— А мне… мне хотелось бы… Впрочем, не важно! — Он вздохнул. — Я только могу сказать, Эллери, что, если мой взломщик потерпит неудачу, наше дело пропало.
— Да провались все взломщики в преисподнюю! — воскликнул Эллери. — Какое дело пану до бед простых смертных? Я практически уже написал свою следующую книгу, отец.
— Опять выкрал идею из реальной жизни, негодник? Если ты использовал для сюжета дело Филда, мне очень хотелось бы прочитать твои заключительные главы.
— Бедный папочка! — усмехнулся Эллери. — Не принимай жизнь всерьез. Ну не повезло — что с того? Монте Филд так и так яйца выеденного не стоил.
— Дело не в этом, — сказал инспектор. — Я терпеть не могу признавать себя побежденным… Какое переплетение мотивов и махинаций! Такой твердый орешек мне попался впервые. Голова так и гудит — того и гляди, кондрашка хватит. Я знаю, КТО убийца, я знаю, ПОЧЕМУ он убил, я даже знаю, КАК он убил! Ну и что с того? — Он помолчал и стал набивать в ноздри табак. — Да ничего! Никакого просвета!
— Да, дела, — проговорил Эллери. — Однако люди находили выход и из более трудных ситуаций… А я так мечтаю об одном: искупаться в этом аркадском ручье!
— И заработать воспаление легких, — сварливо сказал его отец. — Пообещай мне, молодой человек, что не будешь спать на сырой земле и все такое. Не хватает мне только заниматься твоими похоронами…
Эллери вгляделся в отца. В мерцающем свете камина инспектор вдруг показался ему непривычно старым. Подспудная боль смягчила обычную жесткость прорезанного глубокими морщинами лица. Рука, которой инспектор провел по волосам, выглядела пугающе хрупкой.
Эллери встал, постоял секунду в нерешительности, покраснел и вдруг нагнулся и похлопал отца по плечу.
— Выше голову, отец, — тихо сказал он. — Я не могу нарушить уговор с Шовином… Все будет хорошо, можешь мне поверить. Я бы остался, если бы это хоть как-то могло тебе помочь… Но мое присутствие ничего не изменит. Теперь все в твоих руках, отец, — и лучше тебя с этим делом никто не справится.
Ричард Квин смотрел на сына непривычно ласковым взглядом. Эллери круто повернулся.
— Ну ладно, — сказал он, словно отбросив сомнения. — Пойду собираться, а то не успею завтра на ранний поезд.
И он ушел в спальню. Джуна, который сидел поджав ноги в своем углу, быстро поднялся и подошел к инспектору. Сев на пол у него в ногах, он положил голову ему на колени. Тишину нарушало лишь потрескивание дров в камине и шаги Эллери в соседней комнате.
Ричард Квин чувствовал страшное утомление. Его худое бледное лицо тускло отсвечивало в красноватом свете камина. Он ласково положил руку на голову Джуны.
— Не вздумай стать полицейским, когда вырастешь, Джуна, — проговорил он.
Джуна повернул голову и серьезно посмотрел на хозяина.
— Я стану тем же, что и вы, — объявил он.
В этот момент зазвонил телефон. Инспектор вскочил на ноги, схватил трубку и проговорил задохнувшись:
— Квин слушает. Ну что?
Разговор был недолгим. Положив трубку, инспектор пошел в спальню. Он остановился в дверях и устало оперся спиной о косяк. Эллери поднял глаза от чемодана и бросился к отцу.
— Что случилось, отец? — воскликнул он.
Инспектор слабо улыбнулся:
— Просто я немного устал, сынок. Звонил наш взломщик…
— Ну и?..
— Он ничего не нашел.
Эллери взял отца за руку и отвел к креслу, стоявшему возле кровати. Инспектор тяжело сел. В глазах его была безнадежная усталость.
— Что поделаешь, Эллери. Исчезла последняя улика, которую можно было бы предъявить суду. Что у нас осталось? Вполне вразумительные дедукции — и больше ничего. Любой адвокат сделает из нашего дела окрошку… Ну да ладно! Мы еще не сказали своего последнего слова, — грозно добавил он, вставая с кресла, и с возродившейся энергией похлопал Эллери по спине. — Ложись спать, сынок. Тебе завтра рано вставать. А я посижу, подумаю.
Часть четвертая
Глава 19
В которой инспектор Квин собирает поскребыши свидетельских показаний
Всем, в том числе окружному прокурору Сэмпсону, было очевидно, что инспектор Квин находится не в своей тарелке. Он был раздражителен, резок и совершенно невыносим. Он нетерпеливо ходил взад и вперед по кабинету директора Римского театра Луи Панзера, кусая губы и бормоча что-то себе под нос. Он, казалось, совершенно не замечал присутствия Сэмпсона, Панзера и третьего лица, которое раньше никогда не допускалось в эту святую святых театра и которое сидело тихо, как мышь, в одном из больших кресел Панзера, наблюдая за происходящим расширенными глазами. Это был Джуна, которому была оказана неслыханная честь сопровождать своего патрона во время его очередного налета на Римский театр.
Инспектор Квин и в самом деле был в прескверном расположении духа. За время своей карьеры в полиции он многократно сталкивался с, казалось бы, неразрешимыми проблемами и, как правило, успешно их разрешал. Поэтому поведение инспектора было вдвойне непонятно Сэмпсону, который знал его уже много лет и никогда не видел в таком взвинченном состоянии.
Но дурное настроение инспектора объяснялось вовсе не тем, что расследование убийства Филда топталось на месте. Сидевший в углу с открытым ртом маленький живчик Джуна был единственным свидетелем метаний инспектора по кабинету, который мог бы объяснить их причину. Наделенный проницательностью уличного мальчишки, наблюдательный от природы и знакомый с темпераментом Квина, к которому он был нежно привязан, Джуна знал, что его патрон нервничает в основном из-за отсутствия Эллери. В 7.45 утра Эллери сел в поезд и уехал из Нью-Йорка. Отец мрачно проводил его на вокзал. В последнюю минуту Эллери передумал и объявил, что не поедет в Мэн, а останется в Нью-Йорке с отцом до завершения расследования. Но старик и слышать об этом не хотел. Зная Эллери, он понимал, как тот предвкушал свой первый за год отдых на природе. Как ни жаждал он постоянного присутствия сына, он не мог лишить его так давно задуманной поездки.
