Послышался звонкий и отчетливый звук пощечины. Мой друг затих.

Меня швырнули в кожаное кресло, а Кевина силком усадили в соседнее. Глаза приспособились к темноте, и я смог разглядеть их лица. Иннис и Денофрио. Темные костюмы, худые, очень бледные лица, – наверное, поэтому Кевин и принял их за вампиров. Чересчур глубоко посаженные глаза, чересчур острые скулы, чересчур злобный изгиб губ, а еще возраст: на вид им было около сорока, но почему-то казалось, что они гораздо старше.

– Что вы здесь делаете? – спросил у Кевина Иннис. Он говорил тихо и бесстрастно, но от его голоса меня пробрала дрожь.

– Просто игра! – выкрикнул Кевин. – Нам нужно было украсть ножницы из цирюльни, чтобы старшие ребята нас приняли. Простите. Мы не хотели!

Еще одна пощечина.

– Лжешь. В понедельник ты следил за мной. А твой друг весь вечер ходил за мистером Денофрио. И вы оба околачивались вокруг цирюльни. Ну-ка, говори правду. Быстро.

– Мы думали, что вы вампиры, и решили проверить.

Я открыл рот от изумления. Мужчины посмотрели друг на друга. В темноте не видно было, улыбаются они или нет.

– Мистер Денофрио? – спросил Иннис.

– Мистер Иннис? – спросил Денофрио.

– Можно мы пойдем? – спросил Кевин.

Иннис наклонился и что-то сделал с креслом, в котором сидел мой друг. Подлокотники выдвинулись вперед и перевернулись – с обратной стороны обнаружилось нечто вроде двух белых желобков. Руки Кевина теперь удерживали два кожаных ремня. Подголовник разошелся на две половины, опустился и зафиксировал его шею. Похоже было на специальный поднос в кабинете у зубного, туда еще нужно сплевывать.

Кевин не кричал. Я думал, Денофрио сейчас и с моим креслом сделает то же самое, но тот просто положил свою большую руку мне на плечо.

– Мальчик, мы не вампиры, – сказал Иннис. Он подошел к шкафчику, открыл ящик, достал лезвие, с которым совсем недавно баловался Кевин, и раскрыл его. – Мистер Денофрио?

Второй мужчина сдернул меня с кресла и потащил к двери, что вела в подвал. Отпер замок. На пороге я успел оглянуться: мой друг в ужасе смотрел, как Иннис медленно проводит лезвием по его руке. В белый эмалированный желоб хлынула кровь.

Денофрио поволок меня вниз, в темноту.



Цирюльник заканчивает, подравнивает мне височки и поворачивает кресло к зеркалу.

Провожу пальцами по щекам и подбородку: идеально гладко, и ни одного пореза. Острое лезвие в руках искусного мастера, – после такого бритья не чувствуешь никакого зуда или раздражения.

Киваю. Он едва заметно улыбается и убирает полосатую салфетку.

Встаю и снимаю пиджак. Цирюльник вешает его на крючок, а я усаживаюсь обратно в кресло и закатываю левый рукав рубашки. Мужчина включает маленький радиоприемник, из которого звучит музыка Моцарта.



В подвале горело множество свечей. Почти как в церкви, которую посещал Кевин. Он как-то водил меня туда и рассказывал, что такие свечки ставят за здравие или за упокой. Платишь деньги, зажигаешь и читаешь молитву. Только друг точно не знал, обязательно ли платить деньги, чтобы молитву услышали.

Почти все пространство этого узкого помещения занимала двадцатифутовая каменная плита. На ней лежал кто-то огромный, весом не менее полутонны. Гладкие серые складки опускались и поднимались в такт дыханию.

Рук не было видно. В толстых жировых морщинах едва намечались ноги. Повсюду торчали какие-то трубки, виднелся заржавленный раструб. Я перевел взгляд на голову существа.

Представьте себе гигантскую пиявку весом в полтонны, десяти футов длиной и пять-шесть футов в обхвате. Существо лежало на спине. Его покрывали наслоения серо-зеленой слизи, с туловища свисали ошметки кожи. Под прозрачной, похожей на заляпанный пластик плотью что-то двигалось и шевелилось – вероятно, внутренние органы. Создание громко дышало и невыносимо смердело. Представьте себе какое-нибудь морское животное, ну, скажем, небольшого кита, которое неделю пролежало на берегу и уже начало разлагаться, – вот так пахло в этом подвале.

Существо испустило негромкий звук, и маленькие глазки повернулись ко мне. Их покрывала желтая слизистая пленка, и они явно ничего не видели. Сквозь гладкие жировые складки на бесформенной, лишенной шеи голове смутно проступали лицо (возможно, когда-то это было человеческое лицо) и огромный рот – вообразите, что вам вдруг улыбнулась морская минога.

Теперь он не задумался, кто полетит вместо него спасать пропавший звездолет. Он вообще не думал о ком-нибудь, кто остался на Земле. Он думал о всех на ней живущих и чувствовал только свой Долг, который для него был выше всего на свете.

– Нет, человеком он никогда не был. – Мистер Денофрио все еще крепко держал меня за плечо. – Когда они пришли в нашу гильдию, им уже тогда было невозможно сойти за людей. Но они сделали предложение, от которого мы не могли отказаться. Ни мы, ни наши клиенты. Мальчик, знаешь, что такое симбиоз? Тсс!

Одетый в скафандр, чтобы по закону космоса прийти на помощь вышедшему в открытый космос товарищу, Бережной видел в передний иллюминатор, как надвигается на него Дикий спутник. Он двигался вбок, словно старался уклониться от грозившего ему удара.

Наверху закричал Кевин. Послышалось бульканье, как будто вода побежала по трубам.

Существо обратило взгляд своих слепых глаз к потолку. Его рот жадно пульсировал. Задрожали трубки, наполнился раструб.

Струйка крови стекала вниз по спирали.

Бережной, как и погибший в таране Нестеров, ловко маневрировал рулевыми двигателями, чтобы перехватить «Дикаря», вооруженного достижениями былой цивилизации, чтобы настичь его и ценой собственной жизни сбить в сторону.



Цирюльник возвращается. Я сжимаю ладонь в кулак, и он легонько ударяет меня по запястью. Вдоль тыльной стороны руки тянется широкий рубец, похожий на застарелый, плохо заживающий шрам. Это и есть застарелый шрам.

Удар был страшным.

Мужчина открывает нижний ящик и достает лезвие. На золотой рукоятке блестят маленькие драгоценные камни. Обеими руками он поднимает инструмент над головой, и тусклый свет отражается на острие.

Цирюльник подходит ближе, проводит лезвием прямо по рубцу – шрам расходится, как оболочка куколки, из которой вот-вот появится бабочка. Я не чувствую боли. Мужчина споласкивает бритву и убирает ее на место, потом спускается в подвал. Я слышу, как булькает кровь в маленьких желобах, вделанных в подлокотники кресла, и закрываю глаза.

В условиях невесомости законы инерции действуют неизменно.

Вспоминаю, как кричал наверху Кевин, как пламя свечей отбрасывало отсветы на каменные стены подвала. Сквозь раструб лилась красная жидкость, и существо громко урчало и насыщалось. Огромная пасть раскрывалась все шире, она тянулась к раструбу, – так младенец тянется к материнской груди.

Вспоминаю, как мистер Денофрио поднял лежавший около каменной плиты молоток и еще какой-то инструмент – с острым зубцом и чем-то вроде крана. Я стоял и смотрел, а он загнал инструмент прямо в плоть существа. Тогда я понял: это старые рубцы и шрамы виднеются под слоями серо-зеленой слизи.

