— На вас лица нет! — встревожился и профессор Хьюш.

— Подумайте только, ма и па! Они снова отказали мне в звездном рейсе, признавая заслуги родителей, поставивших своей теорией великие задачи звездоплавания, и даже отмечая мои наблюдения и математические успехи, но доказать мне самой правильность вашей теории не дали!

— О, бэби! — мягко заговорила миссис Белл. — Когда вы хотели улететь на звездолете «Скорость» вскоре после отъезда Генри Гвебека в Канаду, вас еще можно было понять, но сейчас… снова рваться в звездные бездны, чтобы не застать отца с матерью уже в живых и даже не предупредить их о своем намерении, согласитесь — это жестоко!

— И нам остается поблагодарить Звездный комитет, который включил в качестве математика в экипаж звездолета не вас, а американца Генри Гри, — вставил профессор Хьюш.

— Что? И вы говорите это с облегчением, когда вместо вашей дочери берут каскадера, которому выступать в цирке, а не вычислять трассы звездолета. Мне больно это от вас слышать!

В фан-зоне уже яблоку негде упасть – приди я пораньше, без труда подобралась бы к самой сцене, а теперь приходится буквально просачиваться сквозь толпу. Ну хоть какая-то польза от того, что я одна. Чем дальше, тем плотнее стоят люди. Хотя до начала концерта еще полтора часа, в первых рядах уже не протолкнуться; фанаты медитативно покачиваются в такт движениям толпы. Что ж, я и отсюда смогу разглядеть «Ковчег». Остальное неважно.

— А вы думаете, нам не больно слышать о ваших сумасбродных желаниях! — рассердился профессор Хьюш. — Своими наблюдениями возродить «парадокс времени» Эйнштейна и после этого стремиться в другой масштаб времени, не задумываясь о тех, кто останется в прежнем земном беге лет!

Несколько дней назад я искренне верила, что в эту секунду буду подпрыгивать от радостного возбуждения и трясти Джульетту за плечо. Что мы обе будем счастливо улыбаться. Но рядом со мной ни одного знакомого лица. И я ничего не чувствую.

— Когда я просилась в звездный рейс, то ничего еще не знала об ином масштабе времени, мечтала только о псевдо-Земле, чтобы доказать вашу теорию!

На телефоне осталось двенадцать процентов заряда, поэтому проверять твиттер я не рискую – просто выключаю мобильник и убираю в сумку. В зале темно. По толпе скользят лучи прожекторов: иногда они выхватывают меня, но уже мгновение спустя уносятся прочь, и я снова погружаюсь в темноту. Я стараюсь ни с кем не встречаться взглядом – нет настроения разговаривать. Все вокруг болтают и смеются, предвкушая встречу с кумирами. Я тоже предвкушала.

Мистер Хьюш саркастически усмехнулся.

— Не заставите ли вы меня, дочь моя, подумать, что псевдо-Земля вам понадобилась, дабы застать ее в чуть более раннем развитии, чем наша подлинная планета, и встретить там своего Генри Гвебека из псевдо-Канады, пока он не обзавелся семьей, и повернуть историю тамошнего псевдо-Человечества на свой лад.

Следующие полтора часа я жду выхода исполнителя, который выступает на разогреве, и надеюсь впитать хоть немного чужого восторга. Но чем дальше, тем более наигранной и фальшивой мне кажется радость окружающих. Я гоню плохие мысли, но они упорно возвращаются. В ушах звучат злые слова Джульетты, сказанные по телефону. Наверное, завтра мне придется уехать.

— Уважаемый профессор Хьюш, — вмешалась Джосиан Белл, — не кажется ли вам крайне вульгарным упоминание в таком ключе нашей с вами теории Кристаллической Вселенной?

Я закрываю глаза и вижу Джимми – он сидит на полу плачущий, сломленный. Или Роуэна с залитым кровью лицом. И ревущее море фанатов, тянущих к ним руки.

— Я говорю лишь в научном плане, — пожал плечами Хьюш.

Когда «Ковчег» выйдет на сцену, я буду счастлива.

— Вы издеваетесь над девочкой, почтенный профессор, и к тому же опошляете собственное научное детище, которое по праву считается столь же фундаментальным в космогонии, как теория Чарлза Дарвина в естествознании. Мы с вами открыли закон возникновения звездных миров, выстраивающихся из первохаоса в галактические кристаллы с повторяющимися доменами, а вы… вы хотите заподозрить дочь в желании использовать звездный рейс для перенесения во времени назад, притом без нарушения закона причинности.

Обязательно буду.

— Перестаньте ссориться! — затопала ногами Мэри. — Говорите по-человечески, а не на вашем ужасном научном жаргоне! У человека подлинное несчастье, а они не могут отрешиться от выдуманных ими звездных кристаллов!

ДЖИММИ КАГА-РИЧЧИ

— Однако, уважаемый стажер Мальбарской радиообсерватории, — выспренне начал Хьюш, — насколько я понимаю, унаследовать занятие этими звездными кристаллами, перекроить архаическую звездную карту неба с ее условными мифическими созвездиями, где звезды отстоят друг от друга на умопомрачительных расстояниях, никак между собой силовыми полями не связанных, предстоит именно вам, поскольку вы не только наша дочь, но и наследница наших замыслов и достижений.

Когда мы выйдем на сцену, я буду счастлив. Обязательно буду. Счастье всегда приходит вместе с музыкой. Перед ней отступает любая тревога.

Кристиан «Флаке» Лоренц

Стоя за кулисами, я наблюдаю за выступлением парня на разогреве. Мы нашли его на ютьюбе, он тоже транс. Это я предложил его кандидатуру. Он написал мне в твиттере, спросил, сильно ли меняется голос у трансгендеров. У меня часто такое спрашивают. Хоть какая-то польза от моей известности.

Долбящий клавиши

— Знаю, знаю! Древние звездочеты, произвольно соединяя видимые ими звезды в условные рисунки, не подозревали о действительной структуре галактик. И мне еще предстоит продолжить ваше дело, вырисовывая кристаллическую решетку Вселенной, уходя все глубже и глубже в бесконечность.

Роуэн с Листером в четвертый раз просматривают список композиций, а я проверяю твиттер. В личке сотни сообщений: люди интересуются, все ли со мной в порядке.

© Нацаренус О., перевод на русский язык, 2018

— «Бесконечность подобна нескончаемой спирали, периодически повторяющей свои элементы», — изрек профессор Хьюш.

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

Мне дико стыдно, что меня видели в таком состоянии.

* * *

— Но ведь теоретические представления надо практически проверить!

Но в то же время я чувствую облегчение.

— Разумеется.

Оказывается, мне необязательно постоянно улыбаться.

— Ведь когда вам не хватает какой-либо звезды в предполагаемом узле супероксионального галактического кристалла, вы высказываете предположение, что она заслонена той неизлучающей материей, масса которой не уступает массе видимого вещества Вселенной.

Интересно, Ангел напишет о том, что случилось?

– Джимми, ты готов? – Сесили стоит рядом, скрестив руки на груди, и косится на мой телефон.

— С вами приятнее говорить о научных проблемах, чем о невероятных желаниях самой отправиться со звездолетом в космос.

– Ага, – отвечаю я, убираю его в задний карман – и вдруг понимаю, что ножа там нет.

Он пропал.

— Да, я хотела этого, но в моей жизни мне постоянно попадается на пути какой-нибудь Генри Г. То Генри Гвебек, то Генри Гри! Ненавижу их обоих!

Видимо, ужас отражается у меня на лице, потому что Сесили немедленно спрашивает:

– В чем дело? Что-то забыл?

— Но, бэби, успокойтесь, пожалуйста, — умоляюще сложила руки миссис Джосиан Белл.

– Н-нет, – кое-как выдавливаю я.

Нет.

— Тем более что времени переубедить Звездный комитет у вас не осталось. Только что сообщили о начале показа по видео отлета экипажа на околоземную орбиту, где звездонавты переберутся в модуль звездолета. И сразу старт!

Нет.

— Я хотела… хотела сама доказать правильность вашей теории! Найти в звездных кристаллах Вселенной точное повторение Солнечной системы. Я даже не стала бы спускаться на псевдо-Землю. Зачем мне еще какой-то псевдо-Генри Гвебек! Мне вполне достаточно коварства одного земного Генри Гвебека.

