слушай, говорил же тебе…

— Мы не сможем сами донести их до города, — сказал он. — Мы потом вернемся за ними. Потом.

— Да я-то тебе верю. Тебе нет нужды мне доказывать, какая классная у тебя память. Я ведь знаю, что тебе даже заметок для уроков в классе не нужно. Так что меня убеждать нечего. Если уж убеждать — так это управляющего. Для него ведь факт не является фактом, если он не записан на листе бумаги и дважды не перепроверен. Судя по его настроению, он сделал все, что мог, принимая во внимание сущность твоего заявления.

— Но, Джон…

— То бишь, считает меня придурком.

Он заставил ее умолкнуть. Он повернул ее спиной к машине и подтолкнул в сторону шоссе.

— Нет. Заблуждающимся.

— Мы не можем все бросить здесь, все наши вещи, нашу машину! Послушай, я останусь здесь, подниму окна, запрусь в машине, пока ты не вернешься с бензином!

Хьюстон проехался пятерней по волосам. И в смятении повернулся лицом к угрожающему белому зданию. — Прекрасно. Я так благодарен ему за это. Может быть, я действительно что-то напутал. — Он резко повернулся к жене. — И не потому, что я могу ошибаться. А потому, что может ошибаться моя мать.

Он остановился и посмотрел назад на мужчин, стоявших у сверкающей машины. Глаза мужчин, устремленные на женщину, жадно блестели.

— Ее теперь не спросишь.

— Вот тебе ответ, — сказал он. — Идем.

— Может быть, так оно и есть? спросил он с болью, неохотой и раздражением в голосе. — И так все оставим? На произвол судьбы?

— Разве можно так просто уйти, бросив машину, которая стоит четыре тысячи долларов! — воскликнула она.

— Приедем домой, можем написать в Военное Министерство.

Но он спокойно и решительно вел ее вперед, крепко держа за локоть.

— Но ведь мы уже здесь. И здесь, всего в нескольких шагах отсюда, где-то похоронен мой отец.

— Машина хороша, когда она на ходу. Когда она мертва, она ничего не стоит. А сейчас нам во что бы то ни стало надо идти вперед. Машина не стоит и цента, если в ней нет бензина. Пара сильных выносливых ног стоит ста машин, если умеешь ими пользоваться. Мы только начали освобождаться от лишнего груза. Мы будем выбрасывать балласт за борт до тех пор, пока при нас останется лишь собственная шкура.

— Если ты обнаружишь хоть какое-нибудь свидетельство, то Эндрюс сможет отыскать могилу. Но ведь ты сам недавно сказал: какая, собственно, разница? — Она моргнула, словно да нее только тогда дошел смысл ее слов. — Последняя часть не считается, забудь.

Он отпустил ее локоть. Теперь она шла рядом, стараясь подладиться под его шаг.

Хьюстон уставился на жену.

— Странно. Как странно. Не помню уже, сколько лет я не ходила пешком.

— Для меня, человека средних лет, кое-какая разница все же имеется. Черт побери, конечно же, жизнь не изменится оттого, что я постою у его могилы. Но тому пацану, которому так хотелось иметь отца… Дьявольщина, да что же это со мной такое?

Она смотрела вниз и видела, как мелькает шоссе под ногами, видела джунгли по бокам дороги и рядом с собой быстро шагающего мужа; наконец ритм быстрой ходьбы увлек и ее.

— Ничего. Просто ты крайне сентиментален. И это привлекательная черта.

— Оказывается, многому можно снова научиться, — сказала она наконец.

Хьюстон улыбнулся ей.

Солнце плыло по небосклону. Они долго шли по раскаленному шоссе. Когда он все обдумал, он заговорил.

— Знаешь, что и как и, главное, когда сказать.

— Во всяком случае, хорошо понять самое главное. Вместо того чтобы беспокоиться о тысяче мелких вещей, мы будем думать теперь о самом главном — о нас самих.

— Я обязана это знать. Мы ведь довольно давно женаты.

— Осторожно, машина!.. Нам лучше…

Он поцеловал ее.

Они обернулись, вскрикнули, отскочили. Лежа далеко от обочины дороги, они проводили взглядом машину, промчавшуюся со скоростью семьдесят пять миль в час. В ней пели, смеялись, кричали люди, махая им руками. Машина пронеслась в облаке пыли и исчезла за поворотом, оглашая воздух звуками двойного горна. Он помог ей подняться, и они снова вышли на шоссе.