Пластиковый эластичный скафандр Бережного вырвало из кресла у пульта, прорвало им упругую переборку и ударило о стенку кабины, прогнув ее так, что она дала трещины. Воздух при этом мгновенно улетучился.

Вспоминаю, как из крана в хрустальную чашу, чашу для причастия, лилась красная жидкость. Нигде в мире не встретишь такого яркого и чистого красного цвета.

Несмотря на тройную упругость скафандра, переборки и стенки кабины космоплана, Бережной, не осознав перелома рук, ног и черепа, потерял сознание…

Вспоминаю, как сделал глоток, как осторожно, очень осторожно нес чашу наверх, Кевину. А потом сам уселся в кожаное кресло.

Вязову, находившемуся с противоположной стороны ожившего обломка чужепланетного звездолета, даже не пришло в голову спастись бегством, включив реактивные двигатели скафандра. И он ощутил удар во всей его силе, смягченный лишь упругостью его пластикового скафандра, который обрел в результате этого собственную скорость того же направления, в каком летел таранящий космолет. Но скафандр Вязова не удержала никакая стенка кабины, и он, сохранив космонавту жизнь, полетел в свободный космос. Вязов же, как и его командир, потерял сознание.



Цирюльник возвращается. В его руках чаша. Порез уже закрылся. Опускаю рукав и делаю глоток.

Потом облачаюсь в свой собственный белый халат. Цирюльник уже ждет меня, сидя в кресле.

– Вас подровнять сегодня?

Глава шестая

– Думаю, нет, – отвечает он. – Просто побрейте, пожалуйста.

Работаю очень тщательно. В конце он проводит пальцами по гладким щекам и подбородку и одобрительно кивает. Совершаю обычный ритуал и спускаюсь вниз.

ИНФРАКРАСНЫЕ ЧЕЛОВЕЧКИ

В склепе Хозяина тихо, на полу горят свечи. Я жду, пока кровь очистится, и размышляю о бессмертии. Хозяин по-настоящему бессмертен, ему уже миллионы лет… ему и другим Хозяевам, но маленькую частичку своей вечности он милостиво даровал нам. Этой частички вполне достаточно.

Мой коллега выпивает свою порцию, и я убираю чашу на место. Пора поднять жалюзи и открыть цирюльню.

Кевин становится возле своего кресла, а я занимаю место рядом с соседним. Музыка стихла, и в комнате воцарилась тишина.

Сигналы «маленьких зеленых человечков» оказались излучением нейтронных звезд — пульсарами. Из сообщения Мальбарской радиообсерватории Кембриджского университета 1968 года.
На улице возле дверей стекает вниз по спирали кровавая струйка.



Предисловие к «Гибели кентавра»

Пришел в себя зажатый в деформировавшийся пластиковый скафандр Вязов лишь через некоторое время, ощущая боль от ушибов во всем теле. Голова после удара о шлем раскалывалась, в глазах помутнело, словно передняя стенка шлема потеряла прозрачность.

Я проработал учителем восемнадцать лет. Не в колледже и даже не в старшей школе, а «всего-навсего» в начальной. Преподавал в третьих, четвертых и шестых классах и год выполнял обязанности методиста (этакого спасателя, который не дает детям переучиться). Карьеру свою на этом поприще завершил в округе, где училось семь тысяч младшеклассников: на протяжении четырех лет разрабатывал и внедрял специальные программы для «одаренных и талантливых» (ну, то есть для умных и сообразительных).

Все это связано с нижеследующим рассказом.

— Командир! — крикнул Вязов. — Георгий Трифонович! Ты жив?

Учитель – это не вполне профессия. Еще четверть века назад школа могла хоть как-то компенсировать низкую зарплату: во-первых, преподаватель получал удовольствие от своего занятия (а для хорошего учителя это значит очень много); во-вторых, в глазах местного сообщества он обладал определенным статусом.

Несколько лет назад я работал в Колорадо, преподавал в шестых классах. И как-то зимой в вечерних небесах вдруг вспыхнули загадочные огни. Северное сияние, конечно же. Невероятно яркое для тех широт.

Вязову только казалось, что он крикнул. На самом деле ему удалось издать несколько беспомощных звуков, которые, однако, не были переданы в эфир вышедшей из строя радиоустановкой скафандра.

Я стоял на улице и любовался этим потрясающим зрелищем, и тут из-за угла появилась моя юная ученица со своей мамой. Они спросили, что происходит, и я объяснил.

– Надо же, – удивилась мама девочки. – А я думала, конец света настал, как предсказано в Откровении. Но Джесси сказала, вы наверняка знаете, что это.

Вскоре Вязов понял это. В горле першило, хотелось сплюнуть, но… некуда. Может быть, зубы вышибло? Похоже. Рот полон крови. Приходится глотать. И кажется, вместе с зубами.

Временами я вспоминаю тот случай.

Именно так раньше и воспринимали учителей: не совсем мудрецы, но, уж по крайней мере, уважаемая и необходимая интеллектуальная прослойка общества. Сейчас же на родительском собрании зачастую выясняется, что родители знают больше и образованы лучше учителей. И уж точно намного больше зарабатывают.

В шлемофоне ни звука. Очевидно, сорвало антенну. Шум в ушах подчеркивал ужасающую космическую тишину.

Конечно, люди уходят из профессии не только из-за маленького заработка. Виновата не какая-то одна причина, а множество разных факторов. Учителям мало платят, общество их не уважает, равно как и администрация школы или о́круга (им профессиональные учителя вообще в тягость – гораздо проще взять новичка, у которого tabula совершенно rasa[3], и забить ему голову всей той ерундой, что активно продвигают власти), и к тому же со многими детьми нынче и работать-то не очень приятно. А еще никому не нужны творческие учителя. Воображение для этой работы больше не требуется, и наделенные им люди в школу не идут.

К чему я веду? Именно сейчас нам позарез нужны квалифицированные учителя. Именно сейчас наше интеллектуальное будущее как никогда зависит от педагогов, которые смогут по-настоящему заставить детей думать (а для таких учителей награда всегда одна – чаша цикуты или распятие). Именно сейчас семья и другие традиционные социальные институты не делают почти ничего, чтобы превратить юных варваров в граждан: не учат их ни этике, ни даже основам гигиены – все свои обязанности они переложили на школу! И именно в такой момент в школах недостает маленького, но критического числа умных, творческих и преданных делу людей. А ведь именно на таких людях всегда и держалась система.

В глазах чуть прояснилось. Лобовое стекло шлема все-таки цело! Не помутнело! Вот она, Земля, все такая же огромная, прикрытая облачным покровом, как космическим скафандром!

Чтобы хоть как-то компенсировать вышеупомянутые недостатки профессии, в учительских вешают разные плакаты. Например: «Влияние учителя бесконечно».

Может быть, может быть. Но поверьте мне, я там восемнадцать лет проработал: да, правда – хорошие учителя на вес платины и гораздо важнее президентов, но влияние плохого учителя тоже вполне себе бесконечно.

Но где же это проклятое рулевое крыло чужепланетного корабля? Что с космолетом? С Бережным?

Решительный мужик, от него нельзя было ожидать чего-нибудь другого! Но сам-то он хорош! Даже не посторонился! Герой с бедой!

Гибель кентавра

Натренированный в предыдущих выходах в космос, превозмогая боль в теле, Вязов постарался повернуться, чтобы увидеть обломок с космолетом или модуль звездолета «Крылов».

