До меня донесся какой-то словно исполненный страха крик, и я, повернувшись, сквозь застилавшую мне глаза мутную пелену разглядел сидящую на краю стола, прикованную к нему Луму. Она смотрела на меня. В ее глазах застыл ужас.

— Ваше лицо! — воскликнула она. — Что с вашим лицом?

Пошатываясь на нетвердых ногах, я недоуменно уставился на нее.

В зале внезапно воцарилась тишина.

— Нет, — пробормотала она, встряхивая головой. — Ничего. Уже ушло.

— Что случилось? — спросил я.

— Ваше лицо… — едва слышно ответила она.

— Что с ним? — не понял я.

— Нет-нет, ничего, — она опустила глаза, г. — Что с ним такое? — потребовал я ответа.

— На мгновение, — пробормотала она, — я подумала… мне показалось… что это лицо Сурбуса.

Кровь ударила мне в голову.

— А-аа! — завопил я вне себя от ярости и изо всех сил отшвырнул ногой стол, за которым я сидел, сметая с него блюда и кубки с паги. Тура и Ула истерично закричали. Сандра, в ужасе закрыв лицо руками, с диким воплем кинулась прочь, звеня совершенно неуместными в начавшейся панике колокольчиками. Лума, ошейник которой был цепями прикован к ножке перевернутого мной стола, упала вместе с ним на пол, тщетно пытаясь выбраться из-под сыплющихся на нее объедков. Рабыни заметались по залу.

Бешенство клокотало во мне. Я схватил стоящий у подножия кресла мешок с золотом и, высоко подняв его над головой, со всего размаху швырнул его в середину зала, усеивая золотым дождем копошащихся на полу, подбирающих монеты моих приверженцев.

И тут же, круто развернувшись, я нетвердой походкой зашагал из зала.

— Адмирал! — доносились до меня чьи-то крики. — Адмирал!

Я зажал в кулаке висящую у меня на шее золотую медаль с изображением боевого корабля и бегущей вокруг него надписью «Совет капитанов Порт-Кара».

Грохоча сапогами по выложенному паркетом полу, крича от распиравшего меня бешенства, я зашагал к своим покоям.

Из зала, перекрывая звуки начавшейся свалки, доносились испуганные вопли.

Наконец я добрался до своей комнаты и ударом ноги распахнул дверь.

Мидис и Таб отпрянули друг от друга.

Я едва не задохнулся от гнева и дико завопил, брызгая слюной из широко раскрытого рта и пытаясь вытащить из ножен меч.

— Вы хотели доконать меня, — с трудом удалось произнести мне. — Ну что ж, Мидис, готовься к расплате.

— Нет, — вступился Таб. — Это моя вина. Это я заставил ее.

— Нет, нет! — воскликнула Мидис. — Это я, я во всем виновата!

— Пытать, я буду тебя пытать, — бормотал я. — Я посажу тебя на кол! — мне кое-как удалось взять себя в руки. Я повернулся к Табу. — Ты был неплохим человеком, Таб, — сказал я ему, — поэтому тебя пытать я не буду. Защищайся, — указал я ему на меч.

Таб пожал плечами. Он не стал обнажать оружие.

— Вы можете просто убить меня, — сказал он.

— Защищайся! — крикнул я.

— Хорошо, — ответил он и вытащил меч. Мидис, рыдая, бросилась между нами на колени.

— Нет! — причитала она. — Убейте лучше Мидис!

— Я убью тебя прямо у нее на глазах, — бросил я Табу. — А потом подвергну ее пыткам.

— Да, да, убейте Мидис, — рыдала она. — Только дайте ему уйти! Пусть он уйдет!

— Но почему, почему ты это сделала? — закричал я. — Почему?

— Я люблю его, — рыдая, пробормотала она. — Люблю!

Я расхохотался.