Снова взглянув на здание, Хьюстон заметил, что из какого-то окна на них пристально смотрят, но не понял, кто именно.

— Ты видел ее?

— Ошибаюсь, но не я, — сказал Пит смазанной тени в окне.

Они смотрели, как медленно оседает пыль.

— Что-что?

— Надеюсь, они догадаются сменить масло и перезарядить аккумулятор, — сказала она. — И налить свежей воды в радиатор, — добавила она и умолкла. — Они пели, не так ли?

— Просто… Проклятая головная боль. Почему бы тебе не повести машину?

Он кивнул. Они стояли и смотрели, как желтоватое пыльное облако оседало на одежду и волосы. Он заметил две блестящие слезинки, скатившиеся по ее щекам, когда она вдруг часто заморгала.

Хьюстон забрался в “ситроен”. Окна открывать не стали. Сиденье нагрелось, воздух был затхлый, пахло каким-то старьем. Решившись все-таки проветрить автомобиль, он почувствовал, как в голове начинает оформляться какая-то мысль.

— Не надо, — сказал он. — В сущности, это — всего лишь машина, мертвая машина.

Хотя он и ощущал спиной могилы, но все-таки оборачиваться не стал. Он был полностью поглощен этой свежей мыслью, никогда раньше не возникавшей у него в голове.

— Я так любила ее.

— Был один француз, — проговорил он.

— Мы всегда привязываемся к тому, к чему не следует.

— Где? Я его не заметила. Ты не хочешь сказать, что я настолько невнимательна?

Они обошли лежавшую на шоссе разбитую бутылку и видели, как испарялось вино, пролившееся на горячий асфальт.

— Нет, не здесь. Один француз. Теперь вспомнил.

* * *

— Вспомнил, что?

Они подходили к окраинам городка, жена впереди, муж сзади, опустив глаза на асфальт, как вдруг лязг металла, пыхтение мотора и бульканье воды в перегретом радиаторе заставили их обернуться. Их догонял старик в полуразвалившемся форде образца 1929 года. Машина была без подножек, сожженная солнцем краска облупилась, но старик со спокойным достоинством восседал за рулем. Его лицо, затененное полями грязной панамы, казалось задумчивым и печальным. Увидев их, он остановил дымящуюся и вздрагивающую машину и открыл заскрипевшую дверцу.

— Француз. Тогда. В тысяча девятьсот сорок четвертом. Мать говорила, что получала от него письма.

— В такое время опасно ходить пешком.

— Благодарим вас, — ответили они.

— Пустяки. — На старике был поношенный пожелтевший от времени белый летний костюм, вокруг старой морщинистой шеи был небрежно повязан узлом засаленный галстук. С изысканным поклоном старик помог женщине устроиться на заднем сиденье.

— А мы, мужчины, впереди, — сказал он мужу. И, когда тот сел рядом, старик тронул машину, оставившую после себя густое облако пара.

— Меня зовут Гарсиа.

Состоялось знакомство, обмен кивками.

— Ваша машина потерпела аварию? Вы идете в город за помощью? — спросил сеньор Гарсиа.

— Да.

— Тогда разрешите мне отвезти вас и механика обратно, — предложил старик.

Они вежливо поблагодарили и отказались. Старик настаивал, но, заметив, что его интерес и забота только смущают их, тактично перевел разговор на другую тему.

Он коснулся рукой небольшой пачки газет, лежавшей у него на коленях.

— Вы читаете газеты? Ну, конечно же, зачем я спрашиваю об этом! Но вы не читаете их так, как я. Не думаю, чтобы вам была известна моя система. Хотя не я сам придумал ее — обстоятельства вынудили меня к этому. Но теперь я знаю, какой чудесной находкой она является. Я читаю газеты недельной давности. Все, кто этого пожелают, могут получать свои газеты из столицы с недельным запозданием. Это позволяет человеку сохранять трезвость мышления. Человек, читая газеты недельной давности, невольно вынужден быть очень осторожным в своих суждениях.

Муж и жена попросили его продолжать.