Учитель и мальчик вскарабкались на крутой склон, откуда открывался вид на крайнюю южную излучину реки Миссури. Они то и дело оглядывались на величавый кирпичный особняк на холме, в застекленных дверях и высоких окнах которого отражалась мозаика из серого неба и изломанных, голых веток. Дом, скорее всего, пустовал, ведь владелец проводил здесь только несколько недель в году. Оба нарушителя знали об этом, но все равно приятно было пощекотать себе нервы, вторгшись в чужие владения. А заодно полюбоваться замечательным видом.

Они уселись под деревом где-то в сотне футов от поместья; широкий ствол укрывал и от ветерка, и от случайных взглядов. Солнце пригревало вовсю. Обманчивое тепло: весна пока не вступила полностью в свои права, и впереди наверняка поджидал еще не один снегопад. Земля постепенно оттаивала, и обширный луг, спускавшийся к железной дороге и реке, покрылся едва заметной зеленоватой дымкой. В воздухе пахло субботой.

Но ничего, кроме ярких немигающих звезд и ослепительного в короне языков солнца, он не увидел, не говоря уже о земном шаре. И то только потому, что скафандр при ударе получил медленное вращение вокруг собственной оси. И тут вдруг Вязов понял, что отброшен далеко от ожившего чужепланетного обломка, от космолета Бережного, от модуля звездолета. Он понял, что летит над Землей со своей собственной скоростью по соответствующей ей орбите и что крохотную точку неметаллического скафандра, в котором и дюзы керамические не обнаружить никакими локаторами ни с Земли, ни из космоса!

Молодой учитель сорвал травинку, помял между пальцами и рассеянно сунул в рот. Мальчик тоже подобрал стебелек, прищурившись, рассмотрел его со всех сторон и последовал примеру мужчины.

– Мистер Кеннан, а река разольется, как в прошлом году? Опять все затопит?

Холод пробежал по его избитому телу. Сразу подумалось о двух женщинах: о Наде, рыжеголовой, мечтающей о своем кумире Софье Ковалевской, и о матери, так мужественно скрывавшей свое горе в предвидении близкой и многолетней разлуки, которая сейчас может стать вечной!

– Не знаю, Терри. – Учитель не смотрел на собеседника, просто закрыл глаза и подставил лицо теплым лучам.

Мальчишка искоса глянул на рыжебородого Кеннана, а потом тоже прислонился к шершавой коре старого вяза. Но уже через секунду он не вытерпел и открыл глаза:

Кислорода хватит на считанные часы. Вязов успеет только несколько раз облететь вокруг Земли по собственной околоземной орбите, не встретив в космическом безмерье никого и ничего…

– А Мэн затопит, как думаете?

– Сомневаюсь, Терри. Такие большие наводнения случаются лишь раз в несколько лет.

Включить двигатели? Но куда лететь? Здесь не повернешь, как в воздухе, рулем! Все определяется не направлением движения, а лишь скоростью, взаимодействием центробежной, отбрасывающей в пространство силы и центростремительной, созданной тяготением и удерживающей тело у планеты, подобно тому, как веревка удерживает раскрученный на ней камень. Прибавка скорости изменит лишь орбиту, на которую вынесет скафандр. И нет никаких шансов попасть на орбиту модуля звездолета или резервных космолетов.

Учитель спокойно рассуждал о том, чего на самом деле никогда не видел, но Терри ему верил. Кеннан проработал в маленьком городке в штате Миссури немногим больше полугода – приехал в сентябре жарким воскресным днем, как раз перед началом занятий, тогда и услышал про знаменитое наводнение. А Терри Бестер за свои десять лет видел три таких половодья и хорошо помнил, как в прошлом апреле ранним утром отец топал ногами и чертыхался в темной кухне, потому что пожарные вызвали его помогать на плотине.

С юга послышался гудок локомотива: в теплом весеннем воздухе пронзительный доплеровский визг прозвучал нежно и мелодично. Учитель открыл глаза и смотрел, как внизу с ревом проносится одиннадцатичасовой товарняк из Сент-Луиса. И Кеннан, и Терри считали про себя вагоны. Стучали колеса, свисток надрывался громче прежнего, а потом хвост состава скрылся за поворотом – там, где они сами прошли совсем недавно.

Что делать? Пробовать все-таки куда-то лететь самому? Но при этом в реактивных двигателях будет расходоваться кислород, а запасы его для двигателей и дыхания в скафандре общие. Всякое движение с помощью двигателей сократит его жизнь в одиноком скафандре.

– Ух, здорово как, что мы оттудова уже ушли, – громко сказал Терри.

Ощущение, будто ты один во всей Вселенной! Новый, ничтожный по своим размерам спутник планеты на никому не известной околоземной орбите!

– Оттуда.

– Чего? – Мальчик взглянул на Кеннана.

Как же поступить? Подольше просуществовать, безвольно полагаясь, что тебя найдут радиолокаторы, хотя шансов на обнаружение такой неметаллической пылинки в космосе нет никаких! Или работать двигателями, сокращая тем свое одинокое существование?

– Что мы оттуда уже ушли, – чуть раздраженно повторил бородач.

– Ага.

Они замолчали. Учитель опять закрыл глаза и прислонился к дереву. Мальчик принялся кидать в особняк воображаемые камни. Его спутник явно не одобрил это занятие, так что вскоре Терри бросил кривляться, прижался щекой к теплому стволу и стал, прищурившись, разглядывать высокие ветви, по которым скакала белка.

Эти вопросы были испытанием для обреченного человека в космосе. Разные люди поступили бы по-иному. А как же Вязов?

– Двадцать шесть.

– Чего двадцать шесть?

Весь мир после только что волновавших всех событий в околоземном пространстве, из-за грозившего там столкновения с непредсказуемыми последствиями, потрясен был новой сенсацией.

– Вагонов в поезде. Я сосчитал – двадцать шесть.

– Ммм, – промычал учитель. – А у меня получилось двадцать четыре.

– Ага. И у меня. Я так и хотел сказать. Точно, двадцать четыре.

Все началось опять с той же самой Мальбарской радиообсерватории при Кембриджском университете в Англии, где еще в прошлом столетии, в июле 1957 года, студенткой Джосиан Белл и профессором Хьюшем были зафиксированы удивительно размеренные радиоимпульсы, даже принятые сначала за сигналы «маленьких зеленых человечков», что задержало осторожных (если не испуганных) английских ученых с публикацией их сообщения на полгода, приведшего вслед за тем к открытию пульсаров. Чуть ли не совсем так, как столетие назад, к профессору Джорджу Хьюшу-младшему, по английской традиции в преклонном уже возрасте занявшему место своего прадеда в радиообсерватории, вошла его супруга миссис Джосиан Белл, правнучка былой студентки, открывшей пульсары, и опять же, уже по семейной традиции, сохранившая для науки имя своей прабабки, хотя формально и считалась миссис Джордж Хьюш, по имени своего законного супруга, и обратилась к нему со следующими словами:

Кеннан выпрямился, вытащил изо рта травинку и снова покрутил ее меж пальцев. Его мысли витали где-то далеко. Терри скакал вокруг дерева на воображаемом коне и громко цокал, имитируя стук копыт. Потом «выстрелил» из винтовки, схватился за грудь, упал с лошади, покатился по траве и наконец «умер» почти у самых ног учителя.

Кеннан посмотрел на него, а затем на реку. Миссури степенно несла мимо кофейно-коричневые воды, закручивала все новые водовороты и течения, ни разу не повторяясь.

– Терри, а ты знаешь, что это самая южная излучина Миссури? Прямо перед нами?

— Боюсь, почтенный профессор, — в их научной семье принято было только так обращаться друг к другу, — боюсь, уважаемый профессор, что я отвлеку вас от важных размышлений, но наша дочь Мэри, снимая показания самописцев большого радиотелескопа в инфракрасном диапазоне, обнаружила крайне странное послание из космоса, отнюдь не похожее на пульсар, открытый в прошлом столетии здесь, у нас же. Это действительно очень напоминает разумный сигнал.