Посему он отказался от предложения сына остаться и буквально затолкал его на площадку поезда, хлопнув на прощание по плечу и с трудом изобразив на лице улыбку. Уже из движущегося поезда Эллери крикнул:
— Я про тебя не забуду, папа! Жди писем!
И теперь, безжалостно вытаптывая ворс ковра в кабинете Панзера, инспектор изнывал от отсутствия сына. Его голова отказывалась варить, его мышцы расслабились, у него болел живот и потускнели глаза. Он чувствовал себя не в ладу со всем миром и даже не пытался скрыть свое раздражение.
— Сколько можно ждать, Панзер? — недовольно спросил он директора театра. — Когда, наконец, уберутся эти чертовы зрители?
— Минутку, инспектор, еще минутку, — ответил тот.
Окружной прокурор, еще не полностью оправившийся от простуды, шмыгнул носом. Джуна завороженно взирал на своего бога.
В дверь тихонько постучали. Все повернули головы. В комнату заглянул заведующий службой информации Гарри Нейлсон.
— Можно я пойду с вами, инспектор? — жизнерадостно спросил он. — Я присутствовал при завязке этой истории, и если ожидается развязка, то мне хотелось бы присутствовать и при ней, разумеется, если вы не возражаете.
Инспектор бросил на него мрачный взгляд из-под лохматых бровей. Он стоял в позе Наполеона и всем своим обликом выражал недовольство происходящим. Сэмпсон смотрел на него с удивлением: инспектор был не похож на самого себя.
— Чего уж: одним больше, одним меньше, — рыкнул инспектор. — Все равно толпа собралась.
Нейлсон слегка покраснел и шагнул было назад. Но инспектор бросил на него подобревший взгляд.
— Садись, Нейлсон, — сказал он. — Не обращай внимания на старого брюзгу. У меня просто разыгрались нервы. Ты мне как раз можешь понадобиться.
— Спасибо, что допустили меня в круг избранных. А что вы наметили — нечто вроде испанской инквизиции?
— Вроде того. Впрочем… поглядим.
Тут открылась дверь, и в комнату ступил сержант Вели. В руке у него был листок бумаги, который он вручил инспектору.
— Все в сборе, сэр, — сказал он.
— А зрители ушли?
— Да, сэр. Уборщицам я велел спуститься в фойе и не приступать к работе, пока мы не закончим. Кассиры ушли домой, капельдинеры и билетеры тоже. Актеры за кулисами — наверно, переодеваются.
— Отлично. Пошли, джентльмены.
Инспектор решительно зашагал из кабинета. За ним поспешил Джуна, который за весь вечер ни разу не открыл рта и лишь беззвучно ахал от восторга при каждом распоряжении инспектора, который, с усмешкой подумал Сэмпсон, ничего примечательного пока не совершил. За Джуной последовали Панзер, Сэмпсон и Нейлсон. Последним вышел Вели.
Зрительный зал опять был огромен и безлюден. Пустые ряды кресел навевали уныние. Все люстры и лампы были включены, и их холодный свет проникал во все углы партера.
Инспектор и его свита направились к левому сектору партера, где, как оказалось, их ждала группа людей. Инспектор прошел между рядами кресел и встал спиной к ложам, повернувшись лицом к этой группе. Сидевшие в партере люди были размещены весьма странно: примерно в двенадцати рядах были заняты лишь два крайних кресла вдоль левого прохода. Здесь располагались те самые зрители, которые занимали эти места во время рокового спектакля и которых инспектор лично допросил после обнаружения трупа. В кресле, которое занимал Филд, и окружающих его семи креслах, которые во время спектакля оставались пустыми, сидели Вильям Пьюзак, Эстер Яблоу, Мадж О\'Коннел, Джесс Линч и Пастор Джонни. У последнего был обеспокоенный вид, он бросал по сторонам настороженные взгляды и что-то шептал Мадж, прикрывая рот пожелтевшими от никотина пальцами.
Инспектор поднял руку, и все затихли. Сэмпсон, у которого ярко горевшие люстры, пустынный зрительный зал и опущенный занавес создали впечатление, что все это подготовленные инспектором декорации для драматического разоблачения, с интересом ждал развития событий. Панзер и Нейлсон тоже были напряженно сосредоточенны. Джуна не сводил глаз с инспектора.
— Дамы и господа, — начал Квин, глядя на собравшихся. — Я собрал вас здесь с определенной целью и не собираюсь задерживать дольше, чем это будет необходимо. Но что необходимо и что нет, буду решать я. Если я не получу правдивых ответов на свои вопросы, то не распущу вас по домам, пока не почувствую, что вы сообщили мне все, что знаете. Надеюсь, вы меня поняли.
Он замолчал и обвел присутствующих сердитым взглядом. Сидевшие в партере свидетели беспокойно зашевелились, начали было переговариваться, но тут же замолчали.
— Вечером в понедельник, — ледяным тоном продолжал инспектор, — вы присутствовали на спектакле в этом театре и, за исключением некоторых служащих театра и иных лиц, сидящих в заднем ряду, занимали те места, где сидите сейчас.
Свидетели заерзали в своих креслах, словно сиденья накалились под ними как сковородки.
— Представьте себе, что сегодня понедельник. Вспомните тот вечер и все, что тогда случилось. Под «всем» я имею в виду все действия окружающих, какими бы маловажными они ни казались, все, что вам запомнилось…
К тому времени, когда инспектор закончил свое вступление, в зрительный зал вошли несколько человек. Сэмпсон шепотом с ними поздоровался. Это были уже успевшие переодеться Ева Эллис, Хильда Орандж, Стивен Барри, Джемс Пил и еще двое или трое участвовавших в спектакле актеров. Пил прошептал Сэмпсону, что они только что вышли из своих уборных и зашли в зал, услышав там голоса.
— Квин тут устроил нечто вроде военного совета, — прошептал в ответ Сэмпсон.