— Помню, — сказал старик, — как я месяц жил в столице и покупал газеты каждый день. Я чуть с ума не сошел от любви, ненависти, возмущения, отчаяния. Страсти так и клокотали во мне. Я был молод и готов был взрываться по любому поводу. Я верил в то, что видел и что читал. Вы заметили? Когда читаешь газету в тот же день, почему-то веришь всему, что в ней написано. Думаешь: раз это случилось всего час назад, значит, это правда. — Он покачал головой. — Поэтому я приучил себя отходить в сторонку и выжидать, когда газета отстоится, устареет. Здесь, в нашем городке, газетные заголовки меркнут, превращаются в ничто. Газета недельной давности! Вы можете, если хотите, даже плюнуть на нее. Она похожа на женщину, которую вы когда-то любили, а теперь вдруг увидели, что она совсем не та, какой вам казалась. Она даже дурна собой, а душа ее не глубже блюдца с водой.

Он осторожно вел машину, бережно и нежно положив руки на руль, словно на головы любимых внуков.

— Вот я и возвращаюсь домой, чтобы прочесть газеты недельной давности, посмотреть на них со стороны, поиграть с ними. — Одну из них он развернул и держал на колене, время от времени заглядывая в нее. — Как пуст этот лист, словно разум слабоумного ребенка. Пустоту можно заполнить чем угодно. Вот, посмотрите! Эта газета утверждает, что все представители белой расы исчезли с лица земли. Какая глупость писать подобные вещи! И это тогда, когда на свете, возможно, имеются миллионы и миллионы белых мужчин и женщин, которые сейчас спокойно обедают или ужинают. Мир содрогается, рушатся города, люди с воплями бегут из них. Казалось, все погибло! А рядом, в деревушках, люди не понимают, откуда весь этот шум, поскольку они только что прекрасно выспались и с новыми силами встречают день. Аи, аи, как непостоянен и коварен этот мир! А люди не видят этого. Для них либо ночь, либо день. Слухи разносятся быстро. Здесь повсюду, в деревушках, позади и впереди нас, люди готовятся к карнавалу. Белые люди исчезли с лица земли, говорят слухи, а тут я въезжаю в город и у меня в машине их целых двое, живых и невредимых. Надеюсь, вас не обижают мои речи? Если не было бы вас, я разговаривал бы с мотором моего автомобиля. Иногда он возражает мне довольно шумно.

Они подъехали к городу.

— Пожалуйста, — промолвил Джон Уэбб, — будет неразумно, если вас увидят в нашем обществе. Мы сойдем здесь.

Старик неохотно остановил машину.

— Я ценю ваше великодушие. — Он обернулся и посмотрел на красивую женщину.

— Когда я был молод, я был полон самых невероятных замыслов и идей. Я перечитал все книги одного француза. Его звали Жюль Верн. Я вижу, вам знакомо это имя. По ночам мне часто казалось, что я изобретатель. Теперь уже все прошло. Я так ничего и не изобрел. Но я хорошо помню машину, которую хотел изобрести. Она должна была помочь людям понимать друг друга. Она состояла из запахов и красок, в ней был проекционный аппарат, как в кино, а сама она напоминала гроб. Человек ложился в нее и нажимал кнопку, и в течение целого часа вы могли быть эскимосом на льдине или арабом на коне. Вы испытывали все, что испытывал житель Нью-Йорка, вдыхали запахи, которые вдыхал швед, вкушали блюда, которые ел китаец. Машина была вашим вторым я. Вы меня понимаете? Нажимая ее кнопки, вы могли становиться то белым, то желтым, то негром. Вы могли стать даже ребенком или женщиной, если бы вам захотелось позабавиться.

Муж и жена вышли из автомобиля.

— Вы пытались изобрести ее?

— Это было очень давно. Я совсем забыл о ней и только сегодня вспомнил. Сегодня, подумал я, она очень пригодилась бы нам, она очень нужна нам сегодня. Как жаль, что мне не удалось создать ее. Но когда-нибудь это сделают за меня другие.

— Да, когда-нибудь, — промолвил Джон Уэбб.

— Я рад, что побеседовал с вами, — сказал старик. — Да хранит вас бог.

— Adios, seňior Гарсиа, — ответили они.

Машина медленно тронулась в облаке пара. С минуту они провожали ее взглядом. Затем муж молча взял жену за руку.

* * *

Они пешком вошли в небольшой городок Колонию. Они шли мимо маленьких лавчонок, открытой мясной лавки carnéceria, парикмахерской. Люди останавливались и долго глядели им вслед, пока они совсем не исчезали из виду. Каждые несколько секунд рука Уэбба осторожно и незаметно ощупывала револьвер в кобуре под мышкой, касаясь его легонько и бережно, словно нарыва, который с каждой минутой становился все больше и причинял боль.