— Ты любишь? Ты не можешь любить, — бросил я ей. — Ты ведь Мидис — маленькая, ничтожная, эгоистичная, тщеславная дрянь! Ты не можешь любить никого, кроме себя!

— Я люблю его, — прошептала она. — Люблю.

— А меня ты не любишь? — спросил я.

— Нет, — покачала она головой. — Не люблю.

— Но ведь я дал тебе так много… всего, — я чувствовал, как слезы подступают у меня к глазам. — И разве я не дал тебе самое большое удовольствие?

— Да, — ответила она. — Вы дали мне очень многое.

— А удовольствие? — допытывался я. — Разве ты не получила наивысшего наслаждения?

— Да, — ответила она, — получила.

— Тогда почему? — закричала я.

— Я не люблю вас, — ответила она.

— Нет, ты любишь! — кричал я. — Любишь!

— Нет, — сказала она, — не люблю. И никогда не любила.

Слезы покатились у меня по щекам. Я снова спрятал меч в ножны.

— Забирай ее, — сказал я Табу. — Она твоя.

— Я люблю ее, — сказал он.

— Забирай ее! взорвался я. — И чтоб я тебя больше не видел! Убирайтесь отсюда!

— Мидис, — хрипло пробормотал Таб.

Она бросилась к нему, и он обнял ее за плечи. Так он и оставил мою комнату: обнимая девушку и продолжая сжимать в руке забытый, все еще обнаженный меч.

Я принялся бродить из угла в угол. Затем устало опустился на каменное ложе, устеленное шкурами, и стиснул голову руками.

Сколько я так просидел — не знаю.

Внезапно мое внимание привлек донесшийся с порога комнаты легкий шорох.

Я поднял голову.

В дверях стояла Телима.

Я удивленно посмотрел на нее.

— Ты пришла натирать полы в комнате? — недовольно спросил я.

Она улыбнулась.

— Это было сделано раньше, — ответила она, — чтобы вечером я смогла прислуживать на празднестве.

Мидис больше не принадлежит мне. Она предпочла мне другого. Я потерял ее. Я навсегда потерял ее.

— Мидис, — повторял я, не в силах остановиться. — Мидис!

Затем, несколько успокоившись, я встал на ноги и, вытерев лицо краем туники, долго стоял, борясь со сжимающими горло спазмами, уперев невидящий взгляд в стену. Бесцельно походив по комнате, я опустился на покрывающие каменное ложе шкуры и низко опустил голову.

— Это очень тяжело — любить и не быть любимым, — пробормотал я, обращаясь к Телиме.

— Я знаю, — прошептала она. Я задумчиво посмотрел на нее. Ее волосы были аккуратно расчесаны.

— Ты причесана, — заметил я. Она улыбнулась.

— Одна из кухонных работниц, — ответила она, — нашла сломанный гребень, брошенный Улой.

— И она разрешила тебе его взять, — заметил я.

— Мне пришлось выполнить за нее много работы, — сказала Телима, — чтобы она позволила мне в одну из ночей, которую я сама выберу, воспользоваться им.

— Возможно, эта новая девчонка, — сказал я, — чтобы понравиться этому мальчишке, Фишу, тоже когда-нибудь пожелает им воспользоваться.

Телима улыбнулась.

— Тогда ей тоже придется много работать за ту девушку, — ответила она. Я рассмеялся.

— Иди сюда, — позвал я ее. Она послушно подошла и снова стала передо мной на колени. Я прикоснулся ладонями к ее лицу.

— И это моя гордая Телима, моя прежняя хозяйка, — сказал я, глядя на нее, босую, стоящую передо мной на коленях, в измятой, заляпанной жирными пятнами тунике посудомойки, со стягивающим ей горло стальным рабским ошейником.

— Да, мой убар, — прошептала окр,

— Хозяин, — строго поправил я ее,

— Хозяин, — послушно повторила она. Я стащил с ее руки золотой браслет и внимательно оглядел его.

— И как ты посмела, рабыня, — спросил я, — носить его в моем присутствии?