– Ммм.

– Именно так. – Мужчина вгляделся в дальний берег.

– Мистер Кеннан?

— Что? Опять «маленькие зеленые человечки»? — проворчал профессор Джордж Хьюш. — Право, уважаемая профессор Джосиан Белл, вам стоило бы побороть свои излишние для научной деятельности романтические наклонности. Наука, подлинная наука должна быть суха, критична и неподатлива на всякие сенсационные сигналы «маленьких зеленых человечков». Извольте найти подобным сообщениям естественные, природные объяснения.

– Да?

– А что в понедельник будет?

Если профессор Джордж Хьюш был сух, прям, сед и величествен, как и подобало ему с его консерватизмом, то профессор Джосиан Белл была полной ему противоположностью. Низенькая, с годами расплывшаяся телом, обретя излишнее число подбородков, а также еще большее число подобранных на улице кошек, она способна была растрогаться по любому поводу, в том числе и научному.

– Ты о чем? – Но на самом деле Кеннан прекрасно знал, о чем идет речь.

– Ну, вы ж знаете, Сказка.

Учитель засмеялся и отбросил травинку. Бросал он неумело, как девчонка, но Терри тут же заставил себя выкинуть эту мысль из головы.

— И все-таки, уважаемый профессор Хьюш, я бы решилась считать эту передачу из космоса разумной, но загадочно не повторяющейся. Впрочем, повтор давних сигналов и привел к заключению о существовании пульсаров, именно потому, что их повторы отражали параметры нейтронных звезд. Наш случай уникален, и я весьма рекомендую вам отнестись к этому с большим вниманием, чем вам присуще при анализе всего нового.

– Терри, ты же знаешь, я не могу тебе рассказать. Разве это было бы честно по отношению к остальным?

– Эх, – нарочито грустно вздохнул мальчик, но он явно не очень расстроился и, похоже, был даже доволен ответом.

— Определяйте лучше режим питания и мышления своим кошкам, а не коллегам по радиообсерватории, к каковым я имею честь принадлежать.

Они встали, и Кеннан отряхнул штаны, а потом погладил Терри по голове, смахивая травинки с растрепанных волос. Учитель и ученик спустились с холма к железной дороге и вернулись в город.

— Мне хочется убедить вас, что нельзя считать строго научными поиски только естественных причин обнаруженных явлений, как вы только что рекомендовали, словно существование разума у вас, у меня или у инопланетных особей противоестественно и противоречит природе.



Кентавр, неокошка и чародей-орангутанг пробирались сквозь безбрежное Травяное море. Маленькую Джернисавьен высокие заросли скрывали с головой, поэтому ей пришлось ехать на спине у Рауля, который легко раздвигал лимонно-желтую траву широкой грудью. Кентавр не возражал, ведь неокошка почти ничего не весила, к тому же так они могли на ходу наслаждаться приятной беседой. Позади по-человечьи широко и неуклюже шагал Добби и неразборчиво напевал себе под нос отрывки из разных песенок.

— Я не знаю, на какую противоестественность моего разума вы намекаете. И кроме того, я просил бы вас хоть на этот раз обойтись без излишних выпадов в мою сторону. К тому же я не знаю, на какое еще мое внимание вы претендуете, уважаемая коллега миссис Белл. Я должен вас предупредить, что не расточаю свое внимание на каждую приблудную кошку или на сомнительное научное наблюдение.

Вот уже девять дней брели странники по Травяному морю. Позади остались Призрачные руины и грозные крысы-пауки. Впереди поджидали Туманные горы. Там у них было важное дело. По ночам Добби отвязывал со спины огромную котомку и раскидывал шелковый шатер. Синий, похожий на зонтик купол украшали замысловатые оранжевые узоры. Джернисавьен нравилось слушать, как шуршит на ветру необозримое море и шелестит легкая ткань палатки.

Костер приходилось разжигать очень осторожно – ведь от одной случайной искры трава могла моментально вспыхнуть, и тогда им грозила бы неминуемая гибель.

— Я просила бы, со своей стороны, и вас, уважаемый мистер Хьюш, обойтись без присущих вам бестактностей и бездарных колкостей. Кошки кошками, а сигналы радиотелескопа — сигналами. И они, к вашему сведению, не мяукают.

По вечерам Рауль охотился с луком и обычно возвращался в лагерь с обмякшей тушей какого-нибудь травоядного в руках. Путешественники готовили ужин, а потом тихо беседовали или слушали, как Добби играет на странном ветряном инструменте, найденном в Человечьих руинах. После наступления темноты чародей показывал им созвездия: Лебедя, Лук Меллама, Хрустальную Небесную Лодку, Малую Лиру. А Рауль рассказывал древние предания, которые уже шесть поколений передавались от отца к сыну воинами из клана кентавров, – предания о храбрости и самопожертвовании.

Однажды вечером, когда звезды ярко сияли на ночном небе, они аккуратно затушили костер, и Джернисавьен вдруг спросила тоненьким, едва слышным голоском, который почти заглушали вздохи ветра в высокой траве:

– Каковы наши шансы найти портал?

— С меня вполне достаточно мяуканья и завывания ваших котов на крыше, чтобы повторно не слышать чего-либо подобного у себя в радиобсерватории.

– Мы не знаем, – спокойно и твердо ответил Рауль. – Нужно идти на юг и делать все, что в наших силах, – это единственное, что мы можем.

– Но что, если Маги доберутся туда раньше нас? – упорствовала золотисто-коричневая неокошка.

Супруги несомненно рассорились бы, что с ними случалось достаточно часто, если бы не их дочь Мэри, которая ворвалась в их общий служебный кабинет и с присущей молодости бесцеремонностью, не прибегая к иносказаниям и намекам, безапелляционно заявила без достаточного уважения к авторитетам:

– Не надо, – вмешался Добби. – Моя бабушка говорила, что после наступления темноты не стоит поминать всуе чешуйчатых тварей.

Утром они позавтракали, не разводя костра, сверились с волшебной иглой на компасе Добби и снова пустились в путь. Солнце уже почти добралось до зенита. И вдруг Рауль замер и указал на восток:

— Я не знаю, к каким высоконаучным выводам пришли не во всем всегда согласные профессора, но я сочла нужным вызвать корреспондентов лондонских газет для экстренного сообщения о своем открытии.

– Смотрите!

Чтобы хоть что-то увидеть, Джернисавьен пришлось уцепиться за гриву кентавра и встать в полный рост на его широкой спине. Паруса! В лазурном небе трепетали туго натянутые белые паруса. А под ними скрипел двадцатифутовыми деревянными колесами огромный корабль.

— Вы с ума сошли, Мэри, вы компрометируете науку! — запротестовал возмущенный профессор Хьюш.

И он приближался!



Страшно некрасивый и неуютный класс переделали из складского помещения, и на стенах до сих пор чернели длинные царапины и отметины, оставшиеся от коробок и железных футляров с картами.

Но миссис Белл решительно одобрила инициативу дочери. И, поскольку во всех семейных сражениях победа по очкам всегда доставалась миссис Белл, вопрос к обоюдному согласию в конце концов был решен.

И в классе, и в самой школе трудно было найти что-либо живописное: старое здание мало чем напоминало ностальгические иллюстрации Нормана Рокуэлла. На потолки кое-как налепили звукоизоляционную плитку, отчего они сразу сделались ниже, а верхней трети окон вообще как не бывало. Сверху на серых железных штырях торчали длинные трубки ламп дневного света. Полы, когда-то гладкие и лакированные, теперь потрескались, и, сняв в дождливый день промокшие кроссовки и оставшись босиком, ученики рисковали нахватать заноз себе в стопы.