В мощеном дворике отеля Эспоза было прохладно как в гроте, приютившемся под сенью голубого водопада. Пели птицы в клетках, а шаги отдавались эхом, гулким и звонким, словно короткие выстрелы.

— Помнишь? Мы останавливались здесь несколько лет назад, — сказал Уэбб, помогая жене подняться по ступенькам. Они стояли в тени грота, наслаждаясь его синей прохладой.

— Seňor Эспоза, — промолвил Джон Уэбб, когда навстречу им, щурясь, вышел из-за конторки тучный человек. — Вы помните меня? Я — Джон Уэбб. Пять лет назад мы как-то всю ночь проиграли с вами в карты.

— Конечно, конечно. — Seňor Эспоза отвесил даме поклон и быстро пожал гостям руки. Наступило неловкое молчание.

Уэбб откашлялся.

— Мы в затруднительном положении, seňor. He могли бы мы остановиться в вашем отеле, только на одни сутки?

— Ваши деньги всегда здесь в цене.

— Значит, вы не отказываете нам? Я с удовольствием уплачу вам вперед. Видит бог, нам очень нужен отдых. Но еще больше нам нужен бензин.

Леонора тронула мужа за рукав,

— Разве ты забыл, у нас нет теперь машины.

— Ах, да. — Он на мгновение умолк, а потом, вздохнув, сказал: — Ну что ж. Бог с ним, с бензином. Когда идет ближайший автобус в столицу?

— Я обо всем позабочусь, — сказал seňor Эспоза торопливо. — Сюда, пожалуйста.

Поднимаясь по лестнице, они услышали шум. Бросив взгляд в окно, они увидели свою машину. Она описывала круги по площади, набитая до отказа кричащими и смеющимися людьми, висящими даже на подножках. За машиной бежали дети и собаки.

— Неплохо иметь такую машину, — сказал seňor Эспоза.

* * *

В комнате на третьем этаже Эспоза наполнил три стакана прохладным вином.

— За перемены, — сказал seňor Эспоза.

— Охотно пью, за них.

Они выпили. Seňor Эспоза облизнул губы и вытер их рукавом.

— Нас всегда удивляют и застают врасплох перемены в этом мире. Это безумие, это так неожиданно, говорим мы. Это невероятно. А теперь… Во всяком случае, вы здесь в безопасности. Примите ванну, поужинайте. Я могу предоставить вам комнату только на один день, чтобы отплатить за вашу доброту ко мне пять лет назад.

— А завтра?

— Завтра? Только не вздумайте ехать в столицу на автобусе. На улицах столицы неспокойно. Были убиты несколько североамериканцев. Но это ненадолго. Это пройдет через несколько дней. Но эти несколько дней, пока не улягутся страсти, вы должны быть очень осторожны. Много недобрых людей постараются воспользоваться этими днями, seňor. В эти сорок восемь часов, пользуясь невиданной вспышкой национализма, они постараются оказать свое влияние. Личное тщеславие и патриотизм — мне так трудно теперь отличить их, seňor. Поэтому пока вам надо укрыться где-нибудь. Но где, вот вопрос. Через несколько часов в городе станет известно, что вы здесь. Это может повредить моему отелю. Как знать.

— Мы вас понимаем. Вы очень добры, что согласились сделать для нас хотя бы это.

— Если вам понадобится что-нибудь, позовите меня. — Эспоза допил остаток вина в стакане. — Можете допить всю бутылку, — сказал он.

* * *

Фейерверк начался в девять часов вечера. Сначала взлетела в небо одна ракета, за Ней взвилась и лопнула другая, нарисовав причудливый огненный узор на черном бархате неба. Каждая из следующих одна за другой ракет в конце своего полета, взрываясь, прочерчивала небо красно-белыми штрихами, и казалось, что вверху обрисовываются контуры какого-то величественного и прекрасного собора.

Леонора и Джон Уэбб стояли у открытого окна неосвещенной комнаты, смотрели и прислушивались. По мере того как спускалась ночь, на улицах города становилось все многолюднее; толпы стекались в город со всех концов, по всем дорогам и тропинкам. Взявшись за руки, с песнями и криками, подражая лаю собак, крику петухов, они плясали на площади. Устав, они тут же опускались на плиты тротуаров и, смеясь, подняв головы кверху, следили за огнями фейерверка, бросавшими яркие отсветы на их запрокинутые лица. Глухо заухал и засвистел духовой оркестр.