Она удивленно посмотрела на меня.

— Я хотела сделать тебе приятное, — прошептала она.

Я отшвырнул браслет в сторону.

— Кухонная рабыня, — сказал я. Она низко опустила голову; из глаз у нее закапали слезы. — Ты рассчитываешь добиться моего расположения, — заметил я, — явившись сюда в такую минуту. Она подняла на меня глаза,

— Нет, — покачала она головой.

— Но твой трюк не удался.

Она снова покачала головой.

Я взял ее за ошейник, вынуждая ee смотреть прямо мне в глаза.

— Ты достойна своего ошейника, — продолжал я выговаривать ей.

Ее глаза вспыхнули; в них появилось что-то от прежней Телимы.

— На тебе тоже ошейник! — ответила она.

Я сорвал висевшую у меня на шее широкою алую ленту c золотой медалью, на лицевой стороне которой с раздутыми парусами бежал по волнам отчеканенный корабль, и отшвырнул ее в угол комнаты.

— Ты — дерзкая рабыня! — сказал я. Она не ответила.

— Ты явилась сюда, чтобы еще больше помучить меня!

— Нет, нет! — воскликнула она.

Я поднялся на ноги и толкнул ее на холодный пол.

— Ты хочешь занять место первой девушки! — закричал я.

Она медленно поднялась, продолжая смотреть себе под ноги.

— Нет, — тихо произнесла она, — не для того я пришла сюда в эту ночь.

— Хочешь стать первой девушкой! — кричал я. — Хочешь, я знаю!

Внезапно она подняла на меня горящие злобой глаза.

— Да! — крикнула она. — Хочу! Я хочу стать первой девушкой в этом доме!

Я расхохотался, услышав от нее самой это признание собственной вины.

— Ты, рабыня-посудомойка! Стать первой! — смеялся я. — Я сейчас же отправлю тебя на кухню, где тебя хорошенько угостят плетьми!

Она смотрела на меня со слезами на глазах.

— А кто будет первой девушкой? — спросила она.

— Сандра, конечно, — ответил я.

— Она очень красива, — согласилась Телима.

— Может быть, ты видела ее танец? — поинтересовался я.

— Да, — ответила Телима, — она очень, очень красивая.

— Ты умеешь так танцевать? — спросил я.

— Нет, — жалобно улыбнулась она.

— Сандра, кажется, действительно старается во всем мне угодить, — заметил я. — Она хочет мне понравиться.

Телима заглянула мне в лицо.

— Я тоже стараюсь тебе понравиться, — прошептала она.

Я рассмеялся над ней, над гордой Телимой, подвергающей себя таким унижениям.

— Ты прекрасно научилась пользоваться всеми хитрыми уловками рабыни, — заметил я. Она уронила голову на грудь.

— Неужели на кухне тебе так не нравится? — продолжал я издеваться.

Сквозь пелену слез на глазах она обожгла меня гневным взглядом.

Я отвернулся.

— Можешь возвращаться на кухню, — бросил я ей.

Через секунду я почувствовал, что она собирается уходить.

— Подожди! — окликнул я ее, и она, остановившись у самой двери, обернулась.

И тут у меня вырвались слова, пришедшие, казалось, откуда-то из самых глубин моего сердца, из тех глубин, о существовании которых я даже не подозревал. Ни разу с тех пор, когда я стоял перед Хо-Хаком на ренсовом острове связанный, на коленях, подобные столь мучительные слова не всплывали в моем сознании.

— Я так несчастен, — сказал я. — И так одинок.

У нее снова потекли слезы по щекам.

— Я тоже одинока, — прошептала она.

Мы медленно, словно невольно, подошли друг к другу и протянули руки. Наши ладони соприкоснулись. И тут слова, вместе со слезами, потекли сами собой, и мы заговорили разом, перебивая один другого.

— Я люблю тебя, — пробормотал я.