Когда-то давно в классе стояли в три ряда старые деревянные парты, которые вели свою историю еще из прошлого столетия, а теперь туда втиснули двадцать восемь современных серо-розовых пластиковых столов. На кривых исписанных крышках были вырезаны разные надписи, а уродливые металлические ножки царапали и без того донельзя ободранный пол. Если кто-то из учеников клал на парту карандаш, тот немедленно скатывался вниз, а когда ребенок поднимал крышку, чтобы достать книгу, раздавался жуткий металлический скрежет, а тетрадки неизбежно падали на пол.

Словом, в Мальбарской радиообсерватории при Кембриджском университете ситуация столетней давности не повторилась. Важное сообщение без задержки на полгода тотчас разнеслось по всему свету.

Высокие кривые окна не открывались. В минувшем сентябре, когда стояла жара под тридцать, а на площадке перед школой плавился асфальт, в классе, освежаемом лишь редким дуновением ветерка с улицы, почти невозможно было находиться.

Стихийно возникший в Лондоне под председательством бойкой Мэри Белл (Хьюш) комитет связи с «инфракрасными человечками», как с английским юмором назвали предполагаемых авторов космического послания, обратился ко всем ученым мира с просьбой помочь в расшифровке загадочных сигналов.

Огромная трещина рассекала надвое крошечную четырехфутовую доску. Кеннан как-то очень удачно показал на ней, как выглядит разлом Сан-Андреас. В свой самый первый день он обнаружил, что в классе нет ни мела, ни линейки, ни глобуса, ни книжных полок, а есть только одна губка для доски, одна карта (да и та времен Первой мировой) и часы, навеки замершие на двадцати трех минутах второго. Кеннан подал заявку на новые настенные часы третьего сентября, а повесили их только в январе. И конечно, они были не новыми и периодически останавливались, так что пришлось купить дешевый будильник. Теперь он громко тикал на учительском столе и иногда звонил в конце какой-нибудь контрольной или урока самостоятельного чтения. Перед рождественскими каникулами будильник зазвонил ровно в два, возвестив о начале часовой новогодней вечеринки. В других классах на праздник выделили только двадцать минут, и директор после этого отчитал Кеннана за нарушение правил. Но зато этот случай подтвердил бродившие по школе слухи: учиться в классе мистера Кеннана действительно здорово.

Кибернетики многих стран сразу же откликнулись, и множество компьютеров было запрограммировано на расшифровку «ребуса», кстати сказать, опубликованного во всех газетах мира в таком виде:

То Рождество всегда потом ассоциировалось у него с темной и пропахшей плесенью лавкой Рирдона. В этом грошовом подвальном магазинчике на Уотер-стрит он поздно вечером покупал подарки своим четвероклашкам. Кеннан тщательно выбирал дешевые кольца, мыльные пузыри, пластмассовых солдатиков, пробковые самолетики, конструкторы – каждому свой индивидуальный сюрприз, – а потом до поздней ночи упаковывал их у себя дома.

На обшарпанные стены класса он повесил плакаты и даже карту Бостона, которая три года подряд украшала его комнату в университетском общежитии. Доска объявлений теперь обновлялась каждые три недели. Сейчас там красовалась огромная карта планеты Сад, на которой были обозначены основные события Сказки.

«шшш ш ш шшш шшш ш ш ш ш ш ш шшш шшш ш ш ш шшш».

От витавшего в классе запаха плесневелой штукатурки и канализации избавиться было невозможно, равно как и от мерзкого гудения мигающих ламп дневного света. Зато Кеннан купил на блошином рынке старое кресло и одолжил у хозяина квартиры ковер, и теперь каждый день в десять минут второго, как раз после обеда и перед уроком чтения, он усаживался в уголке, а вокруг на ковре собирались двадцать семь учеников – послушать Сказку.



Вскоре, проделав миллионы попыток, компьютеры сделали вывод, что «послание основано на двоичной системе и состоит из семи сгруппированных символов, разделенных большими интервалами, по сравнению с отдельными знаками двоичной системы в сгруппированных символах». И еще глубокомысленно было замечено, что второй и последний символ, так же, как и третий и предпоследний, ИДЕНТИЧНЫ. Это позволило с еще большей убедительностью предполагать разумность принятого из космоса послания.

Джернисавьен и Добби отдали последние две кредитные монеты за вход на огромную арену. Там Рауль должен был сразиться с Непобедимым Шрайком. Стадион располагался в самом сердце легендарного Карвнала, среди темных улочек и остроконечных крыш. Неокошка и чародей протолкались вместе с толпой по входному туннелю в многоярусный амфитеатр, где сотни факелов отбрасывали на трибуны зловещие тени.

Однако дальше этого за первые сутки дело не продвинулось.

Здесь собрались представители всех рас Сада – вернее, представители всех тех рас, которые не погибли в войне со злыми Магами: друиды в плащах с капюшонами, цепкие древесные обитатели Великого Леса, пушистики в ярко-оранжевых одеяниях, приземистый болотный народец и сотни разнообразных мутантов. Повсюду шипели и смеялись крикливые солдаты-ящеры. В ночном воздухе витали странные ароматы и раздавались странные звуки. Торговцы вопили на все лады, расхваливая товар: жареные крылышки арготов и холодное пиво. Внизу, на арене, темнели свежие лужи крови – там совсем недавно погибли от рук Шрайка неудачливые бойцы. Служители присыпали лужи песком.

– Ему обязательно сражаться? – спросила Джернисавьен, усаживаясь возле Добби.

– Завтра утром нам нужно сесть на небесный галеон, отплывающий на юг. А это стоит тысячу кредитов – как иначе достать такие деньги? – шепотом объяснил Добби.

Рядом с ними на жесткую скамью опустился мутант, и чародей еле-еле успел подобрать полу своей фиолетовой накидки.

– Но почему бы просто не уйти из города пешком или не отправиться на юг на пароме? – недоумевала маленькая неокошка, подергивая хвостом.

ПОСЛЕСЛОВИЕ К ПЕРВОЙ ЧАСТИ

– Рауль ведь объяснял: Магам известно, что мы в Карвнале. Они наверняка поставили охрану у городских ворот и в доках. К тому же их летающие платформы нам не обогнать – ни пешком, ни на пароме. Нет, Рауль прав. Это наш единственный шанс.

– Но Шрайка никому не одолеть! Ведь так? Это совершенная боевая машина, его же специально вырастили генетики во время Войн с Магами, – мрачно сказала Джернисавьен, прищурившись, словно от света факелов у нее болели глаза.

– Да, но, чтобы получить деньги, Шрайка и не надо побеждать. Просто продержаться на арене три минуты и остаться в живых.

– А кому-нибудь это удавалось? – гневно прошептала кошка.

Самое удивительное — это удивительное рядом.
– Ну… Думаю…

Добби не успел договорить: громко заиграли трубы. Факелы, казалось, вспыхнули еще ярче, а в каменной стене поднялась тяжелая решетка. Толпа затихла – все ждали, когда появятся гладиаторы.

(– А что такое гладиаторы?)



Это такие люди, которые сражаются на арене. Ну так вот, зрители не сводили глаз с открывшейся в стене черной дыры. Все молчали, и в полной тишине слышно было даже, как шипит и потрескивает пламя светильников. И тут появился Шрайк.