— Итак, вот к чему мы пришли после многовекового господства, — сказал Джон Уэбб. — Вот что осталось от превосходства белой расы: мы в этой темной комнате отеля, в городишке, расположенном в самом сердце ликующего вражеского стана.

Мозг прояснился. Дальний темный уголок памяти осветился, и воспоминания полезли наружу.

— Надо постараться понять и их тоже.

— И эти письма остались? — спросила Джен.

— Ты думаешь, я не старался с тех самых пор, как помню себя? Отчасти я даже рад, что они счастливы. Видит бог, они долго ждали этого дня. Но я хотел бы знать, надолго ли это. Теперь, когда главный виновник уничтожен, кого будут винить они в своем бесправии, кто будет так же бесспорно виновен и так же легко доступен для расправы, как мы с тобой или человек, который ночевал здесь до нас?

— Не знаю.

— Сомневаюсь. Если она сожгла и более невинные вещи, то должна была и это спалить. Но это не имеет значения. Я помню, что она по их поводу говорила. — Возбуждение и ликование нарастало. — Француз писал, что он лично и люди его страны чувствуют себя в долгу перед солдатами, погибшими за свободу их родины. Каждый житель их деревушки выбрал себе могилу и ухаживает за ней. Они подравнивают травку, смотрят за тем, чтобы на каждой всегда были свежие цветы. Каждый погибший солдат для них все равно, что брат или сын.

— Ведь мы очень подходим для этого. И человек, который жил здесь до нас, тоже очень подходит, он просто сам напрашивается на это. Он откровенно смеялся над их сиестами. Он наотрез отказывался выучить хотя бы слово по-испански. Пусть они учат английский, черт бы их побрал, и говорят наконец на человеческом языке. Он слишком много пил и распутничал с их женщинами. — Он умолк, отпрянул от окна и окинул взглядом комнату.

Джен нахмурилась. Выехав на вершину холма, она все свое внимание сосредоточила на дороге.

Вот эта мебель, думал он. Он ставил свои грязные ботинки на этот диван, прожигал сигаретами дыры в коврах. Темное пятно на обоях — кто знает, как и зачем посадил он его? Поцарапанные ножки стульев, которые он пинал ногами. Это был не его отель, не его комната. Он только временно пользовался всем этим, и все это ровно ничего для него не значило. И этот негодяй хозяином разъезжал по стране последние сто лет — коммивояжер, представитель Торговой палаты. А теперь мы остановились здесь, похожие на него, как родные брат и сестра, а внизу ликуют люди, взявшие реванш. Они еще не знают — а даже если и знают, то не хотят думать об этом, — что они так же бедны и бесправны, как были прежде, и завтра старая машина завертится по-старому.

— И этот француз выбрал могилу моего отца.

Оркестр внизу умолк; на помост вскочил человек и что-то крикнул в толпу. Засверкали мачете, блеснули полуобнаженные смуглые тела.

— Не понимаю, каким образом это может помочь в наших поисках.

Человек на помосте стоял лицом к отелю, и взгляд его был устремлен на темное окно, в глубине которого, прячась от огненных вспышек фейерверка, стояли Джон и Леонора Уэбб.

— Он-то помнит. Помнит могилу. Вот мы его и спросим, где она.

Человек что-то кричал.

— Это в том случае, если он еще жив. А если нет?.. В общем, я не вижу в твоей идее особого смысла. Мы ведь даже не знаем, кто он и как его зовут.

— Что он говорит? — спросила Леонора.

— Я знаю.

Джон Уэбб перевел:

— Но ведь ты не можешь надеяться на то, что я поверю…

— “Теперь это — свободный мир”.

— Пьер. Это его имя. Я именно поэтому и запомнил. Пьер де Сен-Лоран.

Человек крикнул еще громче.

— Это та деревня, в которой мы остановились. Сен-Лоран. Но как тебе удалось запомнить его имя? — Она внимательно посмотрела на мужа.

Джон Уэбб снова перевел:

— Господи, да ведь это же проще простого. Мать мне всегда говорила: “Питер, если возникнет какая-нибудь нужда, запомни, что человека, ухаживающего за могилой твоего отца во Франции, зовут точно так же, как и тебя. ПЬЕР”.