— Как вы думаете, инспектор не будет возражать, чтобы мы послушали, о чем пойдет речь? — тихо спросил Барри и с опаской посмотрел на инспектора, который замолчал и уставился на вновь прибывших холодным взглядом.
— Да вряд ли… — начал Сэмпсон.
Но тут Ева сказала «Ш-ш-ш!», и все замолчали.
— Так вот, — сказал инспектор, дождавшись, пока все замолчат, — я вам обрисовал ситуацию. Помните, что вы сейчас сидите в театре в понедельник вечером. Начался второй акт, и в зрительном зале темно. На сцене идет стрельба, раздаются крики, и вы увлеченно наблюдаете за развитием событий… Так вот, заметил ли кто-нибудь из вас, особенно кто-нибудь из тех, кто сидел вдоль прохода, что-нибудь необычное или подозрительное в поведении людей, сидящих в непосредственной близости от вас?
Он замолчал, ожидая ответа. Все с недоумением переглядывались, качали головами. Никто не сказал ни слова.
— Напрягите память, — убеждал их инспектор. — Вы, конечно, помните, что в понедельник вечером я прошел вдоль рядов и всем вам задавал одни и те же вопросы. Разумеется, я не хочу, чтобы вы сейчас мне лгали, и не надеюсь, что вас осенит озарение, раз оно не осенило вас в понедельник. Но я в очень трудном положении. Здесь убили человека, а мы, честно говоря, понятия не имеем, кто это сделал. Такого сложного дела у нас никогда не было. И вот, оказавшись в полном тупике, — я вам все говорю как на духу и жду от вас того же самого, — мы решили обратиться к вам — единственным зрителям, которые пять дней тому назад могли заметить в непосредственной близости от себя что-то из ряда вон выходящее. Я по опыту знаю, что в ситуации стресса человек может забыть какую-нибудь мелкую подробность, а через несколько часов или дней она вдруг всплывает у него в памяти. Мне хочется верить, что нечто в этом роде случится и с вами…
Слова инспектора сняли с его аудитории нервное напряжение. Люди стали возбужденно перешептываться; одни качали головами, другие яростно о чем-то спорили вполголоса. Инспектор терпеливо ждал.
— У кого есть что сказать, поднимите руку.
В воздух робко поднялась белая женская рука.
— Слушаю вас, мадам, — сказал инспектор. — Вы припомнили что-то необычное?
На ноги смущенно поднялась пожилая дама с морщинистым, как печеное яблоко, лицом и заговорила тонким голосом:
— Не знаю, сочтете ли вы это важным, сэр, но я помню, что во время второго акта некая женщина — по-моему, женщина — прошла вперед, а через несколько секунд вернулась назад.
— Да? Это интересно, мадам. А когда это было?
— Точно времени я не помню, — пропищала старуха, — но примерно минут через десять после начала акта.
— Так… А как она выглядела, вы не помните? Молодая или пожилая? Во что была одета?
Старуха замешкалась:
— Нет, не помню. Я не обратила…
Тут с последнего ряда раздался звонкий голос. Все повернули голову.
— Хватит об этом, инспектор! — крикнула вскочившая на ноги Мадж О\'Коннел. — Это я шла по проходу. Еще до того, как… ну, вы знаете!
Она дерзко подмигнула инспектору. Все изумленно ахнули. Старуха непонимающим взглядом поглядела на билетершу и села.
— Ясно, — сказал инспектор. — Еще кто-нибудь что-нибудь вспомнил?
Все молчали. Понимая, что некоторые, может быть, не решаются высказывать свои подозрения прилюдно, инспектор пошел по рядам, задавая вопросы тихим голосом. Обойдя всех, он вернулся на свое место.
— Видимо, мне придется вас отпустить, леди и джентльмены. Большое спасибо за содействие. Вы можете идти!
Последняя фраза прозвучала как щелчок бича. Свидетели огорошенно посмотрели на него и встали. Тихо переговариваясь, надели пальто и шляпы и под зорким взглядом Вели потянулись к выходу. Хильда Орандж, стоявшая в группе актеров, вздохнула.
— Жалко смотреть на бедного инспектора, — прошептала она своим коллегам. — Он так разочарован. Ну, пошли!
Актеры и актрисы тоже направились к дверям.
Квин отправился вверх по проходу и остановился перед немногими свидетелями, которые остались. Они, по-видимому, почувствовали, что он весь кипит, и сжались на своих креслах. Но у инспектора вдруг произошла столь характерная для него смена настроения. Он сел, закинул руки на спинки соседних кресел и окинул взглядом Мадж О\'Коннел, Пастора Джонни и остальных.
— Ну ладно, любезные, — вполне добродушно сказал он. — А ты что скажешь, Пастор? Ты свободный человек, тебе не надо больше остерегаться шелковых осложнений, и ты можешь высказываться, как всякий добропорядочный гражданин. Могу я надеяться на твою помощь?
— Нет! — буркнул гангстер. — Я вам сказал все, что знаю. Больше мне сказать нечего.
— Ясно… Знаешь, Пастор, а нас очень интересует, что у тебя были за делишки с Филдом.
Гангстер ошеломленно вскинул голову.
— Да-да, нам хотелось бы знать, что у тебя с ним были за шуры-муры. Вот так-то. Пастор! — вдруг рявкнул инспектор. — Так кто убил Монте Филда? Кому он досадил? Если знаешь — выкладывай!
— Ну что вы, инспектор, — заскулил Пастор. — Опять вы на меня наезжаете! Откуда мне знать? Филд был тот еще прохиндей! Он про своих врагов не болтал. Откуда мне знать, кто имел на него зуб? Мне он ничего плохого не сделал, даже раза два выручил, — не краснея, признался он. — Но что он будет в понедельник в театре, я ведать не ведал.
Инспектор повернулся к Мадж.
— Ну а ты что скажешь, О\'Коннел? — спросил он. — Мой сын мистер Квин говорит, ты призналась ему, что в понедельник заперла выходы. А мне ты про это ничего не сказала. Так что ты знаешь?