Чудовище семи с половиной футов ростом сверкало и переливалось полированной сталью. Из гладкого металлического экзоскелета выдавались невероятно острые изогнутые лезвия, напоминавшие серпы. Локти и колени прикрывал панцирь, утыканный короткими шипами. Длинный шип торчал и посреди высокого лба, прямо над красными фасеточными глазами, сверкавшими, как два рубина. Вместо пальцев на каждой руке существа было по пять изогнутых металлических когтей. Они сжимались и разжимались так быстро, что рябило в глазах. Вжик-вжик.

У костра на берегу сидели трое.

Шрайк выдвинулся в центр арены неуклюже и медленно – точно железная статуя, которая вдруг решила научиться ходить. Чудовище вскинуло голову, щелкнуло страшным клювом и посмотрело на собравшуюся толпу, словно выискивая жертву.

Неожиданно все зрители разом закричали, заулюлюкали и принялись швырять на арену что попало. Шрайк стоял молча и неподвижно, не обращая внимания ни на вопли, ни на град летевших в него предметов. Шевельнулся он только раз: когда прямо ему в голову метнули большую дыню. Но какой это был прыжок! На добрых двадцать футов в сторону, да так стремительно, что никто толком не успел ничего разглядеть. Толпа в ужасе примолкла.

На севере в июле вечера стоят светлые, зори горят еще долгие. И вода в реке Вашке казалась тихой, озерной, а отражения в ней деревьев на том берегу выглядели диковинными, растущими верхушками вниз.

Снова заиграли трубы. Открылась большая деревянная дверь, и вошел первый гладиатор Смертельных Игр – каменный гигант. Почти такой же преследовал Добби в Туманных горах, только этот был гораздо больше – почти двенадцать футов ростом. И он, казалось, состоял из одних мышц.

– Надеюсь, ему не удастся победить Шрайка и забрать деньги, – сказал Добби, а Джернисавьен неодобрительно покосилась на чародея.

Уже седой человек, невысокий, плотный, привстав на коленки, перемешивал деревянной ложкой похлебку в подвешенном над огнем котелке и степенно говорил:

Двадцать секунд – и все кончено. Вот двое воинов стоят друг напротив друга в колеблющемся свете факелов – а в следующее мгновение Шрайк уже опять один посреди арены, тогда как от каменного гиганта остались лишь разбросанные по песку фрагменты. Некоторые из них еще продолжали подергиваться.

За первым несчастным последовало еще четверо участников. Двоих толпа громко освистала: у них явно не было никаких шансов. Потом вышел пьяный солдат-ящер с огромным арбалетом, а после него грозный мутант с собственным панцирем-броней и боевым топором размером с двух неокошек. Никто не продержался против Шрайка и минуты.

— Вот наловим рыбки, завтра воскресную уху сварим, а нынче из консервов сойдет. На фронте их уважали. Я и у партизан варил, даром что сапер. А еще раньше так самого Леонида Алексеевича Кулика потчевал, когда с ним за Тунгусским метеоритом в тайгу ходили.

Затрубили глашатаи, и на арену галопом выбежал Рауль. Джернисавьен сквозь пальчики, которыми закрыла глаза, смотрела на величавого кентавра, чей могучий, обмазанный маслом торс блестел в свете факелов. Рауль был вооружен только охотничьим копьем и легким щитом. Нет, постойте – у него на шее болталась на шнурке какая-то маленькая бутылочка.

– Что это? – жалобным, дрожащим голосом спросила Джернисавьен у Добби.

— Вы, дядя Крылов, за Тунгусским метеоритом ходили? Это правда, что искали, да не нашли?

Чародей не сводил взгляда с арены:

– Это снадобье я нашел в Человечьих руинах. Боги, только бы я правильно смешал все компоненты!

Шрайк бросился вперед.

— А ты почем знаешь?



— Я всю информацию о Тунгусском метеорите знаю. Что было можно, прочитал.

Дорогая Уитни!

Да, ты права, я тут действительно в седьмом круге адовом – в круге запустения. Бреду иногда вниз по улице (мой «дом» находится на вершине холма, если, конечно, меблированные комнаты в старом полуразвалившемся кирпичном бараке можно назвать «домом»), смотрю на реку Миссури и вспоминаю, как мы на четвертом курсе, во время весенних каникул, веселились на море. Помнишь, как мы поехали кататься по пляжу, и вдруг разразилась гроза, и Гранатка страшно перепугалась? И нам пришлось… ммм… пережидать непогоду в лодочном сарае?

— Прочитал, прочитал! Читальщик прилежный, — проворчал старик. — Еще как искали. Я, Сережка, тогда, вроде тебя, мальцом был. В армию, как и ты, собирался. Нынче 1976-й год идет. Значит, почитай, полвека откинуть надо. Сынишка мой, Генка, через десять лет родился. Теперь в офицерах под Семипалатинском лямку тянет. А тогда, слышь, в тайге в том месте леса не осталось. Повален весь. Как будто ураган сверху ударил. Посередке деревья, как телеграфные столбы, торчат. Только ветки с них сдуло, снесло. А чуть подальше в любую сторону — сплошной лесоповал. Лежат лиственницы и корнями в одно место указывают, на болото лесное. Думали, туда упал метеорит, пробил мерзлоту и захоронен в глубине.

Я рад, что тебе нравится работать на сенатора. Скажи-ка, все барышни из Уэллсли так же удачно устроились или большинство все-таки оказывается в славной школе секретарей Катарины Гиббс? Прости, пожалуйста, не мне кидаться камнями и шпильками – сам-то застрял тут, в Миссури, в столице трубок из кукурузных початков. А ты знала, что в этом городке изготавливают такие трубки для всей Америки? Представляешь, у меня на подоконнике и на капоте машины каждый день оседает по нескольку дюймов белой сажи!

Нет, я нечасто езжу в Сент-Луис. До него около пятидесяти миль, а мой «вольво» вот уже месяц стоит на приколе. Прокладка головки цилиндра полетела, а здесь надо запасных частей дожидаться лет по десять, не меньше. Мне еще повезло: в моей мастерской хотя бы есть метрические инструменты. Так что в Сент-Луис ездил три недели назад на автобусе. Отправился в пятницу после школы и вернулся в воскресенье вечером: как раз успел подготовить план уроков и впасть обратно в уныние. В городе не очень много видел: посмотрел три фильма и обошел кучу книжных. Еще залез на Врата (нет – этими подробностями утомлять тебя не буду). Самая лучшая часть путешествия – приличный гостиничный номер со всеми удобствами.

— Знаю. Вы слой вечной мерзлоты пробурили, а из скважины фонтан воды вырвался. Значит, не поврежден был слой мерзлоты и нет там под ним ничего.

Отвечаю на твой вопрос: нет, я не особенно жалею, что приехал сюда и поступил в магистратуру в Сент-Луисе. Очень повезло с программой – всего одиннадцать месяцев, но вот не рассчитал и остался совсем без денег, поэтому и пришлось задержаться на целый год и наняться в школу в этом чертовом штате. И все бы ничего, если бы я смог устроиться где-нибудь в Уэбстер-Грувз или Юниверсити-Сити… но эта вот столица трубок из кукурузных початков? Такое впечатление, что я попал прямиком в фильм «Избавление».

— Ишь как чешет! Будто Зернов Сергей сам там был!

Но я тут всего на год, и, если получу работу в академии Хован или в экспериментальной школе (ты давно, кстати, видела Фентворта?), здешний опыт мне очень пригодится.

— А чего там бывать? — вступил третий рыбак, сплевывая в костер, желчный, поджарый, усатый субъект с бегающими угольками-глазками на обветренном помятом лице. — Пни горелые зырить, что ли?