— Он говорит: “Мы теперь свободны!”

Человек приподнялся на носки и сделал руками жест, словно разрывал цепи.

4

— Он говорит: “Теперь никто не владеет нами, никто на свете”.

Деревушка раскинулась по обеим сторонам темной реки. В полдень сонный солнечный свет освещал крыши жилых домов и магазинчиков, и Хьюстону показалось, что он пришел в нормальное состояние и вернулся к обычной жизни. Он улыбался продавщицам цветов, фруктов, старикам, курящим трубки на приступочках своих домов. Если бы не машины, телеграфные столбы и телефонные провода, Пит бы, наверное, решил, что попал в семнадцатый век.

Толпа ответила ему ревом голосов, снова заиграл оркестр, а человек на помосте стоял и смотрел на темное окно отеля, и в глазах его светилась вековая ненависть человечества.

* * *

Джен ехала через старый каменный мост. Под ним лениво качались две лодки. В одной из них сидели мужчина с мальчиком и удили рыбу. Впереди показалась деревенская площадь, на которой высоченные, пышные деревья резко контрастировали со стройным, устремленным ввысь обелиском, посвященным Второй Мировой войне. Пит прошел мимо резвящихся на площади ребятишек прямо к унылой табличке на обелиске — реестру погибших в войну деревенских жителей.

Ночью слышен был шум драки и потасовок, громкие голоса, споры, выстрелы. Джон Уэбб, не смыкавший глаз, слышал, как seňor Эспоза кого-то увещевал тихим, спокойным, но твердым голосом. Затем шум утих, отдалился; последние ракеты взлетели в небо, последние пустые бутылки были разбиты о мостовую.

— Ну, что? — спросила его Джен. Хьюстон только вздохнул. Они подъехали к гостинице, выходящей фасадом на городской парк и реку.

В пять часов утренняя прохлада, постепенно нагреваясь, стала переходить в новый день, В дверь еле слышно постучали.

— Я, конечно, могу прочитать меню, — вздохнул Хьюстон. — И отыскать мужской туалет. Но боюсь, что задавать правильно необходимые вопросы да еще и ответы переводить — не для меня.

— Это я, Эспоза, — произнес голос.

Они прошли ко входу в гостиницу. Много-много лет назад этот дом был феодальным поместьем. А теперь туристы ели и спали там, где в свое время проживала знать, правящая страной.

Джон Уэбб, полураздетый, с окоченевшим от бессонной ночи телом, в нерешительности встал с постели и отпер дверь.

— Европа позволяет видеть вещи по-иному, — заметила Дженис, когда они приехали. — Этот дом был поставлен задолго до создания Американского государства.

— Что за ночь, что за ночь! — промолвил, входя в комнату, Эспоза и с легким смешком покачал головой. — Вы слышали шум? Да? Они хотели войти к вам. Я не пустил.

Войдя в перекрытый балками высоченный холл, они приблизились к стойке портье. Хьюстон, запинаясь, на ломаном французском, спросил управляющего, можно ли здесь нанять переводчика.

— Благодарю вас, — сказала Леонора. Она лежала в постели, отвернувшись лицом к стене.

Мужчина медленно ответил, что мсье должен воспользоваться этой поездкой для того, чтобы улучшить знание языка. А с переводчиком он начнет лениться. “Прошу прощения за дерзость”. И управляющий заулыбался.

— Это все старые друзья, приятели. Я с ними договорился. Они порядком выпили, были в хорошем настроении и согласились подождать. У меня к вам предложение. — Внезапно он смутился и отошел к окну. — Сегодня все встанут поздно. Бодрствуют лишь немногие. Всего несколько человек. Вон, смотрите, они в том конце площади.

Хьюстон расхохотался. Управляющий вздохнул свободнее.

Джон Уэбб посмотрел в окно. Группа темнокожих людей спокойно беседовала о чем-то — о погоде, мировых событиях, солнце, жизни своего городка или, быть может, о том, что не мешало бы выпить.

— Д’аккор. Же сей. Мэ нуа… — Хьюстон замолчал. — Нам необходимо сделать здесь кое-какие важные дела. И мне надо понимать все очень точно. Пресиземен…

— Seňor, испытывали ли вы когда-нибудь чувство голода?

— Ну, тогда совсем другое дело. Если мсье соблаговолит подождать…

— Однажды, в течение одного дня.