Наверное, он выпал в гримерной.

— Тогда перейдем к видеоэкрану. Станем свидетелями отлета в безвременье отважных звездонавтов, снова русских и американца.

Когда я сидел на диване.

— Генри Гри, авантюрист, трюкач из кино, умудрившийся внушить всем, что он к тому же еще и математик! Я бы дала ему элементарную задачку, на которой он запнулся бы!

Или…

К Элизе
— Не будьте такой злой, Мэри. Что вам сделал этот американец? Он ведь не работал у нас стажером.

Я не помню, держал ли его в руке, когда меня выносили из того туалета.

Один умный человек сказал, что смерть начинается уже с рождения. Когда я услышал эти слова, то перестал к чему-либо стремиться. Но потом забыл об этом. К счастью, я довольно много чего забываю.

Кажется, нет.

— Я это прекрасно знаю, ма! Не следует мне лишний раз напоминать, кто у нас работал стажером, чье место я теперь заняла. И может быть, совсем не напрасно, в отличие от американского каскадера.

Ноябрь – мой любимый месяц. Я люблю, когда наконец-то становится холодно, когда влажный туман ложится на улицы, а деревья обнажают свои черные ветви и сучья, стоя на обочине дороги, как скелеты птиц. Я не знаю, почему сравниваю их со скелетами птиц, ведь птицы стоят на двух ногах, если только речь не идет об аисте. Этим сравнением по большей части я имею в виду ощущение мрачной бренности, но в то же время приятной прохлады и покоя. Ученые, эзотерики или люди, у которых есть что сказать по этому поводу, пожалуй, станут утверждать, что причина моей любви к поздней осени – мое рождение в ноябре. Но есть во мне что-то и от мартовского кота. Мои любимые цветы – васильки, а любимые деревья – березы. В этом я уже разобрался.

Значит, я должен туда вернуться.

— Кто же отрицает ваши достижения, бэби! Вы сами сказали, что даже Звездный комитет, отказывая вам, как и тысячам других претендентов, вспоминал об этих заслугах. Ведь вы, как правильно заметил профессор Хьюш, дали новую жизнь забытой теории относительности Эйнштейна.

А еще я люблю автомобили. Определиться более конкретно, какие именно, затруднительно, потому что мне нравятся очень многие машины. Я – настоящий автолюбитель. Но установить сейчас, каких именно автомобилей я любитель, не представляется возможным. Мои предпочтения постоянно меняются, и они всегда зависят от обстоятельств. Я даже не хочу ездить на любимом мною автомобиле. Для меня достаточный повод для радости – просто видеть его или даже только думать о нем. Правда, я не уверен, всегда ли так же радуюсь, когда думаю о васильках, ведь на самом деле я радуюсь вообще всему, а цветок уже заведомо не может раздражать меня. Я нахожу замечательным все, что создает природа, и каждый день я счастлив оттого, что живу и имею возможность смотреть на все это. Особенно мне нравятся чайки. Паря на ветру, они умеют быть жутко элегантными. Я с удовольствием любуюсь на них, когда лежу на берегу Балтийского моря. К сожалению, из-за своей худобы я быстро замерзаю, лежать становится холодно, и приходится вставать. Поэтому никогда не могу вдоволь насладиться этим зрелищем.

Скорее всего, нож лежит на полу.

— Вот об этом лучше и продолжать нашу беседу, пока начнутся проводы. Хотя, признаться вам, я с юности не люблю кого-либо провожать, — сказал и поморщился профессор Хьюш.

И все же у меня есть любимый автомобиль, Tatra 603. Будучи школьником, почти каждое утро я видел, на этих авто руководство ГДР проезжало по Грайфсвальдер-штрассе на работу. В это время нельзя было перейти на противоположную сторону, потому что, пока следовал эскорт, полиция полностью блокировала улицу, и это затягивалось минут на пятнадцать или даже дольше. А если в Берлин с визитом прибывала государственная делегация, то я с большим удовольствием шел на Шёнхаузер-аллее, чтобы постоять там в качестве заграждения. Во-первых, в это время шли занятия в школе, а во-вторых, можно было смотреть на эти восхитительные автомобили в непосредственной близости от них. К сожалению, они всегда так быстро проезжали мимо меня! На самом деле я почти ничего не успевал разглядеть как следует. Чтобы уловить эти короткие мгновения, нам приходилось несоизмеримо долго ожидать. Организаторы мероприятия заботились о том, чтобы во время проезда делегации среди стоящей публики не было пустых мест. Уже за час до этого нас расставляли на нужные позиции. В большинстве случаев главы государств сидели в открытой «Чайке». Мне кажется, это название звучит очень женственно. Если погода была плохая, я видел лишь машущую руку в окне автомобиля. Но машины были действительно классные. В то время я не мог даже мечтать о том, чтобы однажды посидеть в таком большом автомобиле. Это все еще были времена ГДР.

До нашего выхода еще есть время. В конце концов, без меня не начнут.

— Тем более когда улетают в безвременье и без возврата, — и миссис Джосиан Белл горестно вздохнула.

Получается так, что в этом повествовании я постоянно сам себе противоречу. Причина этого – мой мозг. В него постоянно приходят новые воспоминания и сразу же куда-то откладываются. И когда я ищу какое-либо воспоминание, то не всегда нахожу, потому что на его месте уже оказывается другое. Я сталкиваюсь с чем-то совсем иным, смешанным с чувствами из другого времени и с совершенно другими событиями. Я не в состоянии очистить от этого свой мозг – ведь я не могу войти в него и навести порядок. Иногда там даже что-то гниет, а после выходит наружу.

Я срываюсь с места. На миг все замирают от неожиданности, потом кричат что-то в спину. Кто-то бежит за мной – не знаю кто, я уже в коридоре. Бегу через гримерку в конференц-зал – к счастью, там никого, только валяются мятые пластиковые бутылки, порванные билеты и постеры, – тяну на себя дверь сломанного туалета, падаю на колени, шарю по полу, но ножа нигде нет.

— Увы! Что-то они застанут у нас тут, пока слетают на псевдо-Землю? — с нескрываемой печалью произнесла Мэри, у которой настроение менялось, как в Бремене, где в минувшем году, гостя у подруги, она даже в солнечную погоду не могла выйти без дождевого зонтика.

А может быть, я лежу в коме и воссоздаю все свои впечатления, словно сон наяву. Следовательно, то же самое происходит и с теми воспоминаниями, которые я сейчас здесь записываю. А может быть, даже с тем фактом, что я вообще сейчас что-то записываю. Доказать себе, что это действительно мои впечатления, я не в состоянии: ведь каждый, кто мог бы это подтвердить, возможно, тоже существует лишь в моем воображении. Но если я действительно существую в реальности, то слишком многое из того, что я вижу, я видеть не хотел бы. Совсем. Возможно, поэтому я уже очень давно строю свой собственный мир.

Он пропал.

К примеру, как-то раз, когда мы играли с группой в Нью-Йорке, я воспользовался свободным временем и ранним утром отправился прогуляться по Центральному парку. Я нашел прекрасную дорогу, которая вела вокруг идиллического озера. Я неторопливо шел по ней, при этом все встречающиеся на моем пути бегуны что-то выкрикивали. Оборачиваясь, я радостно приветствовал их. Я был в восторге от доброжелательности американцев. Это продолжалось до тех пор, пока охранник парка не остановил меня. Он объяснил, что я иду против движения, создавая препятствие бегущим. Именно это, как оказалось, и кричали мне бегуны.

Джосиан Белл сразу расплылась в улыбке.

– Джимми? – Роуэн останавливается в дверях. – Ты что, блин, творишь? Нам через минуту на сцену!

То же самое и со временем. Один знакомый рассказал мне, что когда-то он (или его отец, точно не помню) работал во Франции на ферме. Каждое утро хозяин, просыпаясь первым, заводил большие настенные часы. Из-за несовершенной механики эти часы шли не очень долго и каждую ночь останавливались. Поэтому утром, когда хозяин вставал, он всегда ставил часы на шесть. Ему было безразлично, сколько времени показывали часы у других людей. Таким образом, на ферме устанавливалось свое собственное время, но это не вызывало никаких сложностей у работников. Когда подавали обед, все приходили вовремя.

