— Прими душ, — сочувственно посоветовал инспектор. — Может, это просто головная боль.
От аэропорта Шарль де Голль строго на юго-запад идет Северное шоссе. Оно огибает с запада старый аэропорт Бурже, устремляется оттуда в индустриальный пригородный район Сен-Дени и, миновав его, поворачивает на юг к Порт де ля Шапель — воротам Парижа. От транспортной развязки возле Блан-Мениль, через которую проносится весь поток машин от Бурже, до этих ворот — девять километров. Здесь, если вас это интересует, можно увидеть самую жесткую в Европе езду — как такси с пассажирами из аэропорта прокладывают себе дорогу среди машин, проделавших долгий путь с побережья Ла-Манша и из северных промышленных городов.
— Почему ты не оставил их в кабинете? Тебе ведь и так пришлось возиться, запирая двери.
На мосту возле Блан-Мениль недалеко от того места, где машины выезжают на шоссе, стоял человек — он находился здесь уже часа два, а было около пяти вечера. После полудня июньская жара нисколько не спала. Человек был в джинсовом комбинезоне и куртке, накинутой на плечи; он стоял неподвижно, не меняя позы, облокотясь на парапет, и пристально смотрел на неширокую дорогу, по которой машины со стороны Бурже вливаются в ряды тех, что двигаются по шоссе. Рядом с собой на парапет он положил японский коротковолновый передатчик. Под мостом ревело стадо машин, рвущихся в Париж, и как раз сейчас, в конце рабочего дня, набирал силу встречный поток — начинался великий исход. Однако человек, казалось, не замечал ни бензиновой гари, ни шума, ни одуряющей жары. Темнокожий, плотный, приземистый, он походил на уроженца Северной Африки или Среднего Востока. А на самом деле он был невесть откуда. Родители его жили в Хеброне[1] — и это все, что он о них знал. Все свои двадцать два года он провел в Сирии — в лагере, без гражданства. И хоть называл себя палестинцем, но родины у него не было.
Инспектор скорчил гримасу:
Шел третий день авиасалона в Бурже. Машины, спешившие оттуда, выстраивались в очередь на узкой дороге, дожидаясь возможности влиться в поток, стремящийся в Париж с севера. Каждые несколько секунд одной из них это удавалось — вот этот процесс и занимал стоявшего на мосту.
— Двери из коридора и библиотеки может открыть даже ребенок. Я запер их для очистки совести... Что там такое?
В 17:05 в передатчике что-то щелкнуло, человек поднес его к уху.
— Машину уже вызвали по громкой связи.
Группа людей собралась у открытой двери в спальню убитого. Даже миссис Уири и Боунс были здесь.
Стоявший на мосту нажал кнопку передатчика:
Пробившись в комнату, Квины увидели доктора Холмса и Марка Ксавье, склонившихся над кроватью.
— Сообщение получено.
— В чем дело?! — рявкнул инспектор.
Спустя четыре минуты последовало продолжение, говорили по-арабски:
— Она приходит в себя, — ответил доктор Холмс, — и, боюсь, начинает буйствовать. Держите ее, Ксавье! Мисс Форрест, дайте мне шприц...
— Они в машине — все трое, и с ними французский чиновник. Эскорт на месте — поедет впереди, как и раньше. Сопровождающие разговаривают с водителем… Тронулись. Перед выездом из аэропорта шоссе свободно, только позади какие-то машины. Конец связи.
Вдова отчаянно извивалась в руках мужчин, молотя конечностями, словно цепами. Широко открытые пустые глаза были устремлены в потолок.
— Сообщение получено. Вызываю Ахмеда. Включайся.
— Ну и ну, — пробормотал инспектор. Наклонившись к кровати, он сурово окликнул: — Миссис Ксавье!
Наступила пауза, потом прорезался еще один голос — более высокий:
Молотьба прекратилась, и взгляд женщины стал осмысленным. Она ошеломленно огляделась вокруг.
— Ахмед слушает. Что нового?
— Вы ведете себя очень глупо, — продолжал инспектор тем же резким тоном. — Это ничего вам не даст, так что бросьте.
— Ты слышал, что передали из аэропорта?
— Нет, отсюда слишком далеко.
Миссис Ксавье задрожала и закрыла глаза. Потом она открыла их снова и начала тихо плакать.
— Только что выехали из Бурже в сопровождении двух мотоциклистов. Как и утром. Здесь очередь. Я сообщу, когда они выедут на шоссе.
Мужчины выпрямились со вздохом облегчения. Марк Ксавье вытер пот со лба, а доктор Холмс отвернулся, расправив плечи.
Однако полицейские на мотоциклах решили в очереди не стоять и, обойдя ее по краю вместе с сопровождаемым лимузином, выскочили на обочину шоссе — сирены завывали, белые шлемы и перчатки сверкали в солнечном свете.
— Теперь с ней все будет в порядке, — заключил инспектор. — Но я бы не оставлял ее одну, доктор. Если она снова разбушуется, дайте ей снотворное.
— Ахмед, сейчас они будут на шоссе! Слышишь?
Он вздрогнул, услышав с кровати хриплый, но сдержанный голос миссис Ксавье!
— Я больше не причиню никаких неприятностей.
— Слышу.
– Михаил Андреевич, голубчик! – склонился над ним Козодоев. – Что с вами? Что значат эти слезы?… Поверьте, вы видите перед собой искреннего друга… Скажите, откройтесь!
— Вот и прекрасно, — добродушно отозвался инспектор. — Кстати, доктор Холмс, вы, возможно, знаете, есть ли в доме место, куда я мог бы положить кое-что на хранение?