Девушка хладнокровно встретила его взгляд:
— Я уже говорила вам, инспектор, что ничего не знаю.
— А вы, Вильям Пьюзак? Вы тоже ничего нового не вспомнили?
Пьюзак поежился.
— Кое-что вспомнил, инспектор, когда прочитал про убийство в газетах, — пробормотал он. — Хотел вам сказать. Вспомнил, что, когда я наклонился над мистером Филдом, мне в нос ударил запах виски. Не помню, говорил ли я вам об этом.
— Спасибо, — сухо сказал инспектор, вставая. — Очень полезное сообщение. Вы все свободны.
Продавец лимонада Джесс Линч разочарованно посмотрел на инспектора:
— А со мной вы разве не хотите поговорить?
— А, да. Поставщик освежительного напитка… — улыбнулся инспектор. — И что ты хочешь мне сказать, Джесс?
— Дело в том, что, прежде чем Филд подошел ко мне и потребовал имбирного эля, он что-то подобрал на земле. Какую-то сверкающую штуку — я хорошенько не рассмотрел. И положил себе в карман.
Он торжествующе оглядел остальных, словно ожидая аплодисментов. Инспектор поглядел на него с интересом:
— А на что был похож этот сверкающий предмет, Джесс? Это не мог быть револьвер?
— Револьвер? Вряд ли, — с сомнением ответил Джесс. — Он был вроде как квадратный…
— А женская сумочка? — перебил его инспектор.
Лицо Джесса озарила улыбка.
— Вот-вот! — воскликнул он. — Это сумочка, наверно, и была. Украшенная цветными камешками.
Квин вздохнул.
— Молодец, Линч, — сказал он. — Можешь идти домой.
Гангстер, билетерша, Пьюзак со своей подружкой и Джесс молча встали и вышли. Вели проводил их до парадной двери.
Подождав, пока они все уйдут, Сэмпсон отвел инспектора в сторону.
— Я смотрю, Квин, дела вроде идут неважно?
— Генри, мой мальчик, — улыбнулся инспектор, — мы, можно сказать, свихнули мозги на этом деле. Да еще время поджимает… Как бы мне хотелось…
Но он не сказал, чего бы ему хотелось. Крепко взяв за руку Джуну, он пожелал спокойной ночи Панзеру, Нейлсону, Вели и окружному прокурору и ушел из театра.
Когда инспектор отпер дверь в свою квартиру, Джуна поспешно подобрал с пола желтый конверт. Его явно подсунули в щель под дверью. Джуна замахал конвертом перед лицом инспектора.
— Это от мистера Эллери, провалиться мне на этом месте! — воскликнул он. — Я знал, что он не забудет!
Радостно оскалившись и помахивая телеграммой, он, как никогда, был похож на обезьянку.
Инспектор выхватил у него конверт и, не снимая пальто и шляпы, включил в гостиной свет. В конверте оказалась полоска бумаги с текстом телеграммы.
Джуна был прав: телеграмма была от Эллери.
«Доехал благополучно. Шовин в восторге. Рыбы полно. Кажется, я решил твою проблему. Советую последовать примеру выдающихся личностей: Рабле, Чосера, Шекспира и Драйдена, которые советовали выдавать вынужденные действия за добровольные. Почему бы тебе тоже не заняться шантажом? Не шпыняй Джуну понапрасну. Твой Эллери».
Инспектор изумленно смотрел на безобидный клочок бумаги, и его лицо расцвело озарением.
Он схватил Джуну за руку, нахлобучил на его лохматую голову шапку и потянул за собой.
— Ну, сорванец! — с ликованием воскликнул он. — Пошли за угол и отметим это событие парой стаканчиков крем-соды.
Глава 20
В которой мистер Майклс пишет сочинение
Инспектор Квин бодрой поступью вошел в свой крошечный кабинет и сбросил пальто на стул. Впервые за истекшую неделю он был похож на себя.
Было утро понедельника. Он потер руки, замурлыкал «Тротуары Нью-Йорка», бухнулся в кресло и быстро просмотрел накопившиеся на столе рапорты и почту. Примерно полчаса он звонил по телефону и отдавал устные распоряжения своим подчиненным. Потом взглянул на бумаги, которые принесла ему стенографистка, и, наконец, нажал одну из кнопок на столе.
В дверь тут же вошел Вели.
— Привет, Томас! — дружелюбно сказал инспектор. — Ну и как ты себя чувствуешь в этот благодатный осенний денек?
Вели позволил себе улыбку.
— Неплохо, инспектор. А вы? В субботу вы как будто были не в духе.
Инспектор хохотнул.
— Это — дело прошлое, Томас. Мы с Джуной вчера были в зоопарке и отлично провели четыре часа в обществе братьев наших меньших.
— Этот ваш пострел, наверно, чувствовал себя в своей стихии, — проворчал Вели, — особенно среди обезьян.
— Ну-ну, Томас, — укоризненно сказал инспектор, — насчет Джуны ты заблуждаешься. Голова у него варит очень даже неплохо. Поверь моим словам: из него получится великий детектив.
— Из Джуны? — Вели серьезно кивнул. — Наверно, вы правы, инспектор. Я за этого мальчишку дам свою правую лапу. Ну и какая у нас сегодня программа, сэр?
— Дел у нас сегодня очень много, Томас, — загадочно ответил инспектор. — Ты нашел Майклса, как я тебя просил?
— Само собой, инспектор. Он целый час ждал меня на улице. Пришел рано утром вместе с Пигготтом, который все эти дни ходил за ним по пятам. Как же ему это надоело!
— Я всегда говорил, что только дурак идет работать в полицию, — с усмешкой сказал Квин. — Тащи тельца на заклание.
Вели вышел и через минуту появился с Майклсом. Тот был в темном костюме, весь его облик выражал беспокойство.
— Так вот, Томас, — сказал инспектор, указав Майклсу на стул у своего стола. — Запри дверь с той стороны и не пускай сюда никого, даже начальника управления. Понятно?
Вели потушил в глазах искру любопытства, сказал «о\'кей» и ушел. Через матовое стекло двери можно было смутно рассмотреть расположившуюся за ней массивную фигуру.