Я поворачиваюсь к нему и говорю сдавленным голосом:

— Ну, вот так-то лучше. Прошу к видеоэкрану. Если хотите, я сварю вам кофе. Приятнее будет смотреть.

– Он пропал.

Сейчас я не представляю себе, как это могло быть. Вероятно, у них не было радио, потому что радио всегда начинает трансляции утром. А может быть, у них не было электричества. Но тогда надо учитывать, что часы были изобретены еще в доисторические времена, ведь солнце тогда уже светило. Без солнца не было бы никаких солнечных часов. У древних римлян уже были часы? Скорее, у молодых римлян. Им определенно нужно было знать, сколько времени, чтобы не опаздывать на свидания. Раньше старики всегда умирали одинаково. У них были плохие зубы, и они не могли больше нормально жевать. И тогда уже портился желудок и все остальное. Или они умирали от рака. Скорее всего, эта болезнь была всегда, хотя еще не было ни асбеста, ни атомных электростанций. По-видимому, рак еще древнее, чем все часы.

– Кто пропал? – Роуэн обеспокоенно оглядывает туалет. – Погоди… Ты здесь прятался?

— Смотреть все равно будет неприятно. Если б я улетала, я бы по-особенному помахала рукой, так, чтобы только один человек на Земле понял.

Не плакать. Только не плакать. Хватит уже на сегодня.

Иногда я думаю, что какая-нибудь история произошла со мной совсем недавно, а потом выясняется, что ей уже тридцать лет. А иногда у меня такое чувство, что времени вообще не существует. Или не существует прошлого. Потому что все, что осталось позади, уже завершено. Тогда не имеет значения, когда что произошло, потому что время уже никогда не вернется. И то, что я переживал в свое время, другие люди испытывают теперь совершенно иначе.

— Ну вот, опять за то же! — в отчаянии воскликнула Джосиан Белл. — Не стоит он того, поверьте мне, бэби!

– Значит… Значит, она его взяла, – бормочу я. Да, должно быть, Ангел подобрала нож. Кроме нее, здесь никого не было. Прихватила на память о том дне, когда Джимми Кага-Риччи бился в истерике у нее на глазах.

И это значит, что существует много различных вариантов прошлого, а не только одно мое.

Роуэн протягивает мне руку.

Кроме того, мне трудно придерживаться какого-либо мнения. Вещи, которые я отвергаю, вполне можно счесть очень даже хорошими. В качестве примеров могу привести Америку, баранину или оперный театр. Оперетту, по-моему, я еще не слышал. Поэтому не знаю, может ли она мне понравиться. Соответственно я не знаю, что нужно думать о ней. Поэтому мне сложно что-то писать о себе, ведь сегодня я пишу, а завтра у меня может быть совершенно другое мнение, не такое, как сегодня, и придется начинать все сначала. Чтобы этого избежать, мне пришлось бы немедленно черкать все, что приходит на ум. Тогда через несколько секунд все узнали бы об этой новости. Но в таком случае я немедленно должен был бы начать все снова, если со мной или вокруг произошло бы что-то новое. Только я все равно уже пропустил, например, то, что со мной происходило, когда я был маленьким, ведь тогда не существовало никаких компьютеров.

— Я сама знаю, что не стоит.

– Джимми, у нас нет на это времени.

Я встаю.

В любом случае биография может заинтересовать лишь немногих людей, потому что в ней можно прочитать только то, что стало с тем, кто записывал свою жизнь. Мне это интересно. Только сами по себе биографии – не мое. Есть ощущение, что в них всегда происходит одно и то же. Откуда-то появляются родители, знакомятся, и тогда получаются дети. Затем эти дети растут и обнаруживают интерес к музыке, живописи или театральному искусству и даже не подозревают о том, что впоследствии станут знаменитыми. И в какой-то момент они действительно становятся знаменитыми, ведь в противном случае им незачем писать биографию. Еще в биографии могут быть перенесенные удары судьбы или другие проблемы, например желание поделиться опытом, если у вашей собаки рак, или еще что-то в этом роде. Правда, тогда это будет скорее книга о том, как обращаться с собаками, больными раком, а не биография.

— Знать — это владеть информацией, осмысливая ее, — заметил профессор Хьюш, вставая с места и направляясь в большую комнату радиообсерватории, где стояла удобная мягкая мебель и видеоэкран.

– Прости.

Чтобы получилась биография человека, связанного с искусством, достаточно взять бланк, на котором будет написано, что он был очень трудолюбив, упорно работал и никогда не переставал верить в мечту. Затем останется только вписать в заданные места свое имя и некоторые даты.

– Так что ты потерял? – спрашивает он.

Абсолютно то же самое верно для хеви-метал-групп. Я прочитал вслух из Metal Hammer[1] пару статей о своих коллегах и просто поменял названия групп – никто ничего не заметил. Это означает, что и в студии хеви-метал-группы делают одно и то же.

Джосиан уже хлопотала с кофейником.

Мне хочется ответить: «Всё».

АНГЕЛ РАХИМИ

Через короткое время в обсерватории запахло ароматным кофе.

Что они должны делать, помимо записи своих песен: пить пиво, играть в бильярд, а затем признавать, что их песни действительно хороши, потому что группа захотела снова вернуться к корням, и тогда их песни возникают как бы сами по себе. И этот диск, без сомнений, станет лучше, чем все альбомы, которые уже были записаны. Именно это я и сам рассказывал каждому интервьюеру.

Мальчики поднимаются на сцену так, словно пришли, чтобы указать нам путь в Рай.

Мэри, немного успокоившись, устроилась на ручке отцовского кресла и ласкалась к мистеру Хьюшу с кошачьей грацией.

Они мгновенно становятся центром вселенной, они – воздух и свет, и фанаты идут на него, протягивая руки в немой мольбе.

Я предрасположен к ипохондрии и поэтому день за днем иду к смерти. Говорят, что у Цезаря был слуга, который стоял позади него и всегда шептал ему на ухо: Memento moriendum esse («Помни о том, что ты смертен»). А мне нужен тот, кто скажет: «Помни, что ты живешь и у тебя нет повода для беспокойства». К сожалению, этот страх начался у меня еще в детстве. С раннего возраста я почти перестал получать удовольствие от жизни, потому что постоянно имел дело с самим собой. Во время каждой поездки на электричке я ждал, что мне станет плохо и у меня начнется рвота, однако это случилось лишь однажды, да и то не в поезде, а в машине. На этой машине я ехал из Бельцига[2] с «Праздника крепости», на котором съел гигантский кусок наполовину сырого кабана. Тогда для того, чтобы мне стало плохо, необязательно даже было ехать в автомобиле. Мало того: это произошло в чужом автомобиле, что делало эту историю еще более неловкой.

«Ковчег» явился.

В ту пору я, как бы на всякий случай, испытывал страх по любому поводу. Страх перед общественным транспортом, автомобилями, закрытыми помещениями, темнотой, болезнью, сильным шумом, большим количеством людей и так далее. Позже добавился страх перелетов: когда я оказывался в самолете, страх высоты объединялся с клаустрофобией. Страх смерти тоже присутствовал. Во время моего первого рейса в Париж с задней дверью было что-то не так, поэтому самолет должен был лететь очень низко, чтобы не терять кислород и не снижать давление. Приятель, сидевший передо мной, повернулся ко мне и произнес: «Конец». После того как все действия экипажа оказались бесполезными, нам пришлось сделать промежуточную посадку и пересесть на другой самолет. Тогда моя вера в безопасность полетов была окончательно подорвана.

Раздался мелодичный звонок у входной двери, заставивший Мэри вздрогнуть.

Джимми и Роуэн спрыгивают с платформы, оставляя Листера одного. Тот уходит за ударную установку и поднимает палочки в воздух, указывая куда-то вверх. Я смотрю туда, но ничего не вижу. Свет прожекторов сменяется с белого на оранжевый, включаются дымовые установки, и сцену окутывает туман. Низкая нота бас-гитары достигает самых дальних уголков стадиона.

Во время моего следующего полета сразу после взлета раздался хлопок, и на пассажиров полилась едкая жидкость. Попутчик, сидевший сзади, пояснил, что это гидравлическая жидкость.