Ты, кажется, просила рассказать об учениках? Что тут скажешь – четвероклашки-селяне. Я уже писал о некоторых проделках Чокнутого Дональда. Он бы точно загремел в какое-нибудь специальное исправительное заведение, если бы в этом Богом забытом захолустье таковые водились. За неимением лучшего мне всякий раз приходится накидывать на него лассо, чтобы никого не покалечил. Кто у меня там еще?

Моника. Наша девятилетняя секс-бомба. Положила на меня глаз, но в случае чего вполне утешится Крейгом Стирзом из шестого класса.

— Не пни, говорят тебе, а стволы вывороченные упали, как солдаты после взрыва самолетной фугаски. Ты, Бурунов, и не видел такое небось.

Сара. Очень милая, вся в кудряшках, лицо сердечком – настоящая лапочка. Она мне нравится. Ее мать в прошлом году умерла, и, по-моему, девочке недостает любви и заботы.

Брэд. Местный дурачок. Не верится, но он даже глупее Дональда. Два раза оставался на второй год (да, в этом штате ставят двойки на экзаменах и… шлепают детей). Зато никаких проблем с дисциплиной – просто глупый, дурной детина в джинсовом комбинезоне, стриженный под горшок.

— А на фиг мне! Мне и того, что зырил, хватит с прицепом.

Тереза. Уит, тебе бы она точно понравилась. Просто повернута на лошадях. Участвует на собственном мерине в соревнованиях в Миссури и Иллинойсе. Но, боюсь, она насквозь ковбойская девочка – не имеет ни малейшего понятия, что такое английское седло. В класс является в ковбойских сапогах и со скребком в кармане. Есть еще Чак, и Орвилль (!), и Уильям «Зовите меня Билл», и Тереза (еще одна), и Бобби Ли, и Элис, и ее сестра-близнец Агнес, и так далее и тому подобное.

Да, я еще в прошлый раз писал о Терри Бестере и очень хочу рассказать о нем подробнее. Обыкновенный мальчишка, прикус неправильный, подбородок срезанный, волосы лезут в глаза (мать его, наверное, секатором стрижет). Каждый день приходит в одной и той же грязной клетчатой рубашке и дырявых сапогах (на одном – каблук давно отвалился). Представляешь себе эту картинку? Словно прямиком вышел из песни «Табачная дорога».

— Мал ты был тогда, не то отсиделся бы где-нибудь… за решеткой.

Но он мой любимчик. В свой самый первый день я им что-то рассказывал и принялся, как обычно, махать руками, а Терри (он сидит, в отличие от большинства мальчишек, за первой партой) вдруг пригнулся и едва не свалился со стула. Я сначала решил, что мальчишка балуется, и очень разозлился, а потом увидел его лицо. Он напугался до смерти, представляешь? Его, по всей видимости, дома постоянно бьют, вот и пригнулся по привычке.

Терри словно списан с книжки про несчастного сироту и будто нарочно старается соответствовать образу. Таскает с собой повсюду коробку с ваксой и зарабатывает деньги – чистит ботинки этим деревенщинам около гостиницы «Дью Дроп» и гриль-бара Берринджера. Там его отец частенько выпивает.

— Трепли, трепли языком, да не подавись им. А я тем временем бутылочку на троих соображу.

Короче говоря, я провожу с парнем очень много времени. Терри приходит ко мне на заднее крыльцо между пятью и шестью вечера, иногда я приглашаю его на ужин, а иногда говорю, что занят. Он совсем не обижается и на следующий вечер приходит опять. Временами я читаю и вспоминаю о нем только в десять, а то и в одиннадцать. Родителям, похоже, плевать, где их сын и когда вернется домой. Когда я приехал из Сент-Луиса, старина Терри так и сидел на крыльце с этой своей ваксой. Наверное, с самой пятницы никуда не уходил.

В минувшие выходные мальчик совершенно спокойным тоном рассказал мне жуткую историю. Год назад, когда он еще учился в третьем классе, «папа сильно отдубасил маму». Мать успела запереть входную дверь, когда пьяный мистер Бестер вышел на крыльцо наорать на соседей; тот разозлился еще больше и начал кричать, что всех их убьет. Терри рассказал, как обнимал шестилетнюю сестренку, как мама плакала и кричала, а отец бился в дверь. Наконец папаша вломился внутрь, ударил жену кулаком в лицо, а детей затащил в грузовик. Отвез их по лесопильной дороге в ближайший заповедник, выгнал из машины и вытащил ружье (тут все держат в машинах ружья, Уит, и я подумываю прикрутить себе на крышу «вольво» специальный багажник для двустволки).

— Это можно! — усмехнулся старик. — Такое дело у тебя справится.

И вот, представь себе, Терри мне все это рассказывает, то и дело останавливается, чтобы челку убрать с глаз, но при этом говорит совершенно спокойным, ровным голосом, как будто это сюжет какого-то телевизионного сериала.

Значит, отец тащит восьмилетнего Терри и его шестилетнюю сестру в лес и велит им встать на колени и помолиться, потому что он их сейчас пристрелит. По словам мальчика, старый пьяница наставил ствол прямо на них, и маленькая Синди просто-напросто «наделала в штаны прямо там». Потом мистер Бестер нетвердым шагом удалился в чащу и несколько минут проклинал небеса, после чего запихал детей обратно в грузовик и отвез домой. Мать в полицию не сообщила.

— Дело клевое, дядя Крылов! Пей горлом, ешь ртом. Потому и поселок ваш в Коми АССР Ертом называется. «Ешь ртом» переводится.

Видел я этого Бестера в городе – точная копия как-там-его из экранизации «Убить пересмешника». Помнишь, фермер-расист, которого убивает Страшила Рэдли. Погоди минутку, сейчас найду книгу. Боб Юэлл!

Понимаешь, почему мы так много времени проводим вместе? Ему нужна какая-то позитивная модель вместо отца, а еще нормальный взрослый, с которым можно поговорить и у которого можно чему-нибудь научиться. Если бы я мог, я бы его усыновил.

— Да кто его знаете как у зарян или еще у кого, слово это значится. Берите ложки, рыбаки! Поспела похлебка.

Вот так приблизительно и живет твоя половинка. И именно поэтому год в Миссури так важен для меня, хоть это натуральное хождение по мукам. С одной стороны, жду не дождусь, когда наконец смогу вернуться к тебе, к морю, в настоящий город, где люди разговаривают на понятном языке и где можно спокойно заказать фраппе и на тебя не будут пялиться как на умалишенного. Но с другой стороны, эта работа очень важна и для меня, и для детей. Даже придуманная мной Сказка, – так у них будет хотя бы некоторое представление о преданиях и словесном искусстве.

Ладно, бумага кончается, и час ночи уже, а завтра в школу. Уит, передавай от меня привет своим, и пусть сенатор трудится так же усердно. Если повезет (ну и если мне все-таки заменят прокладку головки цилиндра), увидимся где-нибудь в середине июня.

Не торопясь, зачерпывая полные деревянные ложки, рыбаки осушили котелок, попутно распив с покрякиванием и припасенную Федором бутылку.

Береги себя. Пиши, пожалуйста, почаще. Я тут скучаю один в лесах Миссури.

Целую,

— Вот ты, Федор, добровольно (из боязни «дружков» в городе) в лесорубах остался, а интересу у тебя настоящего к жизни нету.

Пол



— А чего я в ней не видал?

Огромный небесный галеон плыл между высокими кучевыми громадами, подсвеченными розовым закатным сиянием. На палубе Рауль, Добби и Джернисавьен наблюдали, как похожее на огненный шар солнце медленно тонуло в облаках внизу. Время от времени капитан Кокус громко выкрикивал какую-нибудь команду, и матросы-шимпанзе принимались ловко носиться по снастям и такелажу. А иногда он наклонялся к первому помощнику и что-то тихо шептал ему на ухо, а тот передавал распоряжение вниз через металлическую переговорную трубу. Тогда неокошка чувствовала, как едва заметно меняется высота, – это под палубой регулировали в баках уровень антигравитационной жидкости.