— И я люблю тебя, мой убар, — воскликнула она. — Я так давно тебя люблю!

Глава шестнадцатая. ТЕМНОЙ НОЧЬЮ В ПОРТ-КАРЕ

Я держал в руках милое, любящее существо без стягивающего ее горло ошейника.

— Убар мой, — прошептала Тешима.

— Хозяин, — поправил я ее.

Она укоризненно отшатнулась от меня.

— Неужели тебе не хотелось бы быть моим убаром, а не хозяином?

— Хотелось бы, — ответил я, глядя ей в лицо.

— Ты и тот и другой сразу, — сказала она, снова осыпая меня поцелуями.

— Убара моя, — бормотал я.

— Да, — шептала она, — я твоя убара и твоя рабыня.

— Но ошейника на тебе, кстати, нет, — заметил я.

— Это хозяин снял его, чтобы ему удобнее было покрывать поцелуями мою шею.

Я кивнул, соглашаясь, и крепко прижал ее к себе. Она вскрикнула.

— Что-то не так?

— Все в порядке, — рассмеялась она.

Я провел рукой у неe по спине и ощутил под ладонью покрытые корочкой следы от плети кухoнного мастера.

— Несколько часов назад я доставила неудовольствие своему хозяину, — напомнила она, — и меня наказали плетьми.

— Ну, извини, — пробормотал я, не найдя ничего более умного. Она рассмеялась.

— Убар мой, ты иногда бываешь таким глупым, — призналась она. — Я ушла без разрешения, и меня за это, конечно, наказали. Так что все правильно.

По-своему она была права, но логика ее меня удивляла.

— Я довольно часто заслуживаю наказания, — поведала она, — но далеко не всегда его получаю. — Она снова рассмеялась.

Нет, она, конечно, горианка до глубины души. Во мне хотя бы частично продолжал жить землянин. Я крепче прижал к себе Телиму. И ведь никогда, никогда, твердил я себе, ты не сможешь даже всерьез рассматривать вопрос об отправке этой женщины на Землю. Это будет равнoсильно ее убийству. В этой запруженной толпами людей пустыне, с их лицемерным эгоизмoм и бессмысленной жестокостью, она мгновенно зачахнет, завянет, как редкий, прекрасный болотный цветок, вырванный с корнем и втиснутый среди безжизненных камней.

— Ты все еще расстроен, мой убар? — спросила она.

— Нет, — ответил я, целуя ее.

Она ласково провела ладонью у меня по щеке.

— Не будь таким грустным, — попросила она. Я огляделся и нашел золотой браслет. Поднял его и снова надел ей на руку.

Она вскочила на ноги, приминая лежащие на полу шкуры, и вскинула вверх левую руку.

— Я убара! — воскликнула она. — Убара!

— Обычно, — заметил я, — на убарах надето еще хоть что-нибудь кроме браслета.

— Даже в постели? — удивилась она.

— Ну, этого я не знаю, — решил я не уточнять эти тонкости.

— Я тоже, — призналась она и тут же, окинув меня лукавым взглядом, поспешила утешить: — Ничего, я спрошу об этом новую девушку на кухне.

— Все ясно: ты просто распутная девка, — с грустью констатировал я, потянувшись к ее лодыжке.

Она поспешно отступила назад и подбоченилась, царственно попирая брошенные на пол меха.

— Как смеешь ты, раб, обращаться с подобными словами к своей убаре? — высокомерным тоном вопрошала она.

— Это я — раб?

— А кто же?

Я бросился отыскивать снятый с нее ошейник.

— Нет, нет! — кричала она, смеясь и утопая в мехах. — Не нужно! Я нащупал ошейник.

— Ты никогда на меня его не наденешь! — закричала она и умчалась от меня.

Я, естественно, тут же решил нацепить на нее ошейник и кинулся вдогонку.