Через полчаса шеф позвал Вели. Тот отпер дверь и увидел на столе перед инспектором дешевый конверт. Он был не запечатан, из него торчал листок бумаги. Майклс стоял перед столом. Он был бледен и комкал в руках шляпу. Зоркий взгляд Вели заметил чернильное пятно на пальцах левой руки Майклса.
— Позаботься о мистере Майклсе, Томас, — нежным голосом сказал инспектор. — Развлекай его. Сегодня, например… ну, хотя бы сходи с ним в кино. Во всяком случае, обращайся с ним по-хорошему и жди, пока я с тобой не свяжусь. Никакого общения с посторонними, Майклс! Понятно? — строгим голосом сказал он камердинеру Филда. — Иди туда, куда тебя поведет сержант, и никаких мне штучек!
— Вы же знаете, что я с вами ловчить не стану… — угрюмо пробурчал Майклс. — И зачем вы только…
— Предосторожность, Майклс, элементарная предосторожность, — с улыбкой ответил инспектор. — Идите, ребята, развлекайтесь.
Майклс и Вели ушли. Квин покачался на задних ножках кресла, задумчиво взял лежавший перед ним конверт, вынул из него листок бумаги и с улыбкой прочитал написанный на нем текст, в котором не было ни даты, ни обращения.
«Пишущий эти строки — Чарльз Майклс. По-моему, вы меня знаете. В течение двух лет я служил у Монте Филда.
Не буду ходить вокруг да около. В прошлый понедельник вы убили Филда в Римском театре. В воскресенье Филд сказал мне, что в понедельник у него назначено с вами свидание в театре. Об этом знал я один.
Кроме того, я знаю, почему вы его убили. Вы хотели завладеть документами, которые он прятал в шляпе. Но вы не знаете, что украденные вами документы — не оригиналы. Чтобы это доказать, я вкладываю в конверт листок из показаний Нелли Джонсон, которые находятся в архиве Филда. Если вы не уничтожили документы, которые нашли в шляпе Филда, сравните их с этим листком. Вы убедитесь, что я не пытаюсь взять вас на пушку. Остальные подлинные документы надежно спрятаны, и вы их никогда не найдете. Могу вам сообщить, что и полицейские ищут их высунув языки. Как бы вам понравилось, если бы я принес их инспектору Квину?
Я могу продать вам эти документы за двадцать пять тысяч долларов. Вам надо будет принести эту сумму в условленное место, и тогда я передам вам документы. Мне нужны деньги, а вам нужны документы и мое молчание.
Давайте встретимся завтра в двенадцать часов ночи на седьмой скамейке по правой стороне асфальтированной аллеи в Центральном парке, той, что начинается в северо-восточном углу на пересечении Пятьдесят девятой улицы и Пятой авеню. На мне будет серое пальто и серая фетровая шляпа. Скажете мне пароль: «Документы».
Никаким другим способом вы бумагами не завладеете. И не ищите меня до назначенного часа. Если вы не явитесь на свидание, я буду знать, что мне делать».
Слова в письме теснились неровными рядами. Внизу стояла загогулина, изображавшая «Чарльз Майклс».
Инспектор вздохнул, лизнул и запечатал конверт и долго глядел на имя и адрес, написанные на нем тем же почерком. Потом неспешно приклеил марку.
Нажал другую кнопку, и появился детектив Риттер.
— Доброе утро, инспектор.
— Доброе утро, Риттер. — Инспектор как бы взвесил письмо в руке. — Чем ты сейчас занят?
— Да ничем особенно, инспектор. Помогал до субботы инспектору Вели, но сегодня утром никаких заданий по делу Филда не получал.
— Тогда получай задание. — Инспектор улыбнулся и протянул ему конверт. Риттер взял его с недоумевающим видом. — Иди на угол Сто сорок девятой улицы и Третьей авеню и брось это письмо в ближайший почтовый ящик.
Риттер поскреб в голове, поглядел на шефа и, наконец, вышел, сунув письмо в карман.
Инспектор опять стал качаться на задних ножках кресла, сунул в нос понюшку табаку и с удовлетворением чихнул.
Глава 21
В которой инспектор Квин задерживает преступника…
Во вторник, 2 октября, ровно в половине двенадцатого ночи высокий человек в черной фетровой шляпе и черном пальто с поднятым воротником вышел из вестибюля небольшой гостиницы на Пятьдесят третьей улице, недалеко от ее пересечения с Седьмой авеню, и быстро пошел по направлению к Центральному парку.
Дойдя до Пятьдесят девятой улицы, он повернул на восток и пошел по пустынной дороге к Пятой авеню. У входа в Центральный парк со стороны Пятой авеню он остановился в тени большой угловой тумбы и прислонился к ней в небрежной позе. Достал сигарету, и пламя спички осветило его лицо. Это было слегка исчерченное морщинами лицо пожилого человека. Над верхней губой нависли усы с проседью. Под шляпой виднелись седые волосы. Затем спичка погасла.
Он неподвижно стоял у бетонной тумбы, засунув руки в карманы пальто и попыхивая сигаретой. Внимательный наблюдатель заметил бы, что руки этого человека слегка дрожат и что его нога в черном ботинке нервно постукивает по тротуару.
Когда сигарета догорела, он бросил ее и взглянул на часы. Было 11.50. Он чертыхнулся и прошел через ворота в парк.
По мере его удаления от освещенной площади мощеная дорожка становилась темнее. Поколебавшись, словно не решив еще, что делать дальше, он огляделся, подумал секунду, затем подошел к первой скамейке и тяжело на нее опустился — как человек, уставший за день и решивший отдохнуть четверть часика в тишине и темноте парка.
Постепенно его голова медленно склонилась на грудь, и он весь расслабился, видимо задремывая.
Шли минуты. Никто не прошел мимо сидевшего на скамье человека в черном. Со стороны Пятой авеню слышалось рычание автомобильных моторов. Время от времени раздавался резкий свисток регулировщика. В ветвях деревьев шелестел ветер. Из чернеющей глубины парка послышался девичий смех — негромкий и далекий, но удивительно отчетливый. Время шло. Человек впадал в глубокий сон.