Джоуэн выходят вперед. Джимми прыгает и улыбается, но теперь, когда я видела другого Джимми, этому я не верю. Роуэн бродит по сцене, кивает зрителям, смотрит в толпу. Он прекрасно знает, что они короли мира.

— Кто бы это мог быть? — удивилась Джосиан Белл и, так как в радиообсерватории в этот день, кроме них, никого не было, пошла отворять дверь.

Низкая нота бас-гитары продолжает дрожать.

Так как он выглядел достаточно серьезно, я решил, что у него есть обоснованное представление о происходящем, и с ужасом думал, что мы падаем. Позже выяснилось, что владелец закусочной из Венгрии хотел провезти контрабандой из Египта пряный соус. Он взял несколько контейнеров в ручную кладь и разложил в багажные отделения у нас над головами. Из-за повышения давления при взлете контейнеры с соусом лопнули.

К худи Джимми пришиты черные крылья. У Роуэна на лбу едва заметно белеет пластырь, но все равно он выглядит невероятно. На нем черная туника. Как же я его люблю. Листер неподвижно стоит за ударной установкой и ждет. В свете прожекторов его волосы кажутся сияющим нимбом.

После этого случая я долго не мог успокоиться. Я уже не хотел отправляться в отпуск, если при этом было необходимо лететь. Если даже я оставался невредим и с пользой для здоровья проводил время, то все равно весь отпуск я думал о неизбежном обратном полете. Позже, когда уже играл с группой, я вообще хотел отказаться от концертов за рубежом, только чтобы не летать. Но именно по этой причине я бы сам скоро вылетел из группы.

— Подумайте только, кого я к вам привела! — восторженно воскликнула она, возвращаясь через минуту.

Совершив круг почета, Джимми с Роуэном возвращаются на платформу, где остались их инструменты. Листер с легкостью подхватывает Джимми, поднимает его под луч прожектора, и тот расправляет крылья. Фанаты вокруг меня приходят в неистовство: вопят, рыдают и бьются в истерике.

А я стою, придавленная весом нового знания.

Однажды, когда мы возвращались из Мексики, в полете снова раздался сильный грохот. Вокруг нас стало очень светло, и я подумал: что-то взорвалось и горят двигатели. Из-за страха я не уловил, что это свет прожекторов самолета отражается от облаков. На мониторах в салоне было видно, что мы стабильно быстро снижаемся. Затем мониторы вообще погасли. Я подумал, что теперь действительно умру. Ведь, в конце концов, мы снова и снова слышим в новостях о том, что самолеты разбиваются, и в этих катастрофах всегда погибают реальные люди. Я решил, что теперь я один из них. Я понял, что значит лично беспокоиться о состоянии самолета. Я почувствовал огромное давление на грудь. Наш гитарист, чье место было перед нами, повернулся и махнул нам на прощание. Я схватил вокалиста, сидевшего рядом со мной, за руку и сказал: «Я не хочу умирать». Он, все еще довольный тем, что только что написал забавный текст, ничего мне не ответил. Между нашими руками был только мой холодный пот. Вопреки страху мне стало неловко, что я так вспотел. Тогда на ум мне пришли короткие два слова: «Ну да». Все же в итоге мы не разбились. Когда все закончилось, нам сказали, что в самолет ударила молния, компьютеры вышли из строя, поэтому пилоту пришлось управлять самолетом вручную, что, как ни странно, в наше время еще возможно. Это был огромный самолет, и он подвергался сильным нагрузкам, наверное, следовало сделать что-то другое, а не сообщать пассажирам о всяких там «ручных управлениях».

За полной фигурой почтенной ученой дамы виднелся подтянутый, в ладно сидящей на нем форме молодой полицейский.

Как они могут вести себя так, будто ничего не случилось?

Стюардессы сидели, пристегнувшись, на откидных сиденьях и молчали. Компьютеры снова заработали только через полчаса, и все это время нас трясло между грозовыми облаками.

Где настоящий «Ковчег»? На сцене сейчас – или в туалете два часа назад?

— О-о! Молодой человек с Большой дороги! — воскликнул профессор Хьюш. — Мэри, знакомьтесь. Этот великолепный страж путей доставил сюда в прошлый раз нас с миссис Белл на буксире, как технический модуль кабину звездонавтов.

После этих происшествий я был крайне обеспокоен. Я раздобыл у друга своего брата кусочек обшивки сбитого самолета, потому что статистически практически невозможно, чтобы какая-то часть самолета падала дважды. С этой частичкой я чувствовал себя немного безопаснее. Я возил ее с собой в багаже и всегда думал о том, сколько путаницы она может наделать, если когда-нибудь я все-таки разобьюсь. В этом случае после катастрофы специалистам предстоит трудоемкая кропотливая работа: снова собрать все детали, чтобы выяснить причину падения. Когда моя маленькая частичка самолета будет признана посторонней, безусловно, это жутко всех удивит.

Мне хочется верить в тех, кто стоит передо мной в свете софитов. Но меня гложут сомнения.

— Я обещала тогда представить вас своей дочери, и теперь с удовольствием выполню свое обещание.

Недостатком этого предмета в ручной клади было то, что на контроле безопасности мне приходилось постоянно рассказывать историю о том, как ко мне попала эта частичка самолета и почему я везу ее с собой. После долгих разбирательств мы достигали приблизительного взаимопонимания, и в виде исключения мне разрешали взять этот кусочек обшивки с собой. Это выглядело несколько подозрительно, но, по крайней мере, она не могла потеряться в ручном багаже. Помимо этого, своими острыми краями она рвала мои вещи. Потом я стал заворачивать ее в запасные трусы. Однажды с тяжелым сердцем я решил оставить ее дома. В качестве замены у меня была масса других маленьких талисманов и амулетов. Карманы моих брюк были вытянуты и пришли в негодность, потому что я просто не осмеливался вытащить оттуда талисманы. Я думал, что боги обидятся на меня, если я буду пренебрегать этими волшебными предметами.

Раньше, чтобы легче переносить полеты, я пил много алкоголя. Но даже когда был сильно пьян, я просто не мог уснуть и еле сдерживал страх. Я был настоящим наказанием для своих попутчиков.

На огромном экране за сценой вспыхивает изображение Жанны д’Арк с занесенным мечом.

— Прошу простить меня, леди и джентльмен, за вторжение, приняв мои искренние извинения, — произнес полицейский мягким, но выразительным голосом. — Было сообщение о старте звездолета. Я только что сменился на дежурстве и не успевал добраться до своего видеоэкрана, а потому решил постучать в вашу радиообсерваторию в расчете на вашу любезность.

Потом я раздобыл капли «Валиум». После них в самолете я превращался в овощ и пускал слюни из приоткрытого рта. Когда мы приземлялись в месте назначения, я с трудом мог выйти на дрожащих ногах, но все еще испытывал страх. Весь день я постоянно повсюду спал, а на концерте был вялым и немощным.

– Лондон! – Низкий рокот Листера прокатывается по арене – и Лондон ревет в ответ, но теперь в этой перекличке чего-то недостает. Словно волшебство рассеялось.

Я купил все книги, в которых говорилось о боязни летать. Но они не помогли мне, разве что теперь я точно знал, как следует безопасно летать, а еще что крыло не отломится, хоть и может сильно качаться вверх и вниз.

— Вы не могли придумать ничего лучшего! — обрадовалась Джосиан Белл. — Вот моя дочь, мисс Мэри Хьюш-Белл, о которой вы спрашивали в прошлый раз. Правда, она не установила диалога с инопланетянами, как вам хотелось, но доказала существование другого масштаба времени и, представьте себе, даже готова была (конечно, в научных целях!) сама отправиться в безвременье.

К гитарной ноте присоединяется голос, который всегда открывает концерт:

В конце концов мне порекомендовали гипнотизера. Он установил, что страха именно перед полетами у меня нет, а есть просто страх, который становится очевидным только во время полета. Я должен был бороться с причиной своей бесконечной тревоги. Поэтому сначала мы пытались выяснить, когда и где возникло основание для моего страха. Он загипнотизировал меня, я погрузился в свою жизнь и оказался в моменте своего рождения.