– Всколыхнулось… прошлое все всколыхнулось! – залепетал Нейгоф. – Все воскресло, что я хотел потопить в проклятом дне… Зачем вы показали мне эту женщину?
— Не забудь — до ребят семь километров. Скорость примерно сто, осталось четыре минуты. Вот они, двинулись! Едут! Приближаются к тебе. Время — 17:13:40.
– Да успокойтесь, это случайность! Кто вам показывал ее? Видели, сама без зова зашла!
— Сейф в этой комнате, — равнодушно ответил врач.
— Сообщение получено.
– Случайность! А эта случайность разбередила все прошлые раны… все, все! Сколько лет я не видал порядочной женщины… И вот внезапно… так близко…
— Не пойдет. Это вещественные доказательства, понимаете?
Слезы струились по опухшим щекам графа, царапины стали сочиться кровью. Он вновь был отвратителен и страшен.
— Какие еще доказательства? — проворчал Марк Ксавье.
Радиопередатчики были настроены так, чтобы не задевать частот, которыми пользуются дорожная полиция и местная жандармерия. Однако несмотря на все предосторожности какой-то радиолюбитель, лениво перебиравший кнопки своего приемника, — его небогатая квартирка располагалась в полу-километре к западу от того места, где стоял наш знакомец, — услышал диалог между ним и кем-то из аэропорта и подумал, что это странно. Однако по-арабски он не понимал и когда позже рассказал о подслушанном разговоре в полицейском участке, это никому и ничем не помогло.
Козодоев, казалось, любовался этим видом человеческого унижения. По его губам проскальзывала насмешливая улыбка, но стоило только его странному гостю пошевелиться, как лицо его принимало сочувствующее выражение.
— Карты со стола доктора в кабинете.
А человек на мосту снял с парапета передатчик и направился к тому месту, где пристегнутый цепью стоял его мотоцикл. Он не спеша двинулся в направлении Дранси, восточному пригороду Парижа. На сегодня работа закончена, теперь бы пива выпить…
– Стало быть, моя хорошая знакомая и клиентка произвела на вас впечатление? – спросил он. – Стало быть, она понравилась вам?
— А-а...
– Что вы, что вы! Да разве я смею даже помыслить об этом?
Хотя лобовое стекло большого «ситроена» было пуленепробиваемым, а двери укреплены пятимиллиметровым стальным листом, машину все же нельзя было считать оборудованной как следует: капот и крыша специальной защиты не имели. По случаю прибытия на авиасалон многочисленных гостей требования к безопасности повышаются, однако транспортный отдел министерства внутренних дел не сумел найти ничего лучшего: в Париже в тот день присутствовало шесть монархов самых разных оттенков кожи, и принадлежащие министерству четыре полностью бронированные машины были распределены между ними. Так что министру обороны Израиля достался вот этот несколько усовершенствованный «ситроен». Израильскому посольству доложили, что против автоматного огня он надежен, однако действительности это не соответствовало.
— В гостиной есть пустой стальной шкаф, сэр, — робко вмешалась стоящая в коридоре миссис Уири. — Он вроде сейфа, но доктор никогда в нем ничего не хранил.
Генерал Мордехай Гирон сидел на заднем сиденье слева, позади шофера. Рядом профессор Гидеон Авигад — крупнейший специалист Израиля по авиационному дизайну и технический руководитель авиационной промышленности страны. Справа от профессора поместился молодой атташе израильского посольства по имени Харел, который заодно исполнял обязанности телохранителя: оружие было у него в плечевой кобуре. Рядом с водителем сел лейтенант из протокольного отдела французского министерства обороны. Ему полагалось доставить гостей в целости и сохранности в посольство и обеспечить назавтра благополучный обратный вылет, а также исполнять малейшие их пожелания. Ведь продавать Израилю военные самолеты — дело для Франции весьма прибыльное. Лейтенанту нравилось ощущать себя значительной фигурой. Мчаться с превышением дозволенной скорости под вой полицейских сирен было необыкновенно приятно. Ему пока и двадцати четырех не исполнилось — в таком возрасте подобные вещи еще радуют.
— Кто знает комбинацию?
– Вот это вы напрасно! В чайной вы что-то замысловатое про свою гордость говорили, а теперь опять принялись унижать себя. Нет, нет, поддержитесь. Вы сейчас сказали, что прошлое воскресло, воскресните и вы сами… Стойте! Вот Маша несет нам закусочку, мы и начнем с того, что утолим голод и жажду по-человечески – за столом, застланным скатертью, с приборами, словом, в чистоте и не в обиде. Ставьте, ставьте, Маша, скорее на стол все, что у нас имеется, – приказал Козодоев вошедшей с подносом горничной. – Расставляйте и уходите, а мы тут пировать будем. Граф, вот ваше место. Покиньте свой угол и вновь вступите в среду себе подобных. А хороша Софья-то Карловна! На что уж я старик, а и то нет-нет, да и защиплет ретивое. Ну, ваше сиятельство, подходите. За ваше здоровье, чокнемся!
За городком Сен-Дени шоссе идет под уклон и пересекает плотно застроенное пространство словно по дну глубокого оврага. А улицы над оврагом образуют мосты. На одном из них, продолжении авеню де Прессанс, и стоял тот, кого называли Ахмед. Одет он был тоже как рабочий. На шее висел радиопередатчик, микрофон возле самого рта. На следующем мосту — продолжающем улицу Ланди, — находились еще двое, с таким же снаряжением. И тут же возле них на мосту, у самой обочины, приткнулся неприметный фургончик: сдвижная боковая дверь открыта, за рулем кто-то сидел.
— Там нет комбинации, сэр, — просто несколько необычных замков, которые открывает один ключ. Он лежит в ящике большого стола.