Она, хохоча, носилась по комнате, увертываясь от меня, но в конце концов я все же загнал ее в угол и, прижимая к стене своим телом, защелкнул на ней ошейник. Затем поднял ее на руки, отнес на середину комнаты и снова бросил на шкуры.

Она дернула за ошейник, словно хотела сорвать его с себя, и раздраженно посмотрела на меня.

Я сжал ее запястья.

— Тебе никогда меня не приручить, — процедила она сквозь зубы. Я поцеловал ее.

— Хотя, может, когда-нибудь тебе это и удастся.

Я заглушил ее слова следующим поцелуем.

— Наверное, даже очень скоро, — призналась она, а после очередного поцелуя добавила: — Мне даже страшно, как быстро я сдаюсь.

Притворившись, будто смех мой приводит ее в ярость, она вдруг начала отчаянно сопротивляться.

— Но сейчас тебе меня не взять, — бормотала она.

Я усмехнулся и дал ей возможность самой довести себя до изнеможения, а затем стал осторожно, едва касаясь, трогать ее напряженно извивающееся тело ладонями, губами, покрывать его поцелуями под аккомпанемент ее стонов и сдавленных криков, неторопливо подводя ее к высшему пику наслаждения. И за секунду до этого мгновения, почувствовав ее доведенное до предела мучительное ожидание и готовность выплеснуть наружу переполняющую ее радость и томление, я снял с нее ошейник, чтобы она могла встретить этот момент свободной женщиной.

— Я люблю тебя, — наконец нашла в себе силы пробормотать она.

— Я тоже люблю тебя, Телима.

— Но иногда ты должен любить меня как простую рабыню, — не удержалась она от рекомендаций.

— Все тебе не так, — посетовал я.

— Просто каждой женщине нужно, чтобы иногда ее любили как убару, — тоном мудрой наставницы продолжала инструктировать меня Телима, — а иногда как рабыню.

Я тут же начал воплощать в жизнь только что приобретенные мной знания.

Потом мы долго лежали в объятиях друг друга.

— Убар мой, — обратилась ко мне Телима.

— Да?

— Почему на празднестве, когда пел слепой певец, ты плакал?

— Просто так, — ответил я, — без причины. Мы лежали на шкурах рядом, обнявшись и глядя в потолок.

— Когда-то, несколько лет назад, — вспоминала она, — я уже слышала песню о Тэрле Бристольском.

— На болотах?

— Да, певцы иногда посещают и ренсовые острова. Но я слышала песню о Тэрле Бристольском и раньше, еще когда была рабыней в Порт-Каре, в доме моего тогдашнего хозяина.

Телима всегда была немногословной, вспоминая о времени, когда была рабыней. Я знал, что она ненавидела своего бывшего хозяина, что ей удалось убежать, и чувствовал, что рабство оставило в ее душе глубокий, мучительный след. На болотах я имел несчастье на себе испытать частицу продолжавшей тлеть в ее сердце ненависти. Рана, нанесенная ей прежним владельцем, очевидно, оказалась так глубока, что породила в ней ответное желание поиздеваться над любым другим мужчиной, подвергнуть его унизительным оскорблениям, что делало для нее месть еще более сладкой.

Странная она женщина.

Интересно, откуда все же у нее этот золотой браслет? И что самое странное: она, девушка из Богом забытой ренсоводческой общины, оказалась грамотной, сумела прочесть надпись на ошейнике, когда я его на нее надевал.

Но я снова не заговорил с ней об этих вещах, а наоборот, стал прислушиваться к ее словам.

— Еще девчонкой, на ренсовом острове, и потом, рабыней в клетке моего хозяина, я часто по ночам лежала без сна и думала об этих песнях и о героях, о которых в них говорится.

Я отыскал ее руку.

— Чаще всего я размышляю о Тэрле Бристольском.

Я продолжал молчать.

— Как ты думаешь, такой человек где-то есть? — спросила она.

— Нет, — ответил я.

— А раньше разве он не мог существовать?