Мэри с интересом изучала молодого человека. Кажется, он понравился ей, и она царственным жестом протянула ему руку.



Тогда в качестве отправной точки он положил на пол подушку. За каждый опыт, имеющий решающее значение в моей жизни, он клал еще одну подушку. Хотя я был загипнотизирован, я все еще мог ходить и двигался туда-сюда между подушками. Я должен был остановиться, если почувствую что-то неприятное. Так как я остановился между первыми двумя подушками, мы пришли к выводу, что, вероятно, ребенком я запутался в одеяле или не смог дотянуться до дверной ручки, когда очень хотел выйти из комнаты. Видимо, тогда и возник страх, потому что младенец еще не понимает, почему некоторые вещи могут быть так неприятны или просто невозможны. На следующей встрече он привел меня, взрослого человека, к малышу, каким я когда-то был, для того, чтобы я сам себя успокоил. На третьем сеансе я размышлял над выбором ландшафта и искал варианты выхода из здания старой фабрики, которую сам придумал. Это было похоже на компьютерную игру, только без компьютера и стрельбы.

– Я не боюсь, – сказал Ной.

Он почтительно коснулся своей рукой конца ее пальцев и выпрямился как по команде «смирно!».



Это воздействие совсем не помешало мне. Ведь мне пришлось летать и дальше. Тогда у нас был гастрольный тур по Австралии. Самолет был заполнен группами, и все вместе в этой огромной штуке мы летали от концерта к концерту, потому что в Австралии города расположены довольно далеко друг от друга. Совсем не без оснований музыканты считаются неблагонадежными. Нас привезли в аэропорт часа за три до вылета, поэтому к моменту посадки мы все были уже безнадежно пьяны – ведь надо же было чем-то занять время до взлета. В салоне мы расселись кто где захотел. Когда самолет взлетел, все вскочили и пытались остаться стоять, но не смогли удержаться на ногах. Свалившись, мы громко захохотали и заскользили по проходу.

— Как вас зовут? Надеюсь, не Генри? — с улыбкой спросила она.

Шарящие по толпе прожекторы замирают, причем один – прямо на мне. Я поднимаю ладонь, чтобы заслониться от слепящего света.

Все, кроме меня, расценивали полет как что-то вроде поездки в метро, некоторые даже разрисовывали стены фломастером. У кого-то весь полет на коленях сидела женщина, и они безудержно целовались. На мониторах демонстрировали видеозаписи групп, которые летели с нами. Те музыканты, чьи ролики еще не показывали, рычали и пытались попасть в экран банкой из-под пива. Когда же дело доходило до их видео, они шипели, пытаясь таким образом призвать остальных к тишине, чтобы все смогли вслушаться в музыку. Конечно же, это не приносило результата.



— Именно так, мисс Хьюш-Белл, так меня и зовут. Генри Глостер к вашим услугам.

– Я рожден для этого.

Иногда самолет довольно экстремально трясло, потому что нам приходилось уклоняться от облаков дыма лесных пожаров или потому что портилась погода. Тогда все орали, громко смеялись и шутили. Казалось, никто не испытывал ни малейшего беспокойства. Тут мой страх ушел прочь, потому что все получали от полета такое удовольствие, что он просто не мог быть опасен. Клаудия Шиффер однажды сказала, что самолет – это единственное место, где она может по-настоящему расслабиться. Сначала я рассуждал, что если полет ее расслабляет, то у нее, наверное, скверная жизнь, но потом попытался прочувствовать, как смотрит на это сама Клаудия Шиффер. Постепенно все мое напряжение прошло, но я все еще стоял на очень тонком льду.

Мэри загадочно вздохнула, а ее родители переглянулись.





— Садитесь, — предложила Мэри гостю кресло рядом с собой. — Будем смотреть вместе, раз уж не я лечу к звездам.

Впрочем, сейчас я повзрослел. А в детстве меня пугало все. Я совершенно ясно понимал это, когда оставался один, и тогда с удовольствием стал читать книги. Мой отец был против: он утверждал, что так я испорчу себе глаза. Но я не верил. Позже, повзрослев и набравшись опыта, я узнал, что чтение в сумерках – это не так уж плохо, так как оно тренирует мышцы глаз. В любом случае я всю жизнь вынужден носить очки. Мой отец тоже. Вероятно, я унаследовал это от него, и отец хотел таким образом лишь подвигнуть меня к чтению. Я совершенно не помню, когда начал плохо видеть. В школе я не мог разобрать, что написано на доске или что показывает на стене проектор. Но мне казалось, что это из-за ослепительно-яркого солнца. С проектором у нашей учительницы были проблемы – постоянно не хватало нужных штифтов. Постепенно я садился все ближе и ближе, пока не оказался прямо перед учительским столом. Только благодаря этому мои оценки стали лучше.

— Это было бы ужасно! — непроизвольно воскликнул Генри Глостер.

Джимми, Роуэн и Листер заняли свои места за инструментами. Они стоят неподвижно, словно статуи, окутанные оранжевым туманом. Я пытаюсь разглядеть лицо Джимми, но сейчас он кажется мне крылатым сгустком света.

Если я не наклонялся низко к книге, то не мог различить буквы. А когда на улице у меня не получалось прочитать вывеску, то я подходил ближе и ближе, пока не вставал прямо напротив нее.

— Почему? — кокетливо спросила она.



Потом пришел школьный врач и осмотрел нас. Когда он попросил прочитать буквы на доске, я ничего не смог разглядеть. На тот момент у меня было уже более трех диоптрий – какое восхитительное слово! Меня обязали носить очки, и они сильно действовали мне на нервы, потому что линзы были вставлены в уродливую оправу. Должен сказать, что другие предложенные мне очки были еще уродливее, они были такими ужасными, что сложно себе представить. Думаю, что дизайнерам очков тогда было совсем не важно, как чувствовали себя дети и подростки. Я смотрел в зеркало и знал, что плохо выгляжу. Я был несчастен, потому что очки неприятно давили на меня – как если бы я смотрел из окна и постоянно видел оконную раму, только это был край очков. Однако, когда я случайно поднял глаза, то был поражен. Оказывается, верхние ветки деревьев полностью покрыты маленькими листьями.

– Рожден, чтобы пережить бурю.

— Он не смог бы оштрафовать вас за превышение световой скорости! — со смехом вставил мистер Хьюш, очень довольный своей остротой.

Рожден, чтобы пережить потоп.

Это было в апреле – я знаю это из документа социального страхования SV-Buch, это что-то вроде медицинской карты. Там записаны все болезни, которые у меня были, они обозначались кодами. Чаще всего у меня встречался код 465, то есть заболевания верхних дыхательных путей. Мой учитель называл 465 болезнью лентяев, потому что мои одноклассники частенько обманом получали больничные листки с таким диагнозом. Но я так никогда не делал, я действительно болел. Некоторые имели в медкарте запись hwG – так обозначали непостоянные половые связи. Это было предметом зависти, особенно для тех, у кого никогда в жизни еще не было полового акта. В SV-Buch вписывались и все места работы, так что можно назвать их биографиями граждан Восточной Германии. В том замечательном апреле, во всяком случае, я впервые рассмотрел захватывающую игру веток и листьев. До этого я воспринимал их как зеленые пятна и не мог понять, откуда взялись эти тонкие веточки. Мир стал выглядеть совершенно иначе, он стал выразительным. Я смог наконец-то рассмотреть его глубину.

Джосиан Белл тем временем налила гостю чашку кофе и поставила ее перед ним на низенький столик.



К горлу подкатывает комок.

Как-то раз меня схватили за плечо и дернули назад, потому что, увлеченно разглядывая кроны деревьев, я становился крайне рассеянным. При этом я не обращал внимания, что все это время продолжал идти дальше. А на Грайфсвальдер-штрассе есть такое опасное место, с которого не видно, когда из-за поворота выезжает трамвай. Это рискованно даже для тех, кто внимателен. Каждый год здесь погибают люди. По счастливой случайности тогда там оказалась женщина, которая очень удивилась, видя, как я с блаженной улыбкой прогуливался прямо перед трамваем.

— Благодарю, благодарю, — только и мог вымолвить смущенный молодой человек, попавший в такое высоконаучное общество, впрочем, как раз и стремившийся сюда.