Нейгоф выполз из своего угла, подошел к столу и уже жадно глядел на рюмки с водкой.
Созданная при президенте группа борьбы с терроризмом потребовала от полиции особых мер безопасности на время проведения авиасалона — в том числе договорились о патрулировании вдоль шоссе и о полицейском надзоре за мостами. Первые два дня все это делалось, но на третий префектура перевела куда-то своих людей, мосты остались без присмотра. И ни настырные журналисты, ни те, кто проводил официальное расследование случившегося, так и не смогли добиться ответа на вопрос, чем была вызвана передислокация. «Уж не сама ли полиция является соучастником преступления?» — спрашивала газета «Фигаро» в том витиеватом стиле, который любит французская пресса в подобных случаях. Вопрос повис в воздухе.
— Превосходно. Как раз то, что надо. Спасибо, миссис Уири. Пошли, Эл.
Они выпили, повторили и опять выпили.
Получив сообщение, Ахмед повернулся к людям, стоявшим на соседнем мосту, метрах в двухстах от него:
Инспектор вышел из спальни, провожаемый напряженными взглядами. Эллери, нахмурившись, последовал за ним. Когда они спускались на первый этаж, он бросил на отца странный взгляд и пробормотал:
– Ну, друг мой, – заговорил Козодоев, – теперь, несколько придя в радужное настроение, будем говорить откровенно. Поверьте, я не прочь устроить ваше счастье, если вообще счастье – не звук пустой. Будете говорить и отвечать?
— Машина уже на шоссе, движется сюда. Насколько отсюда видно, ничто ее не задержит. Мотоциклистов двое. Будут здесь в 17:18, может, чуть позже. Конец.
— Это была ошибка.
– Спрашивайте, – ответил Нейгоф.
— Сообщение принято.
— Что-что?
– Очень понравилась вам Софья Карловна?
— Удачи вам. Сообщу, когда они покажутся. После этого у вас будет всего десять секунд, имейте в виду. И дам сигнал, когда они проедут под моим мостом. Отсюда им до вас всего шесть секунд или пять, если они прибавили скорости. Понятно?
— Ошибка, — повторил Эллери. — Правда, она ничего не меняет. Самое важное доказательство у меня в кармане. — Он похлопал по карману, где лежали половинки карты. — Впрочем, это может оказаться интересным. Род ловушки с приманкой. Ты это имел в виду?
– К чему такой вопрос?
— Понятно.
Инспектор выглядел глуповато.
– Нужен он… нужен и для вас, и для меня. Буду откровенен. Я заметил, что она произвела на вас сильное впечатление. Так? Хотите стать ее мужем?
— Желаю удачи.
Козодоев произнес эту фразу и сам испугался того впечатления, которое она произвела. Нейгоф, с красным, перекосившимся от злобы лицом, с трясущимися губами, вскочил из-за стола и, стуча по нему, закричал:
— Ну... не совсем. Честно говоря, я об этом не думал. Может, ты и прав.
– Да что же это, издевательство, что ли? Так нет! Довольно того, что было! Всему есть конец! Или вы сегодня хотите меня с ума свести? Да выпустите меня отсюда, иначе я стекла разобью и из окна выброшусь!…
Он рассчитывал, что его передатчик выглядит как обычный радиоприемник, никто и внимания не обратит. Радиолюбитель, случайно подслушавший диалог, потерял интерес к гортанным голосам и отключился.
Козодоев рассмеялся и сказал:
Они вошли в пустую гостиную и отыскали стальной шкаф. Он был вмонтирован в одну из стен около камина и окрашен под цвет деревянной стенной панели, однако едва ли оставался незаметным. Эллери нашел ключ в верхнем ящике большого стола, посмотрел на него, пожал плечами и бросил его отцу.
– К чему такие страсти? Ведь я же говорю совершенно серьезно. Я вас и привез сюда только затем, чтобы предложить руку этой молодой особы. Заметьте, руку, а не сердце. Сердце завоевать – это уже ваше дело. Пока ей нужна ваша рука. Понимаете вы меня, ваше сиятельство: рука, то есть ваш графский титул. Вот зачем я вас разыскивал и разыскал. Ну, решайте с места в карьер: да или нет?
На мосту не было тени, и Ахмед исходил потом, мучился от жажды. Ему срочно требовалось в уборную. Жизнь коммандос представлялась ему как сплошной дискомфорт, только редкие моменты действия возбуждали его и компенсировали скучные часы ожидания. Он бы предпочел находиться с ребятами на соседнем мосту, но было принято решение: автоматчиков только двое. Выбрали самых метких. Поразить автомобиль, идущий со скоростью сто или больше километров в час, даже обстреливая его двумя автоматами, — и попасть именно выше и ниже пуленепробиваемого лобового стекла — тут нужны крепкие нервы, снайперский расчет и незаурядное везение. Смыться потом не составит труда. Все заранее устроено — так им сказали.
Инспектор поймал ключ, взвесил его в руке и отпер шкаф. Механизм сработал с несколькими щелчками. Ниша внутри оказалась глубокой. Старик вынул из кармана колоду карт, поглядел на нее, вздохнул и положил в шкаф.
Прошли уже три из четырех намеченных минут. Ахмед не отрывал глаз от шоссе, от бесконечного потока машин. Идут в три ряда, и все три битком. Иногда переходят из ряда в ряд, как эти вот двадцатитонные грузовики. Он прислушивался, не раздастся ли вой сирен.
V
Услышав звук на террасе, Эллери резко повернулся. У французского окна появилась громоздкая фигура мистера Смита — прижав нос к стеклу, он явно шпионил за ними. Когда Эллери обернулся, Смит виновато вздрогнул, выпрямился и исчез. Эллери слышал его слоновий топот по деревянному полу террасы.