— Помираю с голода, — пролепетала Джен.

— Только одного дня! Всегда ли был у вас свой дом и своя машина?

Пит сообщил управляющему, где именно они соблаговолят ждать.

— Да, до вчерашнего дня.

В столовой они сели у окна, выходящего в парк, прямо перед ними стояли огромные деревья. Заказали сухое белое вино, холодного цыпленка и салат.

— Были ли вы когда-нибудь без работы?

— Никогда.

Пит почувствовал, как на него легла чья-то тень. Подняв глаза вверх, он увидел стоящую рядом с их столом женщину.

— Дожили ли ваши братья и сестры до двадцати одного года?

— Все до одного.

— Мистер Хьюстон?

— Даже я, — сказал seňor Эспоза, — даже я иногда ненавижу вас. Ибо у меня не было своего дома. Ибо я голодал. Ибо я отвез своих трех братьев и сестру на кладбище, что на горе за городом. Они все, один за другим, умерли от туберкулеза, как только им исполнилось девять лет.

Ей было лет тридцать, может, чуть меньше, но никак не больше. Высокая, стройная, с длинными, темными волосами; красивые глаза, полные, хорошо очерченные губы, глубокий мягкий голос — все в ней привлекало внимание.

Seňor Эспоза посмотрел на людей на площади.

— Теперь я не голодаю, я не беден, у меня есть своя машина, я жив. Но я один из тысячи. А что сможете вы сказать вот им?

— Управляющий этой гостиницей — мой отец. Он сказал, что вам необходим переводчик.

— Я попытаюсь что-нибудь сказать им.

Ее появление оказалось настолько неожиданным, что несколько секунд Пит не мог сообразить, что она говорит по-английски без малейшего намека на акцент.

— Я давно оставил эти попытки, seňor. Нас, белых, всегда было меньшинство. Я испанец, но я родился здесь. Они приняли меня и примирились со мной.

— Мы никогда не хотели признаться себе в том, что нас меньшинство, — сказал Уэбб, — поэтому нам так страшно поверить этому сейчас.

— Все верно.

— Вы вели себя достойно.

— Разве это так уж важно?

— Тогда, быть может, я смогу быть вам полезной.

— На арене во время боя быков это важно, на войне — тоже, да и в любой другой ситуации, похожей на эту. Вы не жалуетесь, не ищете оправданий. Вы не обратились в бегство и не стали мишенью насмешек и оскорблений. Я считаю, что вы двое держитесь очень хорошо. — Хозяин отеля медленно и устало опустился на стул. — Я пришел, чтобы предложить вам остаться здесь.

— Пожалуйста, садитесь. Хотите вина?

— Мы предпочли бы продолжить наш путь, если это возможно.

— Нет, благодарю. — Садясь, она подоткнула юбку под себя. На ногах у нее были сандали, а тело прикрывал длинный, желтый, с закатанными рукавами свитер. Скрестив руки на колене, она ждала.

Хозяин пожал плечами.

— Это Дженис, — продолжил Хьюстон. — Меня зовут Питер. — Они обменялись рукопожатиями.

— У вас отняли машину, и я не в силах вернуть вам ее обратно. Теперь вам не удастся покинуть город. Оставайтесь и примите мое предложение — работать у меня в отеле.

— Симона, — ответила женщина.

— Не могли бы вы сказать, куда нам лучше всего держать путь?

— У вас превосходный английский.

— Это может продлиться двадцать дней seňor, или двадцать лет. Вы не проживете без денег, без пищи и крова. Подумайте о моем предложении, о работе, которую я могу вам дать.

— Я изучала отельный менеджмент в Беркли. В шестидесятых. Когда начались студенческие беспорядки, вернулась во Францию.

Хозяин поднялся и с удрученным видом направился к двери. Он остановился у стула, на котором висел пиджак Уэбба, и легонько коснулся его рукой.

“Значит, все-таки ошибся, — подумал Хьюстон. — Лет тридцать пять, так оно вернее. А ведь ни за что не скажешь”. Он объяснил, зачем он сюда приехал, но ничего не сказал о том, что произошло на солдатском кладбище.

— Что вы хотите предложить нам? — спросил Уэбб.

— То есть вам бы хотелось отблагодарить этого человека, — сделала вывод и подвела черту под его рассказом Симона. — За то, что он ухаживал за могилой вашего отца.

— Работать у меня на кухне, — ответил хозяин и отвернулся.