Почему мне так горько, словно Джимми умер, – ведь он стоит прямо передо мной?

Таким образом, хорошие очки могут оказаться для своего владельца очень опасными. Во всяком случае, такие опасные очки ношу я, но не думаю, что это именно из-за чтения.



Его выручил видеоэкран, на котором появился диктор, объявив о начале звездного спасательного рейса.

Будучи ребенком, я любил читать вечерами в постели: мне казалось, что там со мной не может ничего случиться, хотя, как известно, большинство людей умирают именно в постели. Но все же кровать сама по себе не так опасна. Полагаю, что люди предпочитают лечь, если им становится нехорошо, а потом уже умирают. Я упоминал, что я ипохондрик. Сейчас я уже дошел до того, что впадаю в панику даже тогда, когда у меня абсолютно все хорошо. Ведь самые скверные болезни зачастую остаются незамеченными. Ты просто вдруг скоропостижно умираешь. Такое происходит постоянно.

– Доверьтесь мне, —

Вслед за тем на видеоэкране появилось голографическое изображение, создавшее иллюзию перенесения зрителей на подмосковный космодром.

Существует более трехсот видов рака. У меня даже нет трехсот частей тела! Но безопаснее обнаружить рак, когда что-то болит. Кроме этого, есть еще и рак крови. Кровь ведь везде в организме. Или при некоторых видах рака вы ничего не замечаете, а потом при обычном обследовании оказывается, что вам осталось жить всего две недели. И когда я вспоминаю все то, что является канцерогенным и что из этого уже попадало в мой организм, то осознаю, что предполагаемая продолжительность моей жизни сокращается на глазах. Сюда входят грибы, содержащие тяжелые металлы, и жареное мясо, которые я ел, и то, что через два дня после катастрофы в Чернобыле я попал под дождь. И это я привел только пару примеров. А еще был большой будильник у моей детской кроватки, на котором были светящиеся цифры из фосфора, а может быть, радона или урана. Я натирал о них палец для того, чтобы он светился, а потом облизывал его. Да и на сцене мы работаем с самыми опасными ядами, хотя, впрочем, выглядит это довольно неплохо. Особенно вредны большие световые пушки, которые излучают протоны или еще что-то в этом духе. Безопасное расстояние от них составляет сто метров, а на концерте я стою с ними совсем рядом. Поэтому причин заболеть раком предостаточно.

— Вам придется останавливать меня, — шепнула гостю Мэри. — Я нуждаюсь в сдерживании.

Сказал Ной животным.

Я не боюсь инфекционных заболеваний, потому что, в конце концов, за них несет ответственность моя иммунная система. Эта штука работает постоянно, поэтому не вызывает у меня беспокойства. Время от времени туда должны поступать определенные витамины, чтобы я не заразился СПИДом. Конечно, раньше этого я тоже ужасно боялся. Если я не мог в подробностях вспомнить детали своих сексуальных отношений, меня это очень долго потом беспокоило.

Полисмен смущенно кивнул.



Ведь я не пускался в сексуальные приключения трезвым.

На экране развертывалась панорама звездопорта.

Наряду с этим я знаком со страхом серьезных потерь. Поэтому хочу, чтобы все оставалось так, как есть, и никогда не менялось. Но мир не стоит на месте, и у меня непрерывно возникают проблемы. Так что я внимательно наблюдаю за тем, что происходит, по крайней мере, в моей личной жизни. Это и сейчас неплохо срабатывает. Тем более что я еще сравнительно молод. Пожилых людей уже никто по-настоящему не слушает. Кажется, что все думают так: «Пусть говорят, в конце концов, им скоро умирать». И это при том, что люди в возрасте становятся не глупыми, а просто иногда несколько более сложными в общении или ворчливыми. У многих из них есть огромные знания и ценные воспоминания о детстве или о войне, что, к сожалению, никого не интересует. Я всегда радуюсь, когда встречаю старых людей на улице, особенно если это пара, которая так мило держится за руки. Иногда это трогает меня до слез. Подобное бывает со мной, когда я вижу, как дедушка покупает для своего внука шоколад и не подозревает о том, что тому интереснее потратить деньги на наркотики. Или если бабушка в поезде ведет себя взволнованно, я тоже начинаю нервничать.

Хотя «Ковчег» уже практически невозможно разглядеть, я все-таки замечаю, как Роуэн похлопывает Джимми по плечу. Тот не реагирует. Они любят друг друга. Хотя бы эта правда у меня осталась. Ведь так? Господи, пожалуйста, я очень хочу в это верить. Это для меня важнее всего. Важнее, чем сама жизнь.

Космолет, гигантская летная машина с отогнутыми назад треугольными крыльями, ждал своих пассажиров. Его запустит на околоземную орбиту, разогнав до первой космической скорости, электрическая катапульта, чтобы не вредить реактивными двигателями озонному слою земной атмосферы.

В то же время я отдаю себе отчет, что слишком долго верила иллюзиям.

Не уверен, что лично я с возрастом приобретаю все больше знаний. Я слышал об одном молодом певце, который в семнадцать лет написал автобиографию, причем в ней уже было что-то о сексе. Статья про эту книгу была в газете Bild, которая лежала на столе у одного индийца. В индийском ресторане, где мне очень нравится есть. При этом я даже не имею понятия, действительно ли индийцы там готовят. Плохо, что я так мало знаю об окружающих меня людях. Однажды я купил там еду, которую хотел принести в репетиционный зал. Пока я шел вдоль Пренцлауэр-аллее, шнурки одного моего ботинка спутались со шнурками другого ботинка. Я не мог их распутать, потому что в руках у меня были пакеты с едой, и в результате упал лицом вниз, как доска. Бутылка с соком в кармане разбилась, и осколки порезали вену на запястье. Мне было так больно, что я не мог подняться и истекал кровью, как свинья. В этот момент мимо на велосипеде проезжал наш гитарист, но он не узнал меня. Он рассказал ожидающей меня группе, что только что видел, как на Пренцлауэр-аллее упал какой-то дедушка.

Катапульта занимала большую часть поля, походя на гигантский разведенный для пропуска морских судов мост.



Этот случай говорит очень многое о моем стиле одежды. С тех пор я клянусь всем, кто замечает на моем запястье шрам, что не собирался покончить с собой. Я не склонен к депрессии и действительно очень далек от желания умереть. Если я сейчас что-то пишу, то только потому, что, как было сказано ранее, я немного ипохондрик. Полагаю, неважно, сколько тебе лет, когда ты пишешь биографию. Гораздо важнее то, что ты еще живешь и в любом случае, становясь мудрее, немного торопишься.

И пара за парой



Космолет стоял на горизонтальной его части, плавно переходящей в наклонную ажурную ферму устремленной в небо эстакады. Невдалеке от нее виднелись кажущиеся приземистыми домики космопорта. На видеоэкране эти здания постепенно вырастали, пока не стала видна толпа людей, сгрудившаяся у выхода на поле.

Они взошли на ковчег.

Начнем с моего дня рождения. Ничего не могу сказать об этом, потому что никоим образом не смогу это вспомнить. Трудно представить – я уже существовал, но ничего об этом не знаю. То же самое можно сказать и о времени до моего рождения. Ведь тогда все уже было и в некотором смысле я тоже был, только тогда еще не жил в этом мире. То же самое будет, когда я умру, то есть это будет повторением того, что уже было раньше. Лично я не очень боюсь смерти, я представляю ее себе как погружение в сон. Возможно, это будет происходить немного неприятно, не исключаю, что при этом я буду испытывать нехватку воздуха или боль. Но это не имеет значения, потому что после всего этого я умру и потом уже не смогу вспоминать об этом. Беда в том, что я не знаю, что надлежит делать, когда я умру. Я не раз задумывался над этим, пытаясь найти решение. Когда я не могу себе это представить, то впадаю в полную панику. Тогда мне становится жарко, и приходится немного побегать, чтобы притянуть к себе другие мысли. Я пытаюсь думать о чем-то прекрасном. Но это не помогает, ведь я знаю, что когда меня не станет, то не станет и прекрасного.



— Смотрите, леди и джентльмены, — заметил профессор Хьюш. — Проводить экипаж явился не кто-нибудь, а сам академик Зернов! Я отлично помню этого величественного старца.