— На сирены не особо полагайся, — инструктировали его сегодня утром, — их могут выключить, так что глаз не своди с дороги. И передавай новости без крика — ребятам надо спокойствие сохранять, их дергать нельзя.
Инспектор вытащил из кармана орудие убийства и коробку с патронами, но, поколебавшись, вернул их на прежнее место.
Сердце его колотилось. Всего полминуты осталось — что ж сирен-то не слышно? Может, и впрямь их не включили? Странно — фараоны на мотоциклах проламываются сквозь поток спешащих машин непременно под истошный вой.
— Нет, — пробормотал он. — Это слишком рискованно. Лучше буду держать их при себе. Надо узнать, единственный ли это ключ от шкафа. — Он захлопнул и запер дверцу, а ключ прикрепил к собственной связке.
Через двадцать секунд ему показалось, будто он различает этот вой в общем гуле. Не то самолет взлетел… Нет, точно, — сирены.
Он включил передатчик:
— Слышу сирены. Машину пока не вижу. Вот они… Вижу их. Они в крайнем левом ряду. Повторяю: в крайнем левом. Они подо мной! Отмерьте четыре секунды — …вот! давай!
Красавица, которую предложил в супруги графу-босяку Козодоев, жила в соседней квартире. Чтобы попасть к себе, Софье Карловне стоило только перейти по площадке парадной лестницы и отворить дверь особым ключом.
Говорить спокойно он был не в силах — как раз в этот миг мотоциклы и вслед за ними лимузин проскочили под его мостом. Сейчас будет автоматная очередь…
– Стасик! Ты? – воскликнула она радостно, очутившись у себя и увидев еще с порога стройного молодого человека, с красивым, но нагловатым лицом. – Как ты здесь?
– Спрашивает еще! Что, у меня своего ключа нет? – засмеялся молодой человек. – Я знал, что сегодня решается твоя судьба, и пришел…
Преодолевая желание помедлить и посмотреть, он быстро зашагал прочь. Дробный стук автоматов, визг тормозов, металлический лязг и глухие удары — это машины, летевшие на полной скорости, сталкивались друг с другом и с бетонными стенами, в которых пролегало шоссе.
В течение дня Эллери становился все молчаливее. Инспектор предоставил его самому себе и, зевая, поднялся в их спальню вздремнуть. Проходя мимо открытой двери в спальню миссис Ксавье, он увидел доктора Холмса, стоящего у одного из передних окон заложив руки за спину, и неподвижно лежащую на кровати женщину с широко открытыми глазами. Остальные исчезли.
– Да, ты прав… он там… Козодоев привел его… Как он ужасен!
– Кто? Жених, который должен сделать тебя графиней?
Инспектор вздохнул и двинулся дальше.
– Да, он, – прошептала красавица.
Генерал Гирон негромко разговаривал с профессором: он не был уверен, что их сосед — французский лейтенант — не понимает иврита.
Когда часом позже он вышел в коридор, чувствуя себя отдохнувшим, дверь в комнату миссис Ксавье была закрыта. Старик осторожно приоткрыл ее и заглянул внутрь. Миссис Ксавье лежала в той же позе; доктор Холмс также не отошел от окна. Но теперь там находилась и мисс Форрест, сидящая в шезлонге с закрытыми глазами.
– Скоро же старый аспид провернул дело! Ну, полно! Не горюй! – и с этими словами Стасик нежно привлек к себе Софью Карловну и поцеловал ее.
— Продукция заводов Дассо мне показалась интересной. Но насколько я понял, они не продают лицензии — только готовые каркасы.
Старик прикрыл дверь и спустился на первый этаж.
Красавица не сопротивлялась. Присутствие духа, холодность, которыми владела Софья Карловна при Козодоеве, теперь совершенно оставили ее.
— Мне по всем параметрам понравился «Ягуар».
Миссис Карро, Марк Ксавье, близнецы и мистер Смит были на террасе. Женщина делала вид, что читает журнал, но взгляд ее был затуманенным, поза скованной. Мистер Смит все еще бродил по террасе, жуя огрызок сигары. Близнецы были поглощены игрой в шахматы, передвигая металлические фигуры на магнитной карманной доске. Марк Ксавье полулежал в кресле, опустив голову на грудь, и, очевидно, спал.
— Вам видней, но если мы что и купим — только у французов. Политика такая. Так что о британском самолете и не мечтайте.
– Стасик, милый мой, – заплакала она, – если бы ты знал, как все это ужасно…
— Кто-нибудь видел моего сына? — осведомился инспектор.
— Мистера Квина? — переспросил Фрэнсис Карро, подняв голову. — По-моему, час назад я видел его вон там, под деревьями.
Они приближались к авеню де Прессанс. С чего бы им обращать внимание на человека, стоящего на мосту и наблюдающего за дорогой? Оставалось всего двести метров до следующего моста…
— У него была колода карт, — добавил Джулиан. — Твой ход, Фрэн. Думаю, ты проиграл.
– Что? Твое будущее замужество?
Лейтенант, обернувшись, спросил:
— Нет, — возразил Фрэнсис, — так как я могу отдать тебе слона и забрать ферзя. Как тебе это понравится?
— Господа, вам понравился салон?
— Черт! — поморщился Джулиан. — Ладно, сдаюсь. Давай сыграем еще.
– Да… Евгений Николаевич говорит, что оно необходимо… Я согласилась с ним, дала слово, что выйду замуж за этого отщепенца, но теперь чувствую, что это выше моих сил.
— Очень.
Миссис Карро подняла взгляд и слабо улыбнулась. Инспектор улыбнулся в ответ, посмотрел на небо и спустился по каменным ступенькам на гравиевую дорожку.