— Вот именно, ничего ты в ней не видал. Ну, рыбники самодельные, отбой! Спать заваливайтесь, а я погляжу, ладно ли лодка к коряге приторочена.

Закатный свет померк. На небе показались первые мерцающие звезды, а из облаков вынырнули две небольшие луны. Тогда матросы зажгли мощные ходовые огни на мачтах и на реях. Погасли последние розовые отсветы, и Добби предложил спуститься вниз, ведь скоро начнется праздник весеннего солнцеворота.

И какой же замечательный получился праздник! Длинный капитанский стол был уставлен редкими винами и роскошными яствами: и сочный жареный бизон из Северных степей, и рыба-меч из Южного залива, и тропические фрукты с далекого Экваториального архипелага. Тридцать гостей ели и смеялись так громко, как никогда прежде; смеялись даже обычно угрюмые друиды. Официанты непрестанно наполняли бокалы, вино и застольные речи лились рекой. Добби провозгласил тост за капитана Кокуса и его великолепный корабль. Чародей обратился к суровым седым корабельщикам: «Мои славные собратья-антропоиды», но не смог выговорить последнее слово и под дружный хохот пирующих начал все сначала. Капитан ответил на любезность и тоже поднял тост – за неустрашимую троицу и блистательную победу Рауля на карвнальских Смертельных Играх. Он ни словом не обмолвился о том, что за тремя пассажирами гнались по пятам два отряда солдат-ящеров, а галеону пришлось отчалить от якорной башни второпях и тайком. Гости зааплодировали и разразились одобрительными возгласами.

Короткая летняя ночь спустилась на реку, блеск ее угас, отражение пропало, запахло сыростью. Костер тлел и дымил, отгоняя комаров. Улеглись все под ветром, спасаясь от гнуса.

А потом начался солнцеворотный бал. Тарелки убрали, скатерть свернули, а сам стол разобрали и унесли. Все стояли на нижней палубе с бокалами в руках. Потом к ним спустился корабельный оркестр, и музыканты принялись настраивать инструменты.

Когда все было готово, Кокус хлопнул в ладоши, и воцарилась тишина.

Наутро Иван Кузьмич Крылов с Сережкой Зерновым вышли в лодке на середину реки, а Федор Бурунов спросонья зло пинал на берегу камни. И ушиб-таки в конце концов ногу о какую-то неведомо как попавшую сюда железку.

– Позвольте снова поприветствовать вас на борту «Попутного ветерка», – громко провозгласил он, – и пожелать радостного и удачного солнцеворота. А теперь – танцы!

Капитан снова хлопнул в ладоши, матросы притушили фонари, заиграл оркестр, а огромные деревянные экраны, прикрывавшие корабль снизу, раздвинулись в стороны, и удивленные пассажиры увидели под ногами хрустальный пол и бездонное ночное небо. Все невольно отступили ближе к бортам, охая и ахая от изумления. Потом раздались смех и аплодисменты, и начались танцы.

Смачно выругавшись, попрыгав на одной ноге, Бурунов подобрал железяку, серебристую с виду, тяжелую, величиной с кулак, и крикнул Ивану Кузьмичу:

Все дальше и дальше уносили великолепный небесный галеон воздушные течения. Наверху горели только ходовые огни, да время от времени с марсовой площадки доносился громкий выкрик впередсмотрящего: «Все в порядке!» Зато снизу корабль сиял и искрился, и слышались древние и прекрасные песни (их, если верить легендам, играли еще на Старой Земле). На высоте пяти тысяч футов над укутанными ночным сумраком холмами кружились в танце лесные нимфы и демимы. Один раз даже благоразумная Джернисавьен пустилась в пляс с кентавром: Рауль поднял ее своими сильными руками высоко-высоко и принялся выстукивать копытами замысловатый ритм на прочном и гладком прозрачном полу.

Через какое-то время внизу началась гроза, и капитан велел погасить огни. Несколько минут вся честная компания любовалась в тишине черными грозовыми тучами и змеившимися под ногами молниями. А потом оркестр заиграл гимн солнцеворота, и Джернисавьен, удивляясь сама себе, пела вместе со всеми старинную грустную балладу и плакала.

— Ну чего, дядя Крылов, тракторы твои тут не видели? Разваливаются они у тебя на ходу.

Затем пришла пора ложиться спать. Веселые гуляки, пошатываясь и спотыкаясь, разбрелись по каютам. В ночном воздухе еще звучали последние аккорды отгремевшей бури, но пассажиры так устали, что заснули, даже несмотря на гром. Добби лежал на спине, раскинув руки, улыбался во сне и громко храпел, широко раскрыв большую обезьянью пасть. Рядом на подушке темнел его фиолетовый берет. Джернисавьен не понравилось на большой койке, и неокошка свернулась клубком в одном из выдвижных ящиков, который чуть приоткрывался и снова закрывался, когда корабль легонько покачивало. Только Раулю не спалось. Он посмотрел на мирно посапывающих друзей и поднялся на палубу.

Ежась на прохладном ветру и наблюдая, как первые клубящиеся облака постепенно розовеют от рассветных лучей, кентавр предавался невеселым мыслям. Если их не перехватят воздушные машины Магов, они доберутся до Южного залива всего через несколько дней, а затем – еще дней пять пешком до того места, где, по их сведениям, находился портал. Троице вряд ли удастся дожить до конца этой недели: слишком уж близко они подобрались к твердыне Магов. Рауль поигрывал пристегнутым к поясу кинжалом и любовался восходом.

— А ну покажь! — крикнул Крылов с лодки.



Мистер Кеннан стоял на асфальтированной площадке и улыбался весеннему солнышку, а вокруг бегали четвероклассники. Хотя день был теплым и погожим, на учителе красовались спортивная кепка и армейская куртка, которую так любили обсуждать ученики. Время от времени учитель ухмылялся, просто так, без особой причины, и поглаживал рыжую бороду. Какой же прекрасный выдался день!

Но Федор показал старику фигу, а сам принялся отбивать своей железкой от большого камня грузило.

Малыши тоже радовались совсем по-весеннему. Зимой маленькая площадка превращалась в мрачный тюремный прогулочный плац, зато теперь тут было просто замечательно. Повсюду на земле валялись куртки и свитера, дети свисали с турников, бегали по боковой дорожке, играли в бейсбол около кирпичной школьной стены. Дональд и Орвилль сосредоточенно запускали в луже какую-то палочку. Даже Терри радостно носился по двору. Кеннан услышал, как он говорит Брэду: «Ты будешь Добби, а я Раулем, мы сражаемся с крысами-пауками». Третий мальчишка, Билл, начал спорить – не хотел становиться неокошкой даже на десять минут перемены, ведь Джернисавьен была девчонкой.

Учитель глубоко вздохнул и снова улыбнулся. После долгих месяцев ледяного забытья жизнь возвращалась в норму. Кто бы мог подумать, что в Миссури (они же состояли в Конфедерации?.. или хотели туда вступить?) такие серые, холодные и бесконечные зимы? Даже занятия несколько раз отменяли из-за снегопада. После одного такого случая Кеннан с ужасом осознал, что четыре дня вообще ни с кем не разговаривал. А если бы умер – его хватились бы? Нашли бы его мертвого в меблированных комнатах, за кривым письменным столом, среди бумаг и книжек в мягких обложках?