Конечно, я мог бы стать настолько известным, чтобы оставаться известным и после смерти, и у вас всегда будет возможность слушать мой голос. Правда, сам я не буду иметь возможности петь. Помимо этого, я не смогу проконтролировать, сработает ли это. Лучше ли сейчас Бетховену от того, что его еще кто-то помнит? Иногда я смотрю записи концертов музыкантов, которые уже умерли. Люди, которых я так любил в молодости, сейчас постепенно умирают. Я смотрю, как они поют или смеются на видео, как будто они еще живы. И при этом мое сердце разрывается, ведь я начинаю понимать, что эти люди уже мертвы и их тела разложились. С этим знанием такие видеозаписи становятся трагичными. Так что подобные мысли не помогают мне.

Я оборачиваюсь и окидываю взглядом стадион. Экраны телефонов горят в темноте тысячами звезд. Лиц не видно.

— Да, это он, — подтвердила Джосиан Белл. — А какая жгучая красавица рядом с ним. Должно быть, внучка. Так подчеркивается значительность события.

Со сцены звучат первые аккорды «Жанны д’Арк». Я смотрю на «Ковчег» с отчаянной мольбой: пусть случится что-то хорошее, что заставит меня поверить, как я верила до этого дня.

Возможно, более удачна та мысль, что я останусь жить в памяти моих близких и друзей? Но ведь они тоже умрут относительно скоро после меня, и тогда снова никого не останется. Или я достигну бессмертия через своих детей, продолжая жить в них? Во всяком случае, я пробовал так думать, вот только будет ли это работать, выяснится гораздо позже или же вообще не выяснится. То, что досталось детям от меня, – это не я, а исключительно они сами. В конце концов, ведь и я тоже – это не мой отец, а я сам.

— Как будто бы это и так не ясно! — вставила недовольным тоном Мэри.

Но я ничего не чувствую.

Утешить себя мыслью, что впереди еще долгая жизнь, трудно, потому что мне уже не восемнадцать, я уже переступил свой зенит. Даже в канун Нового года в половине одиннадцатого я уже ложусь спать. Помимо этого, мне уже пришлось познакомиться поближе даже с такими неприятными вещами, как посещения стоматолога, хотя мне казалось, что до этого еще далеко. Я знаю, что в какой-то момент неизбежно наступит смерть и этот момент будет определяться понятием «сейчас». А сейчас – это всегда сейчас. Следовательно, я умираю сейчас, даже если это произойдет позже.

— Смотрите, смотрите! — весь подался вперед в кресле профессор Хьюш. — Кажется, выходят звездонавты. Ну конечно, их трое…

ДЖИММИ КАГА-РИЧЧИ

Сколько ни говори, это только начало проблемы. Что я буду делать все время после своей смерти, если там бесконечность? Но полагаю, что это не будет как-то по-иному, чем было до моего рождения. Тогда время тоже тянулось очень долго. На самом деле было не так уж плохо в то время, когда я еще не родился. По крайней мере, не так давно мне так показалось. Не думаю, что были какие-то прежние жизни. А если и были, если бы сейчас я родился уже не первый раз, то в этих прошлых жизнях нет ничего полезного для меня, так как я не могу вспомнить, кем я был и что делал. В таком случае все прежние жизни прошли бы впустую.

Я думал, что сегодня все будет иначе, но концерт начинается как обычно, я даже нахожу в себе силы улыбаться. Не путаю слова песен, не роняю инструмент. Листер не забывает порядок композиций. Все идет как надо.

— Два великана и как бы мальчик между ними, — заметила Джосиан Белл.

Или, если раньше я был животным, то должно же было что-то этакое мне передаться? Но я не знаю, каким животным или каким растением был, ведь никаких навыков я не получил. Во всяком случае, я ничего не заметил. Есть люди, которые очень терпеливо поджидают свою добычу, а затем молниеносно наносят удар. Наверное, именно так ведут себя тигры или клещи. А иногда бывает так, что человек смеется, но звучит его смех, как голос настоящей козы. У некоторых людей внешность ласки или хорька. Эти звери похожи друг на друга, наверное, кто-то должен разбираться во всем разнообразии видов. Сейчас ежедневно вымирает несколько видов животных, поэтому скоро будет гораздо проще. В будущем вам придется рассказывать детям только о собачках, кошечках и лошадках. В сказках про Бенджамина Блюмхена[3] они еще знакомились со слоном и, кажется, машинистом локомотива, но это уже название профессии, а не животного. А еще спустя некоторое время остальных животных можно будет найти в меню.

На середине «Жанны д’Арк» я спрыгиваю с платформы на сцену и подхожу так близко к фанатам, насколько это возможно. Размытые пятна превращаются в человеческие лица: одни улыбаются, другие плачут, третьи поют вместе со мной. На секунду вся тяжесть последних дней отступает, и я тоже улыбаюсь.

— Неужели американец такой маленький? — разочарованно протянула Мэри. — А еще каскадер! Вы о нем слышали, Генри?

Поэтому важно, чтобы дети учились читать. В противном случае им придется есть что-то совершенно невкусное.

И вдруг замечаю ее.

Свет прожектора зацепился за блестящий шарф на голове.

Но я хотел рассказать о своем рождении. Когда я хочу написать об этом, мне кажется, что я ничего не знаю не только о своем рождении и времени до него, но и о времени после него. Наверное, так ощущают себя растения. Ведь среди них есть довольно активные, которые даже ловят насекомых. Я тоже был активен, пил молоко и выводил результат на пеленку, в матерчатые подгузники, которые потом моя мама стирала. Может быть, я поворачивался к солнцу, как это делают растения, потому что так они получают энергию.

Генри Глостер кивнул.

Ангел не поет, не плачет и не улыбается.

Не считаю нужным больше говорить о своем раннем детстве. Да и кого могут интересовать всякие размеры и вес при рождении, кроме, конечно, матерей Пренцлауэр-Берг[4], которые неустанно рассказывают всем о своих детях и с наслаждением молятся. Отцы, имеющие отношение к этому, одной рукой катят перед собой детскую коляску стоимостью 1000 евро, а в другой руке держат мобильный телефон, в который блеют что-то о рабочих дедлайнах.

Я и сам едва не перестаю петь.

— Видимо, для кинотрюков большого роста не требуется, — глубокомысленно заметил профессор Хьюш.

Начало Нового года. Сегодня второе января, и я уже в полной готовности. Но вернемся назад, к моему детству.

Я могу все исправить прямо сейчас. Спрыгну в зрительный зал, схвачу ее за руку, буду умолять вернуть мне нож. Попрошу прощения за сцену в туалете, за то, что она увидела меня таким, какой я есть. Сейчас я готов сделать это на глазах у двадцати тысяч зрителей.

— Хоть бы показали их поближе! Хочу запомнить их лица!

Но вместо этого я просто стою и смотрю на нее. Ангел не отводит взгляда. Мне вдруг кажется, что она понимает меня лучше, чем все, кого я встречал в своей жизни.

Как-то раз я проснулся, присел на корточки перед балконной дверью в гостиной и объяснил своему брату, что мне уже три года. С помощью небольшого количества аргументов, находившихся в моем распоряжении, я пытался убедить его в том, что это соответствует действительности. «Нет, тебе только два, а мне пять лет», – заявил он мне. Кстати, в этот момент мы смотрели на кладбище за нашим окном. Выходить на балкон нам было запрещено, так как он находился под угрозой обрушения. Это не было чем-то необычным для квартир, особо нуждающихся в реставрации, да и вообще для Берлина. Зато в таких домах можно было сэкономить на аренде. После войны прошло не так много времени, и ее следы были видны повсюду. В детской комнате потолок провисал так, что отцу пришлось подпирать его двумя балками. Они, в свою очередь, упирались в поперечно лежащую балку на полу. Это оказалось прекрасным помостом, чем-то вроде сцены, тем более что между балками отец развешивал шторы вместо окна.

Теперь она знает. Знает, что улыбки, романтический ореол, образ сияющих мальчиков – просто фальшивка. Фантазии, замешанные на лжи.

— Еще успеете, милая Мэри. Их фотографий будет достаточно.