— А куда бы вы хотели пойти сегодня вечером?
Свернув налево, он зашагал к лесу, в сторону того места, где Эллери прилег перед ленчем. Солнце клонилось к закату, воздух был душным и неподвижным. Небо походило на бронзовый диск, сверкающий в разноцветных лучах. Внезапно старик втянул носом воздух и остановился. Слабый ветерок донес до его ноздрей едкий запах. Это был запах горящей древесины! Инспектор испуганно глянул на небо над деревьями, но не увидел дыма. Направление ветра изменилось, мрачно подумал он, и теперь их будет душить запах горелой смолы, покуда ветер не переменится снова. Ему на руку опустился большой кусок пепла. Он быстро стряхнул его и зашагал дальше.
– Откажись тогда!
– Не могу… не смею…
Очутившись в тени деревьев, инспектор вгляделся в лесную чащу глазами, болевшими после яркого солнечного света. Эллери нигде не было видно. Старик оставался на месте, пока его глаза не привыкли к сумраку, а затем двинулся вперед навострив уши. Деревья сомкнулись над ним, дыша ароматом нагретой зелени.
– Это почему же не смеешь? Что ты, раба этого Козодоева? Разве он может принудить тебя?
…Все было спланировано точно: услышав от Ахмеда «Вижу их», двое мужчин разом повернулись к фургону. Один нагнулся и вынул два автомата — каждый в коричневом бумажном пакете. Когда Ахмед крикнул «Давай!», оба уже шагнули снова к парапету, срывая на ходу бумагу. И через две секунды стояли на обычной парижской улице — у каждого 9-миллиметровый автомат «Рексим-Фейвор» швейцарского производства — на виду у прохожих: уличные нравы Бейрута на миг перенеслись в столицу Франции. Короткие стволы наклонились с парапета, их пустые зрачки глянули вниз на идущий навстречу транспорт.
– Может, может! Ах, Стасик! Ты ведь ничего не знаешь…
Инспектор собирался окликнуть Эллери, когда услышал справа странный звук, похожий на рвущуюся бумагу. Двинувшись в этом направлении, он вскоре осторожно выглянул из-за ствола большого дерева.
Лимузин находился в зоне обстрела не более двух секунд и всего одну десятую секунды был досягаем для выстрелов — потом менялся угол. За этот миг он проехал 2,7 метра. Один из стрелявших взял на прицел лобовое стекло и крышу, второй — капот. Скорость стрельбы из автомата — 600 выстрелов в минуту, каждый из стрелявших успевал нажать гашетку пять раз в те кратчайшие пределы времени, пока цель оставалась доступной. У каждого в обойме было всего по двадцать пуль. Так что промах означал бы провал всего плана.
– Все знаю, и даже больше, чем ты знаешь. Это говорю тебе я, Станислав Федорович Куделинский. Мы с тобой – старые друзья, и ты мне можешь поверить… Ведь Козодоев – вовсе не такой человек, чтобы заботиться о чужом счастье. Он все делает только для себя. Если он выкопал этого босяка-графа и назначил его тебе в мужья, то вовсе не для того, чтобы увенчать твою голову графской короной. Нет! Тут он проделывает хитросплетенную махинацию, и ты, Соня, для него – лишь средство в достижении цели.
«Один меткий выстрел сделает больше, чем бестолковая пальба, — предупредил тот, кто снабдил боевиков оружием. — Если хоть десять пуль на двоих всадите в машину, то по крайней мере одного из этих ублюдков подстрелите. А остальным хватит и того, что произойдет потом».
– К чему же ведет он это сватовство?
В пятнадцати футах от него Эллери, прислонившись к кедру, предавался непонятному занятию. Его окружали обрывки игральных карт. В тот момент, когда инспектор заметил сына, указательные и большие пальцы его протянутых вперед рук сжимали верхний край карты, а глаза были устремлены на верхушку дерева напротив. Затем Эллери почти небрежно разорвал карту, скомкал один из обрывков и отшвырнул его. Сразу после этого он посмотрел на обрывок, оставшийся в руке, бросил его на землю, сунул руку в карман, извлек еще одну карту и в точности повторил всю процедуру.
Стрелки еще поворчали тогда насчет незнакомого оружия, с подозрением глядя на тяжелые деревянные приклады. «Швейцарское производство! — возразил их собеседник. — Надежная вещь, не подведет. А русские автоматы — дерьмо, бьют в белый свет как в копеечку».
– К чему? Да вот к чему: этот граф-босяк – завидный жених для такой бедной сиротки, как ты, моя птичка. Он – предпоследний представитель, хотя и по боковой линии, богатейшего, некогда рыцарского рода остзейских графов Нейгофов, и – представь себе! – сам ясно не знает этого. Что? Понимаешь, в чем тут суть?
Некоторое время инспектор, сдвинув брови, наблюдал за сыном. Затем он шевельнул ногой, и ветка тут же хрустнула. Голова Эллери повернулась в направлении звука.
– Смутно, милый…
Оружие было доставлено в Париж из Ливана дипломатической почтой за две недели до описываемых событий.
— А, это ты, — облегченно вздохнул он. — Если будешь так незаметно подкрадываться, патер, то в один прекрасный день получишь пулю.
– Какая ты несообразительная! Семья много лет тому назад отказалась от этого графчика, а он, чтобы выразить свой протест против отвергнувших его родственников, не нашел ничего лучшего, как удариться во все тяжкие. Со ступеньки на ступеньку он быстро опустился на дно, да и застрял там… Чу! Кто-то идет сюда… Не надо, чтобы нас видели так близко друг к другу!
— Чем ты тут занимаешься? — сердито осведомился инспектор.