— Просто мы очутились здесь. И я подумал, что это минимум того, что я могу сделать. Симона нахмурилась.

Джон Уэбб, сидевший на кровати, ничего не ответил. Его жена не шелохнулась. Тогда senior Эспоза сказал:

— Тридцать семь лет.

— Это все, что я могу для вас сделать. Чего вы еще хотите от меня? Вчера ночью эти люди на площади требовали вас. Вы видели у них в руках мачете? Мне удалось договориться с ними. Вам повезло. Я сказал, что нанял вас на работу в отеле сроком на двадцать лет и теперь вы мои служащие и находитесь под моей защитой.

— Вы сказали им это!

— Понимаю. Он мог давным-давно умереть.

— Seňor, seňor, вы должны благодарить меня за это. Подумайте сами, куда вы пойдете? В джунгли? Через два часа вы погибнете от укусов ядовитых змей. Сможете вы проделать пятьсот миль пешком до столицы, куда вас все разно не пустят? Нет, вы должны примириться с тем, что произошло. Seňor Эспоза открыл дверь в коридор. — Я предлагаю вам честную работу и твердую заработную плату — два пезо в день и харчи. Предпочитаете вы остаться у меня или хотите встретиться в полдень с моими друзьями, которые ждут вас на площади? Решайте.

— Это не самое главное. Если он жив, то отыскать его будет непросто. В этой деревушке очень много людей из старинных семей, последним именем которых является Сен-Лоран. Потомки тех Сен-Лоранов, что когда-то жили здесь. Это все равно, что в Америке искать Смита или Джонса.

Дверь закрылась. Seňor Эспоза ушел.

— Но это Пьер де Сен-Лоран. Это значительно сузит круг поисков.

Уэбб встал и долго смотрел на дверь. Затем подошел к стулу и ощупал кобуру револьвера, прикрытую брошенной поверх пиджака белой рубашкой. Кобура была пуста. Он держал ее в руках и, растерянно моргая, смотрел в ее черную пустоту, а затем перевел взгляд на дверь, за которой скрылся сеньор Эспоза.

Симона поразмыслила.

Он подошел к кровати и сел на нее. Затем он прилег рядом с женой и поцеловал ее. Так лежали они и смотрели, как светлеют в комнате стены и разгорается новый день.

— Пожалуйста, подождите минутку. — Она легко, с аристократической грацией встала и вышла из зала.

* * *

— Очень привлекательна, — проговорила Дженис.

В одиннадцать часов, открыв настежь окна и двери, они начали одеваться. В ванной нашлись мыло, полотенца, бритвенный прибор, одеколон, заботливо приготовленные сеньором Эспозой.

— Серьезно? А я и не заметил.

Джон Уэбб тщательно побрился и оделся. В одиннадцать часов тридцать минут он включил маленький радиоприемник у кровати. Такой приемник обычно легко ловил станции Нью-Йорка, Кливленда или Хюстона. Но теперь он молчал. Джон Уэбб выключил его.

— Глупыш, тебе лучше доесть свой ланч, а не то, смотри, попадешь в переделку.

Возвращаться не к чему, позади ничего нет. Жена неподвижно сидела у двери на стуле, устремив немигающий взгляд в стену.

Он ухмыльнулся. К тому времени, как Симона объявилась вновь, они как раз закончили пить кофе.

— Мы можем остаться здесь и работать, — сказал он. Наконец она сделала какое-то движение.

— Нет, мы не можем. Право, не можем. Ведь ты сам это знаешь.

— Проверила телефонную книгу нашей деревни, — сказала она. — Удивительно, но в ней нет ни единого Сен-Лорана с таким распространенным первым именем. Будь мы в Штатах, можно было бы свериться с местным листом переписи населения. Но у нас в Сен-Лоране такого нет.

— Да, должно быть, не можем.

— Так что же, нам его никак не найти?

— Выхода нет. Мы избалованы, мы испорчены, но мы последовательны в своих поступках.

Казалось, Симона чем-то встревожена.

Он на минуту задумался.

— Так как же? — переспросил Хьюстон.

— Мы можем уйти в джунгли.

— Не думаю, чтобы нам удалось выйти из отеля незамеченными. Ведь мы не собираемся бежать, чтобы за нами устроили погоню, чтобы нас поймали? Это еще больше все осложнит.

— Вполне возможно, что один человек сможет нам помочь.