И я ничего не могу с этим поделать.

Наша квартира казалась мне очень уютной. Позже, когда я познакомился с другими квартирами, это чувство даже усилилось. Меня не беспокоило, что каждый зимний вечер отключали электричество. У нас всегда наготове были подсвечники со свечами, и тогда обстановка становилась еще более уютной. Только мы ужасно пугались, когда снова зажигался свет, и особенно тогда, когда диктор по радио внезапно начинал что-то говорить. Ведь, пока электричества не было, мы забывали, что радио было включено.

— Нет, ма! Я хочу сейчас их видеть. В последние минуты пребывания в нашем времени!

Тяжесть ладони на плече отрезвляет меня. Роуэн, для которого гитара давно уже стала естественным продолжением руки, не переставая играть, спустился с платформы и подошел ко мне. Он поднимает брови, и в глазах, которые с трудом можно рассмотреть за бликующими от прожекторов очками, я читаю немой вопрос: «Ты в порядке?»

Временами шел дождь. Тогда я сосредоточенно наблюдал за тем, как пятна на потолке становились все больше и больше. Мы с отцом шли на чердак и, чтобы вода не попадала к нам в квартиру, расставляли там миски и ведра. К сожалению, у нас не было горячей воды. Для мытья мы грели воду в котле на газовой плите. Когда вода закипала, свисток котла издавал пронзительный звук. Он был очень громким, поэтому все в доме знали, что у нас закипела вода. Но горячая вода предназначалась только для чая или для мытья. И возможно, мои зубы в таком плохом состоянии, потому что в детстве мне всегда приходилось чистить их ледяной водой. В выходные дни мы зажигали колонку для нагрева воды, что было особенно приятно зимой. Я очень часто сидел перед печкой на корточках и жег собранную бумагу до тех пор, пока вода не достигала необходимой температуры. Ванная комната была в это время самым теплым помещением в нашей квартире.

— Ваше желание удовлетворяется. Вот они, наши герои звезд! — восторженно воскликнула миссис Белл.

Я улыбаюсь ему, чем провоцирую зал на восторженный рев.

А потом начинаю последний куплет.

Позже я сжигал в этой печи нежелательную переписку и вещественные доказательства. В какой-то момент у нас в школе стали модными альбомы со стихами, и иногда я тоже туда что-то записывал. Все остальные писали в них смешные цитаты и готовые стихи, и только у меня не получалось что-то придумать. Я не знал, что мои одноклассники просто откуда-то списывали эти изречения и только мне приходилось выдумывать стихи для альбомов самому. Я все еще помню окончание одного своего высказывания: «…до тех пор, пока дьявол не убьет вас и не заберет вашу душу!». Для того чтобы придать своей записи дополнительный смысл, я попытался нарисовать на заднем плане картинку. Сравнив свое творение с другими, я без лишних слов вырвал свою страницу и вернулся к началу альбома. Первую страницу украшала надпись: «Если ты осмелишься вырвать страницу, то навсегда будешь проклят и перестанешь считаться моим другом». Я должен был прочитать это раньше. Я быстро сжег этот альбом, а потом сделал вид, что вообще его не получал. Из-за этого меня до сих пор мучает совесть.

— Это, должно быть, командир, украинец, но без свисающих усов, каким я его себе представлял, — заметил Хьюш.

Пятница

Позже с такими поэтическими альбомами мне помогали родители. Хотя они не разделяли вкусов моих одноклассников, но, по крайней мере, я хотя бы возвращал альбомы. Вместо них обеспечивать нам теплую воду должны были мои пятерочные диктанты и плюшевый мишка Тедди моего брата. Я разделил с ним эту обязанность. Это казалось мне отвратительным, но я понимал, что нам нужна теплая вода. Однажды я взял с собой в ванну игрушечное каноэ с индейцами, но оно опрокинулось и затонуло. Краска с него сразу же сошла. Каноэ и индейцы были из гипса, скрепленного изнутри проволокой. Безусловно, мой отец притащил их с распродажи чьего-то имущества. В любом случае они выглядели так, будто были изготовлены еще до войны. Теперь вода обесцветила их. Но даже в чистой воде и без индейцев я не испытывал удовольствия от купания. Дело было то ли в недостаточно высокой температуре воды, то ли в воспоминаниях о том, как я однажды накакал в ванной. Я по-прежнему не люблю принимать ванну и предпочитаю душ.

— Таких усов, па, теперь никто не носит! Он вовсе не древний гетман или герой русского писателя… Вы помните его, Генри?

Если это не был банный день, ванная была совершенно холодной. У нас не было кафельной плитки, и на стене висела только старая фольга. Отец вырезал два закругленных куска оранжевого линолеума и повесил на стену. Их можно было снять и разложить на полу, чтобы не так сильно мерзли ноги. Мы клали их на то место, куда хотели встать. Таким образом, пол становился теплее. Это было очень удобно, мой отец и сегодня использует их.

— Тарас Бульба, — подсказал Глостер.

Это правда, что я хотела сбежать. И сейчас хочу. Разве не таково законное желание всех узников? Жанна д’Арк
По возможности я старался как можно меньше находиться в ванной комнате, только сначала я не умел самостоятельно вытирать попу. Однажды, когда я был вынужден пойти в туалет, то просидел там три часа, пока наконец-то мой отец не пришел с работы и не урегулировал этот вопрос за секунду. До тех пор я спокойно сидел и наблюдал, как постепенно темнеет, ведь выключатель света был установлен снаружи, а вставать я не хотел. После этого вечера я подумал, что если вытирать попу так просто, то нужно самому научиться это делать, ведь с этого момента уже не нужно будет мерзнуть в ванной комнате.

— А это штурман Вязов, спасенный вами, Мэри!

АНГЕЛ РАХИМИ

Обогревать еще и кухню у нас не было возможности. Мама с удовольствием стирала, потому что это позволяло погреть хотя бы руки в теплой воде. Она чистила картофель, сидя на кухонном полу интересным способом: подогнув одну ногу и положив на нее голень другой ноги. Я быстро перенял этот метод, потому что всегда с удовольствием помогал по хозяйству. Ведь я постоянно был дома, мы тогда не ходили в детский сад.

— Его полная очень трудная фамилия, ма, Джандарканов, такая же длинная, как и он сам. По-русски надо было бы сказать, что он мой «крестник», притом отменного роста. Правда, Генри?

Я надеялась, что Джульетта будет рядом, когда я проснусь, но она легла спать в другой комнате. Где ночевал Мак, меня мало волнует. Может, поехал домой сразу после катастрофической встречи с фанатами и вернулся к обычной жизни. Плевать.

Интересно, Блисс тоже вернулась к обычной жизни? Или все-таки пересекла пропасть, разделяющую звезд и простых смертных, – и осталась с Роуэном?

— Совершенно так, — согласился молодой человек.

Я очень радовался, что не хожу туда, потому что, когда мы проходили мимо детского сада, оттуда доносился противный запах. И еще я боялся множества незнакомых, шумных детей, которые там резвились. Я считал очень неуютными неоновые лампы, горящие там. Моя мама была домохозяйкой, что было нетипично для того времени. Благодаря этому у меня была возможность целый день проводить рядом с ней.

Что до меня, я, кажется, в эту пропасть свалилась и теперь болтаюсь в безвоздушном пространстве, откуда нет выхода.

— А вот, Мэри, и ваш конкурент. Ростом действительно не вышел, но держится браво! Одно слово — спортсмен!

Проверяю телефон – на часах уже половина седьмого. Утреннюю молитву я пропустила и даже сейчас не могу заставить себя вылезти из кровати. Значит, дело совсем плохо. Я едва помню, как добралась вчера домой после концерта. Помню только, что ушла, не дожидаясь выхода на бис, – настолько это было невыносимо.

Так как мы не должны были надолго оставаться дома одни, она брала нас во все свои походы, и я очень любил каждый день ходить с ней по магазинам. Когда я шел, держа ее за руку, то со всей силы тянул назад, поэтому маме приходилось тащить меня по улице, чтобы идти вперед. Таким образом она получила воспаление плечевого сустава, так что потом мне приходилось самому бежать по улице вслед за ней.

Я будто смотрела кукольное шоу и видела руки, дергавшие марионеток за нити.