Куделинский отстранился от Софьи Карловны и принял вид ведущего светскую беседу молодого человека.
…Лейтенанту, сидевшему рядом с шофером, не суждено было услышать ответ на свое любезное предложение: как раз в тот момент, когда он закончил фразу, шесть пуль попали в лимузин. На заднем сиденье молодой атташе Харел был убит наповал: пуля попала в висок и застряла в черепе. Сидевшего рядом профессора Авигада ранило в грудь, у него оказалась пробитой подключичная артерия, час спустя он умер в реанимационном отделении больницы Святого Бернара. Остальных пули миновали, но одна угодила в лобовое стекло, и оно мгновенно пошло трещинами. Водитель, потеряв ориентацию, резко затормозил. Лимузин крутануло вправо и занесло на встречную — прямо под «мерседес», летевший со скоростью сто тридцать. Вслед за ними столкнулись еще несколько машин. Водителя лимузина и сидевшего рядом лейтенанта бросило вперед, на ветровое стекло — оба поплатились тяжелыми травмами за то, что пренебрегли ремнями безопасности. Министр же сломал себе шею, тяжело ударившись о стальную раму двери… Коммандос могли гордиться — операция удалась блестяще…
В гостиную вошла Маша, горничная Козодоева.
— Целеустремленными изысканиями, — ответил Эллери. — Иду по следу тени, о которой сегодня упоминал. Она начинает приобретать определенную форму. Смотри! — Он опустил руку в карман и достал очередную карту. Инспектор заметил, что она взята из колоды, которую он видел в игровой комнате вчера вечером. — Сделай для меня кое-что, папа. — Эллери сунул карту в руку озадаченного родителя. — Разорви эту карту надвое, скомкай один из кусков и отбрось его в сторону.
– Барышня, – сказала она, кланяясь Станиславу Федоровичу, – меня к вам Евгений Николаевич прислали. Велели сказать, чтобы вы подождали их у себя… Они придут к вам, как только кончат разговор с гостем.
— За каким чертом? — спросил старый джентльмен.
– Чудное что-то такое, что и в толк не возьму! Барин вовсю смеется, а их гость так и заливается, плачет.
Двое на мосту закинули автоматы в фургон и впрыгнули вслед за ними. Сидевший за рулем тронул машину с места и, как требовала инструкция, направился, не превышая обычной скорости, по улице Ланди к реке. Метров через триста фургон свернул на боковую улицу, все трое вышли. Один нес подмышкой оба автомата. Они пересели в серый «рено» и преспокойно двинулись дальше, к оживленной площади Клиши. А оттуда всего за десять минут добрались до безопасного дома, который был в сущности не домом, а всего-навсего унылой квартирой над мясной лавкой, которую содержал Халал, — добропорядочный гражданин, отродясь не бравший в руки оружия. Теперь они настоящие герои! Они глупо посмеивались, будто школьники-прогульщики. Один с проклятьями признался, что обделался. Каждый раз после акции — нервы, что ли, сдают. Потом они напьются — это будет их главным занятием в последующие двое суток. Если повезет, они и женщин себе найдут.
— Давай-давай! Это новая форма разрядки для усталых сыщиков. Разорви карту и скомкай один обрывок.
– Вот как? – воскликнул Станислав Федорович. – О чем же это?
В десять вечера сотрудники агентства «Франс Пресс» на площади Биржи получили письмо. Оно было адресовано редактору отдела новостей:
Пожав плечами, инспектор повиновался. Глаза Эллери не отрывались от рук отца.
– А этого, барин, я уже знать не могу, – чудно только… Да, барышня, Евгений Николаевич велели сказать, чтобы вы не беспокоились, к ним не приходили, они сами к вам пожалуют, меня же до утра отпустили.
– Как это до утра? – спросил Куделинский.
«Сегодняшняя акция на Северном шоссе проведена во имя угнетенного народа Палестины как напоминание сионистам и их в равной степени виновным французским друзьям, что мы не позволим игнорировать наши требования. Преступник генерал Гирон и его сообщник Авигад приехали во Францию специально, чтобы купить легкие бомбардировщики. Их интересуют „Мираж 111E“ и „Ягуар“. Они осматривали британские модели и американское снаряжение. Все это нам известно. Так же как и об их продолжавшихся более часа переговорах с Пеллетье, который состоит в преступной еврейской организации Дассо. Мы задаем вопрос: для чего сионистам бомбардировщики? Почему они интересуются дальностью действия этих самолетов? Ведь так называемое государство Израиль в длину всего 450 километров. На кого они собираются сбрасывать свои бомбы? И что это за бомбы — может, атомные?
Именем ислама и арабской революции мы покарали этих военных преступников. Всех, им подобных, также ждет кара. Пусть наша акция заодно послужит предостережением их французским приспешникам. Среди убитых сегодня есть и француз — считайте это нашим приговором: мы намерены убивать и впредь.
Да здравствует арабская революция!
«Шатила».
— Ну? — проворчал инспектор, обозревая оставшийся у него фрагмент.
– А так, я накрыла на стол, подала все, что следует, а Евгений Николаевич вышли ко мне, целковый дали и говорят: «Ступай, Марья, гуляй до завтрашнего радостного утра, ты мне не нужна и помешать можешь». Только вот приказали к вам зайти и предупредить.
Текст послания был передан по телеграфу в десять пятнадцать, его сопровождал комментарий международного отдела агентства, в котором рассматривались угрозы террористов. Внимание редакторов привлекалось к тому, что группой, называющей себя «Шатила», в конце апреля был убит израильский посол в Бонне. Больше об этой группе никто ничего не знал.