Она перекатилась на живот и заглянула мне в лицо. Я все еще лежал на спине, уставившись в потолок.

— В песнях — мог, — сказал я. — Такие люди могут встречаться только в песнях.

— А в жизни разве героев не бывает? — рассмеялась она.

— В жизни — не бывает, — ответил я. Она подавленно замолчала.

— В жизни есть только человеческие существа, жалкие и ничтожные, — добавил я.

Долгое время я тоже молчал, остановив на потолке свой невидящий взгляд.

— Человеческие существа слабы, — наконец, словно откуда-то издалека, донесся мой собственный голос. — Они жадны и эгоистичны, тщеславны и самолюбивы. Они злобны и завистливы, уродливы и достойны лишь презрения, — я посмотрел на нее. — Они продажны и жестоки. Нет, таких героев, как Тэрл Бристольский, на свете нет.

— На свете есть только золото и меч, — рассмеялась она.

— И тела женщин, — добавил я.

— И песни.

— Да, и песни.

Она положила голову мне на плечо.

Мы начали уплывать куда-то в темноту, в тишину и спокойствие.

Вдруг я различил где-то вдалеке глухие, едва слышные удары большого гонга. Вслед за ними, несмотря на столь ранний час, в доме послышался какой-то шум. Шаги людей по коридорам, их громкие разговоры.

Я стряхнул с себя остатки сна, сел на постели и стал натягивать на себя одежду.

Кто-то бежал по коридору, приближаясь к моей комнате.

— Меч, — сказал я Телиме.

Она вскочила на ноги и принесла меч, лежавший у стены, куда я отшвырнул его несколько часов назад, когда чуть было не убил ее.

Я вложил меч в ножны и надел их на пояс. Шаги были совсем рядом, и через секунду в дверь комнаты постучали.

— Капитан! — услышал я голос Турнока.

— Войди, — разрешил я.

Он ворвался в комнату и остановился у порога, с горящими бешенством глазами, в которых отражался отсвет принесенного им факела, и с растрепанными, торчащими во все стороны волосами.

— Вернулись патрульные корабли, — срывающимся голосом сообщил он. — Объединенная флотилия Тироса и Коса в часе отсюда!

— Подготовьте мои корабли к отплытию, — приказал я.

— На это нет времени! — воскликнул он. — Капитаны разбегаются! Все, кто может, спешат оставить Порт-Кар!

Я хмуро посмотрел на него.

— Бегите, капитан! — крикнул он. — Бегите!

— Ты можешь идти, Турнок, — сказал я.

Он смущенно взглянул на меня, нерешительно потоптался у порога и, вздохнув, вышел из комнаты. Я услышал, как где-то на пути у него испуганно вскрикнула женщина.

— Забирай свои корабли и людей, которые еще с тобой остались, — помогая мне собираться, бормотала Телима. — Погрузи в них свои сокровища и беги отсюда, мой убар.

Я окинул ее внимательным взглядом; она была сейчас очень красива.

— Беги! — воскликнула она. — Пусть Порт-Кар умрет!

Я подобрал с полу медаль на широкой алой ленте, с отчеканенным на ее лицевой части боевым кораблем в окружении надписи «Совет капитанов Порт-Кара», и положил его в свой кошель.

— Беги, не теряй времени! — сказала Телима. — Пусть Порт-Кар сгорит! Пусть он умрет!

— Ты очень красива сейчас, — сказал я ей.

— Пусть он умрет! — она разрыдалась.

Шагая по коридору, я еще слышал ее рыдания.

У меня было странное ощущение, будто я наблюдаю за собой со стороны.

Я точно знал, что именно буду делать, и понятия не имел, почему я это делаю.

В центральном зале, где еще недавно пир стоял горой, я неожиданно для себя застал своих офицеров.

По-моему, они были в полном составе.

Я посмотрел на их лица: широкоплечего, громадного Турнока, быстрого, всегда спокойного Клинтуса, опытного гребного мастера и многих других. Большинство из этих людей были отъявленными головорезами, грабителями и убийцами. Что же заставило их собраться в этом зале?