Однако, когда колокола окрестных церквей пробили двенадцать, он выпрямился, подождал секунду и решительно встал на ноги.
Но назад к воротам он не пошел, а направился в глубину парка. От сонливости не осталось и следа. Он как будто считал скамейки: вторая, третья, четвертая, пятая. Тут он остановился, разглядев вдали на скамейке неподвижную серую фигуру.
Человек в черном медленно пошел вперед: шестая, седьмая… Не остановившись, он пошел дальше: восьмая, девятая, десятая. Тут он резко развернулся и пошел назад. Его походка стала более целеустремленной. Дойдя до седьмой скамейки, он остановился как вкопанный. Вдруг, словно решившись, он пересек аллею, подошел к скамейке, где смутно маячила серая фигура, и сел рядом с ней. Фигура издала неопределенное восклицание и подвинулась, чтобы дать ему место.
Оба молчали. Через некоторое время человек в черном сунул руку в карман и вытащил пачку сигарет. Он зажег спичку и не гасил ее, разглядывая сидящего рядом с ним человека, пока кончик сигареты не загорелся красноватым цветом. Но за эти несколько мгновений он рассмотрел не так уж много: человек был закутан шарфом и его шляпа, как и у него самого, была низко надвинута на лоб. Спичка погасла, и они опять остались в темноте.
Человек в черном словно принял решение. Он наклонился вперед, тронул соседа за колено и тихо произнес одно слово:
— Документы!
Тот немедленно ожил, подвинулся, смерил человека в черном взглядом и удовлетворенно хмыкнул. Затем отодвинулся и полез правой рукой в карман. Сосед с интересом смотрел на него. Человек в сером выдернул правую руку из кармана.
И тут сделал нечто неожиданное. Напружинившись, он вскочил со скамейки и прыгнул назад. В то же время он вытянул руку по направлению к застывшему на скамейке человеку в черном. Отблеск фонаря на металлической поверхности не оставлял сомнений: в руке у него был револьвер.
Человек в черном хрипло вскрикнул и с кошачьим проворством вскочил на ноги. Молниеносным движением он тоже сунул руку в карман и, не обращая внимания на направленный на него револьвер, бросился вперед.
Одновременно тишина и полумрак пустынного, казалось бы, парка взорвалась криками. Поднялось настоящее столпотворение. Из кустов позади скамейки выскочили люди с револьверами в руках. Еще несколько вооруженных людей бежали к двоим мужчинам с противоположной стороны аллеи. И наконец, с обоих концов аллеи — от входа в парк и из его черной глубины — появились размахивающие револьверами полицейские. Все эти люди подбежали к скамейке примерно в одно и то же время.
Человек, который выхватил из кармана револьвер и отпрыгнул от скамейки, не стал ждать прибытия подкреплений. Когда человек в черном сунул руку в карман, человек в сером старательно прицелился и выстрелил. Грохот выстрела прокатился по парку. Оранжевое пламя метнулось в сторону человека в черном. Он пошатнулся и схватился за плечо. В следующую секунду у него подкосились ноги, и он упал на мощеную дорожку. Его рука так и осталась у него в кармане.
Но лавина человеческих тел не дала ему совершить задуманное. Его прижали к земле, и он не смог вытащить руку из кармана. Тут раздался голос инспектора:
— Осторожнее, ребята: следите за его руками.
Инспектор Ричард Квин ввинтился в группу тяжело дышащих полицейских и остановился, глядя на извивающегося на земле под тяжестью блюстителей порядка человека в черном.
— Вынь его руку из кармана, Вели, — только осторожнее. Крепче ее держи, крепче! А то не успеешь оглянуться, как он всадит в тебя нож.
Сержант Томас Вели, который держал руку человека в черном, вытащил ее из кармана, несмотря на бешеное сопротивление поверженного. Но в руке ничего не было: человек в последнюю минуту расслабил мышцы. Двое полицейских как клещами схватили его руку, а Вели полез было в карман. Но инспектор остановил его резким окриком и сам нагнулся над бьющимся на земле человеком.
С чрезвычайной осторожностью, словно от этого зависела сама его жизнь, он сунул руку в карман человека в черном и, нащупав там что-то, поднял обнаруженный им предмет к свету.
Это был шприц. Его содержимое поблескивало в свете далеких фонарей.
Светлана Полякова
Инспектор Квин улыбнулся, глядя на раненого человека, и сдернул с него черную шляпу.
— Загримировался, значит, — сказал он.
Храни меня, любовь
Он оторвал с верхней губы человека седые усы и провел рукой по его морщинистому лицу. Под рукой возникло пятно размазанного грима.
— Так-так, — тихо сказал инспектор, глядя в бешено сверкающие глаза. — Рад с вами встретиться, мистер Стивен Барри. А также с вашим другом мистером Тетраэтилсвинцом.
«И убегала, словно лань от охотника…»
Лиза закрыла глаза. Она снова думала стихами, отвлекаясь от реальности. Черт знает что творится с нормальными женщинами в период беременности…
Глава 22
Раньше с ней это частенько случалось — особенно в юности. Она вдруг начинала думать стихами и даже говорила иногда стихами, сплетая из обычных и обыденных слов тонкие кружева. Но потом она справилась с этой напастью. Она ведь взрослая. Она серьезный человек.
…и подводит итоги
«Я же следователь», — напомнила она себе. Но то, что происходило с ней сейчас, говорило ей совсем другое. Ты, Лиза Панкратова, женщина… И ты беременная женщина. И тебя тошнит…
Инспектор Квин сидел за письменным столом у себя дома и прилежно писал на узком листке бумаги.
Лиза судорожно сглотнула, стараясь не показывать вида, и подошла ближе к страшной находке.
Было утро среды, солнечные лучи лились в окно, и снизу негромко доносились звуки оживленной жизни Восемьдесят седьмой улицы. Инспектор был в халате и домашних туфлях. Джуна убирал со стола после завтрака.