— Хм! Я надеялся, что это сработает, но не мог быть уверен, так как знал, к чему стремлюсь. Трудно проделывать опыт, заранее зная, чего хочешь достигнуть... Погоди минутку. Если это правда, а теперь это выглядит аксиомой Евклида[38], то остается лишь одна проблема... — Он присел на корточки у подножия кедра, закусив нижнюю губу и уставясь на усеянную обрывками карт землю.
Глаза Куделинского вдруг блеснули зловещим огоньком.
– Ну, идите, Маша, – сказала Софья Карловна, – веселитесь.
Глава 2
Инспектор хотел огрызнуться, но, подумав, стал терпеливо ожидать результата глубоких и непонятных размышлений сына. Он знал по опыту, что Эллери редко предпринимал таинственные действия без определенной цели. Очевидно, за его загорелым наморщенным лбом происходило нечто важное. Раздумывая над этим, инспектор уже начал видеть слабые проблески света, когда Эллери вскочил на ноги.
– Покорнейше благодарим, – поклонилась Марья. – Только как же вы-то останетесь, барышня, одне?… Ведь вашу Настю в больницу отправили. Прикажите, я останусь.
Встреча явно не удалась. Отчасти предмет разговора очень уж был неподатлив, а отчасти и потому, что плохо сочетались характеры собеседников, — они расположились втроем вокруг низенького столика, на котором стояли бутылки с минеральной водой, тонкие хрустальные бокалы и полные окурков пепельницы. Тот, кому поручили организовать эту встречу, некий Вэллат — помощник президента республики — восседал в старинном, в стиле Людовика Пятнадцатого, кресле с видом сугубо официальным и не проявлял абсолютно никаких эмоций. В Елисейском дворце говорили, будто никто и никогда не видел на его лице улыбки. Только однажды, когда президента очень уж допекли бесконечные сетования британского премьер-министра и он заметил вслух, что в былые времена красный цвет на карте мира означал британские территории, а ныне знаменует нечто совсем иное и не мешало бы премьер-министру принять этот факт во внимание, Вэллат слегка улыбнулся. Однако с тех пор это не повторялось.
– Не нужно, не нужно! Зачем я буду лишать вас нескольких часов свободы? Я как-нибудь устроюсь. Идите, не беспокойтесь обо мне.
— Решено! — воскликнул он. — Я должен был знать заранее. По сравнению с остальным это детская игра... Вот чем оборачивается пренебрежение процессами наблюдения и логических умозаключений. Вперед, почтенный родитель! Тебе предстоит быть свидетелем материализации духа. Кое-кто будет весьма признателен за упорство маленького призрака, терзавшего мой мозг этим утром!
Преданность Вэллата интересам непосредственного начальника — президента — можно было сравнить разве что с его верностью самой могущественной и прекрасной любовнице — Франции. Всем остальным иметь дело с этим человеком удовольствия не доставляло.
Марья чуть подумала, потом, что-то сообразив, посмотрела лукавым взглядом на молодых людей, поклонилась и вышла.
Эллери быстро вышел из леса — лицо его было спокойным, но на нем ясно читалось выражение торжества. Инспектор семенил следом, ощущая смутную тревогу.
Куделинский после ее ухода вскочил и забегал из утла в угол по комнате.
Слева от Вэллата сидел руководитель антитеррористской группы при президенте полковник Дюпарк, человек на редкость суетный и в той же степени некомпетентный — в данную минуту он выдавал чистую дезинформацию.
Взбежав по ступенькам крыльца, Эллери огляделся вокруг, тяжело дыша.
– Что с тобой, Стасик? – тревожно спросила Софья Карловна.
— Не возражаете подняться со мной наверх? — обратился он к присутствующим. — Мы должны сообщить вам нечто важное.
Справа, с трудом уместив обстоятельный зад на стуле и уперев в воротник рубашки многочисленные подбородки, утирал пот с лица Жорж Вавр — начальник ДСТ. Вавр терпеть не мог подобных совещаний, они его раздражали и по сути своей, и по антуражу. Все тут не по нем: стулья какие-то субтильные, до пепельницы не дотянешься. Он загасил окурок, предварительно прикурив от него новую сигарету.
– Так, ничего, Соня… Мысль тут одна… понимаешь: мысль! Если ее осуществить, она всю нашу жизнь по-иному повернет… Соня, ты любишь меня? Веришь мне?
– Что за вопросы, Стася! Разве ты не знаешь сам?
Миссис Карро удивленно поднялась:
Обсуждалось происшествие на Северном шоссе — с тех пор прошло уже три дня, было произведено лишь первоначальное, сугубо формальное расследование, дальше дело явно зашло в тупик.
– Знаю, уверен! Давно уже мы не чужие друг другу. Соня, голубка, если ты веришь мне, то должна исполнить то, что я скажу тебе сейчас.
– Все, милый, исполню, все. Приказывай.
— Важное? Нам всем, мистер Квин?
— Президент рассматривает данный случай как угрозу безопасности Франции, — заявил Вэллат. — И требует скорейшего принятия мер.
Близнецы уронили миниатюрную шахматную доску и вскочили с открытыми ртами.
– Выйди замуж за этого графа.
— Да, безусловно. Вы тоже, мистер Смит. И мистер Ксавье — вы нам понадобитесь. Ну и, разумеется, Фрэнсис и Джулиан.
На лице Софьи Карловны отразились и ужас, и удивление.
— Сколько себя помню, президенты всегда требуют именно этого, — проворчал Вавр сквозь сигаретный дым.
Не дожидаясь других, он ринулся в дом. Женщина, двое мужчин и близнецы с беспокойством и недоумением посмотрели на инспектора, но старый джентльмен был мрачен — играя роль, он часто так выглядел. Старик придал своему лицу выражение суровости и всеведения. Последовав за остальными в дом, он спрашивал себя, что все это может означать. Ощущение тревоги усиливалось.