Боковая дверь открылась, и в комнату быстро вошел Таб.

— Прошу прощения, капитан, — извинился он. — Я занимался проверкой кораблей.

Мы обменялись оценивающими взглядами. Я улыбнулся.

— Я счастлив, что под моим началом служат люди столь усердные и старательные, — сказал я.

— К вашим услугам, капитан, — ответил он.

— А я как раз отдаю Турноку приказы подготовить корабли к выходу в море, — заметил я.

— Ваши приказы выполняются еще до того, как вы их отдаете, — расплылся в улыбке Турнок, демонстрируя дырку во рту вместо правого верхнего зуба.

— Что будем делать? — спросил один из моих капитанов.

Что им можно было сказать? Если объединенная флотилия Тироса и Коса действительно находится на подступах к Порт-Кару, тогда нам не оставалось ничего, кроме как спасаться бегством или принимать бой. Хотя ни к тому, ни к другому мы не были по-настоящему готовы. Даже если бы я сразу по возвращении в город пустил на это все сокровища, добытые мной во время последнего плавания, мы к настоящему времени не сумели бы подготовить флотилию, способную сравниться по мощи с той, что, очевидно, надвигалась сейчас на нас.

— Какова, по-твоему, численность флотилии Тироса и Коса? — спросил я Таба.

— Четыре тысячи судов, — без колебаний ответил он.

— И сколько из них боевых кораблей?

— Все.

Его предположение вполне согласовывалось с докладами моих агентов. Согласно полученным мной сообщениям, флотилия должна была состоять из четырех тысяч двухсот кораблей, две тысячи пятьсот из которых принадлежат Косу и тысяча семьсот — Тиросу. При этом тысяча пятьсот из них являются галерами тяжелого класса, две тысячи — среднего класса и семьсот — легкого.

Я усмехнулся.

Обо всем, кажется, смогли проинформировать меня агенты, вот только дата выхода вражеской флотилии в море осталась им неизвестной. И все же я не мог их в этом обвинить. Едва ли кто широко афиширует подобные вещи. К тому же корабли могут быть снаряжены и готовы к отправке в очень короткие сроки, особенно если все необходимое, включая экипажи судов, находятся под рукой. Мы с членами Совета, по-видимому, ошиблись в определении урона, который мы нанесли Тиросу и Косу захватом их кораблей с сокровищами, и того, каким образом это повлияет на развитие их военных планов. Мы не предполагали, что они начнут боевые действия еще до наступления весны, а то и лета. Сейчас, в се\'кара, уже не сезон, чтобы спускать на воду корабли. Большинство переходов, за исключением, конечно, плаваний на круглых судах, делаются, как правило, начиная с конца весны и до начала осени. В се\'кара, тем более в конце месяца, море очень неспокойно. Да, наши противники захватили нас совершенно не подготовленными. Сейчас их нападение было особенно опасным. В том, как нанесен был этот дерзкий, самоуверенный удар, чувствовалась рука не Луриуса, убара Коса, а Чембара из Кастры, убара Тироса, этого Морского Слина.

Я восхищался этим человеком. Это настоящий капитан.

— Что будем делать, капитан? — снова спросил офицер.

— У вас есть какие-нибудь предложения? — усмехнувшись, повернулся я к нему.

— По-моему, у нас только один выход, — удивленно начал он, — погрузить на борт ваши сокровища и рабов, благо корабли уже наготове, и скорее удирать отсюда. Мы вполне сильны и сумеем захватить себе какой-нибудь небольшой остров на севере. Там вы сможете стать нашим убаром, а мы — вашими людьми.

— Многие из капитанов давно лелеют эту мечту, — заметил второй офицер, — и готовы хоть сейчас осесть где-нибудь на северных островах.

— Или на южных, — подхватил стоящий рядом с ним.