Пожилой мужчина с маленькой собакой — терьер, определила Лиза, стараясь смотреть именно на эту самую собачку, а не на груду тряпья, там, в листьях опавших… Опять стихи, досадливо поморщилась она, пытаясь улыбаться собаке. Собака посмотрела удивленно, осторожно вильнула хвостом и покосилась на груду, листьями опавшими… Тьфу, снова…
Ричард Квин написал:
«Листья опавшие…»
Лиза почувствовала снова приступ тошноты, потом тошнота сменилась злостью на саму себя, потом Лиза подумала, что все-таки ее будущий ребенок сильно изменяет ее, Лизины, привычки, и мысли, и самую ее сущность. Потом — про зарождающуюся внутри нее теплую жизнь подумала, и тут же взгляд вновь упал на «груду тряпья», еще недавно бывшую телом человеческим, наполненным теплой этой жизнью…
«Дорогой сын.
Я уже послал тебе вчера телеграмму с сообщением, что дело Филда закрыто. Мы ловко поймали Стивена Барри, использовав имя и почерк Майклса. Я очень доволен собой: план был психологически безупречен. Оказавшись в отчаянном положении, Барри, как и многие другие преступники, решил, что может спасти себя при помощи второго убийства.
Ей стало страшно, и она поспешила отвернуться, инстинктивно прикрывая ладонью живот.
Не хочется писать о том, как я устал и как угнетен душевно, что так часто сопутствует охоте за преступником. Мне грустно думать, что эта очаровательная девушка Фрэнсис предстанет перед миром как невеста убийцы… Что делать, Эл, в этом мире мало справедливости и еще меньше милосердия. И конечно, я в какой-то мере отвечаю за выпавший на ее долю позор… Однако сам Айвз-Поуп, который позвонил мне, узнав о разоблачении Барри, ни в чем меня не упрекал. Надо полагать, что я все же оказал услугу ему и Фрэнсис. Мы…»
«Ой, маленький, ты не смотри сюда, — сказала она своему ребенку. — Насмотришься с такой мамашей, рождаться не захочешь… Лучше вот на собачку посмотри… Гляди, какая собачка… Со-ба-а-ачечка…»
Терьер, угадав Лизины мысли, тявкнул, а до этого внимательно наблюдал за Лизой, точно читал ее мысли и подслушивал безмолвные ее разговоры с ребенком.
— Мы с Абрикосом и не поняли сначала, думали, это бомж, — рассказывал мужчина. — Холода ведь начались, сейчас замерзать будут… Абрикос вдруг туда побежал и лаять начал… Знаете, так, словно заплакал…
В дверь позвонили, и Джуна, поспешно вытерев руки кухонным полотенцем, побежал открывать. В квартиру вошли окружной прокурор Сэмпсон и Тимоти Кронин. Оба были радостно возбуждены, и оба заговорили вместе. Квин встал, прикрыв письмо пресс-папье.
«Собаку зовут Абрикос, — отметила про себя Лиза. — Странно…»
— Привет, старина! — воскликнул Сэмпсон, протягивая вперед обе руки. — Поздравляю! Ты видел утренние газеты?
Собака была черной. Никакого сходства с абрикосом.
— Слава Колумбу! — с ухмылкой сказал Кронин, показывая Квину газету, на первой странице которой крупным шрифтом сообщалось о поимке Стивена Барри. Также здесь была фотография инспектора, которую сопровождала восторженная статья, озаглавленная «Новые лавры для Квина».
Лиза кивала, слушала, записывала, наблюдала…
Но все эти славословия произвели на инспектора очень слабое впечатление. Он предложил посетителям сесть, приказал Джуне сварить кофе и повел речь о предполагаемых изменениях в одном из отделов уголовной полиции города. Казалось, дело Филда интересовало его меньше всего.
А женщина там, в опавших листьях, слегка припорошенных первым снегом, не реагировала на происходящее.
— Что это с тобой? — проворчал Сэмпсон. — Вместо того чтобы ходить гоголем, ты делаешь вид, словно не попал в яблочко, а угодил в молоко.
Лежала и улыбалась небу.
— Дело не в этом, — вздохнул инспектор. — Просто, когда рядом нет Эллери, я как-то не могу ничему радоваться. Ну какой черт погнал его в эти леса?
«Ничего теперь не надо вам», — услужливо подсказал Лизе внутренний голос. Она недовольно поморщилась, вздохнула и посмотрела в ясное, морозное небо. Интересно, где теперь ее душа? В небе — или в безднах адовых?
Его гости засмеялись. Джуна подал кофе, и на какое-то время, разжевывая булочку, инспектор забыл про свои горести. Закурив сигарету, Кронин заметил:
И почему у Лизы в голове рождаются такие вопросы? Почему ее это волнует?
— Лично я пришел только затем, чтобы вас поздравить, инспектор. Однако кое-что в этом деле мне не совсем понятно. Я знаю о том, как шло расследование, только со слов Сэмпсона.
Она снова опустила глаза, стараясь все-таки поменьше глядеть на… опавшие листья, слегка припорошенные снегом. Судорожно глотнула воздуха, точно надеясь, что воздух поможет ей не думать о факте. О женщине, похожей на опавшие листья… Лиза совсем не хотела смотреть в ее сторону.
Нет, она уже привыкла к смерти, но последнее время — не могла… Может быть, из-за того, что зарождавшаяся в ней жизнь не хотела с этим смириться.
— Я и сам неважно об этом осведомлен, — сказал окружной прокурор. — Почему бы тебе не рассказать нам, как все было?
Со смертью вообще, и особенно — с насильственной смертью.
Инспектор Квин грустно улыбнулся:
«Лань, — подумала она, глядя в серое небо. — Господи, почему Ты ей не помог? Почему Ты не укрыл эту лань от охотника?»
— Чтобы сохранить лицо, мне придется представить расследование так, будто я проделал всю главную работу. На самом деле мы почти целиком обязаны Эллери. Вот уж у него котелок варит отлично, ничего не скажешь.
И на секунду ей показалось, что небо, как в песне у БГ, стало ближе… Как будто ей хотели дать ответ на этот вопрос. Но она не готова была этого понять и принять… Пока еще была не готова…
Сэмпсон и Кронин приготовились слушать. Инспектор достал табакерку. Джуна устроился, навострив уши, на своем привычном месте в углу.