– И ты как он!… И ты желаешь этого?…
— Повторяю, господин Вавр, — скорейших мер.
— Входите, входите, — весело сказал Эллери, когда они с сомнением остановились в дверях спальни миссис Ксавье. Признавшаяся убийца приподнялась в кровати на локтях, с испугом глядя на непроницаемую спину Эллери. Мисс Форрест встала, бледная и встревоженная. Доктор Холмс озадаченно рассматривал профиль Эллери.
– Да, да! Желаю, прошу, требую… Так нужно, нужно для нашего будущего счастья: твоего и моего. Ведь ты же сказала, что веришь мне. Только мы этого Козодоева отшвырнем с нашей дороги, и будем правы: ведь Козодоев хлопочет о том, чтобы завладеть огромным наследством, которое не может миновать этого босяка-графа, и через тебя он завладеет им. Ты будешь графиней Нейгоф, этот твой муж ровно ничего не стоит как человек, стало быть, распорядительницей его богатства будешь ты, а через тебя – Козодоев. Вот он куда метит! Но если приносить такую жертву, так приносить ее для себя, а не ради алчного старикашки. Зачем же будущим богатствам этого босяка-графа попадать к Козодоеву? Пусть они попадут к нам! Слушай, Соня… Ты меня любишь, а я – бедняк, нищий, без всякой возможности разбогатеть. Если твоя любовь – не ложь, то ты принесешь эту жертву ради меня… Что, Соня? Что ты мне скажешь?
Все вошли, стараясь не смотреть на женщину в кровати.
– Боюсь, – пролепетала Софья.
— Тогда почему сюда не пригласили префекта полиции? Ему-то положено побольше нас знать обо всем.
– Кого? Этого аспида Козодоева? Положись на меня – я все устрою. Все! Козодоев будет безопасен… Что такое там, за стеной? Ведь это у Козодоева!
— Наш разговор будет неформальным, — продолжал Эллери тем же беспечным тоном. — Садитесь, миссис Карро. Вы предпочитаете стоять, мисс Форрест? Ну, не стану вас упрашивать. А где миссис Уири? И Боунс? Он нам просто необходим. — Выйдя в коридор, Эллери позвал экономку и слугу. Через несколько секунд после его возвращения появились полная женщина и тощий старик. — Входите! Теперь мы готовы к небольшой демонстрации изощренности преступного замысла. Человеку свойственно ошибаться, а мы, слава богу, имеем дело с человеческой плотью и кровью!
До слуха Куделинского и Софьи Карловны из соседней квартиры донеслись приглушенные крики и шум борьбы.
Эта замечательная речь тут же произвела эффект. Миссис Ксавье медленно села в кровати, уставясь перед собой черными глазами и вцепившись в одеяло.
— Мои люди, — сказал полковник Дюпарк, — уже приступили к расследованию вплотную.
– Да, да! – испугалась Софья Карловна. – Что там такое?
— Что... — начала она и облизнула пересохшие губы. — Разве вы еще не покончили с... со мной?
– Пусть их! – злобно засмеялся Куделинский. – Мы здесь – одни, они там – одни… Да чего ты испугалась? Ну вот, все там и стихло… видишь, как скоро. А, право, интересно бы знать, что у них вышло?
— Конечно, вы помните о божественном даре прощения, — быстро продолжал Эллери. — Соберитесь с духом, миссис Ксавье. Это может стать для вас легким потрясением.
— Президент сам распорядился относительно состава участников сегодняшнего совещания. Ваши люди, может, и заняты всецело расследованием, однако отчет о результатах президенту не представлен.
А в кабинете Козодоева произошла такая сцена.
— Переходите к делу, приятель, — проворчал Марк Ксавье.
Эллери пригвоздил его к месту холодным взглядом.
— Вы можете рассказать, что удалось выяснить? — спросил Вавр.
Предложение Евгения Николаевича произвело на Нейгофа вовсе не то впечатление, какого ожидал старик.
— Пожалуйста, позвольте мне провести демонстрацию без перерывов, мистер Ксавье. Должен напомнить, что вина — понятие растяжимое. К сожалению, мы принадлежим к племени, всегда готовому забросать согрешившего камнями.
— Обнаружена явочная квартира на улице Муан. Полиция опросила соседей и составила перечень посетителей. Мы получили копию — вот, пожалуйста. — Дюпарк протянул Вавру два листа бумаги. Вавр пробежал глазами машинописный текст.
– Так вы только за этим и привезли меня сюда? – неестественно спокойно спросил граф, когда Козодоев смолк.
Марк казался озадаченным.
– За этим, за этим. Разве плохо?
— Толку мало, — заметил он. — Никого по таким данным не найдешь. Живые свидетели нужны, а то описания очень уж неопределенны. «Установлено, что они ели сосиски, плов, халву, пили кока-колу», — прочитал он вслух. — Ну, с этим мы далеко не продвинемся. А как насчет отпечатков пальцев? — он взглянул на Вэллата и пробормотал едва слышно:
— А теперь к делу, — спокойно изрек Эллери. — Я собираюсь показать вам карточный фокус. — Он достал из кармана карту.
– И вы осмелились сделать мне подобное предложение?
— Президент тоже полагает, будто не в интересах полиции ловить этих преступников?
– Вот удивительно! Отчего же мне его не сделать? Для вас тут может выйти очень выгодное предприятие.
— Карточный фокус?! — удивленно воскликнула мисс Форрест.
Нейгоф стоял перед стариком, пронизывая его сверкающими взорами. Он уже не плакал, но был страшен в своем гневе и безобразии.
Вэллат кивнул, сохраняя бесстрастную мину.