— Рассказывая об убийстве Филда, я не раз буду вспоминать Бенджамина Моргана, который в этом деле был самой невинной жертвой. И прошу тебя, Генри, держать в секрете то, что я о нем расскажу. Я не хочу навредить ему ни в профессиональном, ни в житейском плане. Тим уже обещал мне держать язык за зубами…
Оба слушателя кивнули.
ГЛАВА 1
— Мне не нужно вам объяснять, что, расследуя преступление, мы первым делом стараемся обнаружить мотив. Зная причину преступления, следователь может значительно сузить круг подозреваемых. В нашем случае мотив долго оставался неясным. Были некоторые основания подозревать шантаж, но точных подтверждений показаний Моргана мы не смогли найти. Филд уже несколько лет шантажировал Моргана, и об этой стороне его деятельности вы ничего не знали, хотя и были в курсе его прочих деяний. Так что Филда могли убить для того, чтобы положить конец вымогательствам. Но с тем же успехом его мог убить из мести какой-нибудь преступник, которого Филд отправил за решетку. Или член преступной организации, к которой он принадлежал. У Филда было много врагов и, конечно, не меньше друзей, которые оставались друзьями лишь потому, что Филд держал их в кулаке. Людей, которые имели причины хотеть его смерти, было предостаточно. Так что в тот понедельник в театре мы не задумывались о мотиве: у нас было слишком много других проблем. Но если причиной убийства являлся шантаж, как мы с Эллери в конце концов решили, то у Филда должны были храниться документы, которыми он держал в струне свои жертвы. И посмотреть на эти документы для нас было очень полезно. Мы знали, что у Филда имелись письма и копии чеков Моргана. А Кронин к тому же настаивал, что должны существовать и бумаги, доказывающие связь Филда с преступным миром. Вот мы и искали эти бумаги — вещественные доказательства, которые прояснили бы мотивацию преступления.
«Это только кажется, что все кончено и ты никогда не изменишься…»
Кроме того, Эллери был заинтригован большим количеством книг по анализу почерков, которые мы нашли в квартире и конторе Филда. Мы решили, что человек, который, несомненно, шантажировал Моргана, а скорее всего, и других и который к тому же интересовался наукой о почерках, мог подделывать документы. Если это было так, то Филд, наверно, имел привычку подделывать документы, которые давали ему основание для шантажа. Цель при этом была одна: продать жертве копии, а оригиналы оставить себе и впоследствии использовать их снова. Все эти фокусы он, безусловно, перенял у своих дружков из преступного мира. Впоследствии мы установили, что наше предположение соответствовало истине. К тому времени мы уже окончательно приняли гипотезу шантажа как мотива убийства. Между тем не забывайте, что это нам ничего не давало, поскольку жертвой шантажа мог быть любой из подозреваемых и мы не могли определить, который из них совершил убийство.
За три месяца до…
Однако я рассказываю вам о нашем расследовании не в том порядке. Это — свидетельство того, как сильна в нас привычка. Я привык начинать расследование с поисков мотива. Но тут бросался в глаза один важный момент. Одна улика — или, вернее, отсутствие улики. Я имею в виду исчезнувшую шляпу.
— Да плевала я на все…
Дело в том, что в день убийства мы были так заняты в театре выяснением всех прочих обстоятельств дела, что недооценили важность ее исчезновения. Не то чтобы мы с самого начала не обратили на это внимания, — отнюдь. Отсутствие шляпы было первым, что я заметил, осматривая тело. А Эллери обратил на это внимание, как только вошел в театр и наклонился над трупом. Но что мы могли сделать? У нас было слишком много проблем: допрашивать свидетелей, выяснять несообразности в их показаниях и подозрительные обстоятельства, давать распоряжения. Так что мы ненароком упустили очень важный для расследования момент. Если бы мы проанализировали значение исчезнувшей шляпы, то, возможно, нашли бы преступника в тот же вечер.
Шерри произнесла это таким усталым голосом, что сердце у Тони упало. Она с тревогой посмотрела на подругу. Та сидела на диване, прижав к груди огромного плюшевого зайца. Морда у зайца была глупая и оттого радостная. А у Шерри лицо было другим. Несчастное, заплаканное и безнадежное.
— Вечно ты ворчишь. Не так-то много времени вам на это понадобилось, — с улыбкой сказал Сэмпсон. — Сегодня среда, а убийство совершили неделю назад — в прошлый понедельник. Всего девять дней — стоит ли так себя казнить?
Подумав немного, Тоня пришла к выводу, что грусть придает осмысленное выражение даже не очень-то умным лицам.
Инспектор пожал плечами:
И еще Шеррино лицо украшал огромный синяк.
— Все бы упростилось, если бы мы задумались над шляпой всерьез. Когда же мы, наконец, занялись этой проблемой, мы в первую очередь задали себе вопрос: зачем преступнику понадобилось уносить шляпу? Напрашивались два ответа: или что шляпа сама по себе была важной уликой, или что в ней находилось нечто нужное убийце, нечто, во имя чего он и совершил убийство. В конце концов оказалось, что оба ответа были правильными. Шляпа и сама по себе была уликой, потому что на кожаной полоске химическими чернилами было написано имя Стивена Барри, и шляпа содержала нечто, за чем охотился убийца, — документы, на которых основывался шантаж. Барри, конечно, думал, что это — оригиналы документов.
«Свидетельство „страстной любви“, — усмехнулась про себя Тоня. — Господи, сохрани меня от такой вот страстной любви…»
На этом нам не удалось далеко уехать, но это можно было взять за отправную точку. К тому времени, когда мы в понедельник ночью ушли из театра, приказав запереть все двери и поставив охрану, мы еще не нашли шляпу, хотя обыскали весь театр сверху донизу. Но мы не знали, сумел ли преступник каким-то таинственным образом вынести ее из театра, или она все еще была там, хотя нам и не удалось ее найти. Когда мы в четверг повторили обыск, то твердо установили, что шикарной шляпы Монте Филда в театре нет. И поскольку театр все это время был заперт, выходило, что ее все-таки сумели вынести в понедельник.