— Милый, твои ответы как загадки для детей: разгадка тут же, она просто написана вверх ногами. Я ведь знаю, чем ты должен был заниматься на корабле! Даже больше: я не забыла, о чем вы спорили еще до отлета.

— С Евгением? Он возражал. Но его сопротивление и помогло мне найти нужную точку зрения…

— Бедный Евгений, — сказала Кира, подавляя возникшее на миг искушение рассказать о сегодняшнем визите этого самого человека. — А теперь скажи: о чем ты мечтал, когда ломал голову над этим явлением? Александр потянул себя за ухо и сказал:

— Увидеть тебя.

— И после этого ты хочешь, чтобы я не шла на риск? Послушай; если ты просто намерен заставить решать меня одну, это не получится, можешь не умывать рук. Я тебе по-настоящему нужна там?

— Еще как!

— Вот ты и решил. Потому что слово «лети» — всего лишь другой способ выразить то же самое. Итак, через два месяца экспедиция прибудет на Землю?

— Для меня — да.

— Значит, через два месяца мы будем вместе — и навсегда!

— Но для тебя пройдет не два месяца, Кир; двенадцать лет, и не таких уж легких.

— Ты же перенес их! А я сильнее тебя. И сейчас у меня еще прибавилось сил. Мне только хочется представить себе все как можно яснее. Представь, я прилетела, и мы встретились снова. Как это произойдет?

— Будет хорошая погода, — начал он. — Весь город переселится на пляж. Я привезу тебя туда прямо с космодрома, что бы ты смыла пыль оставшихся в прошлом звезд. Возьмем яхту. Под парусами уйдем куда-нибудь далеко в залив…

— А потом?

— Пойдем на концерт. А вечером поплывем в подводный город. Хочешь в подводный город?

— Куда угодно, — сказала она. — Только с тобой.

— А мне угодно, — проговорил Александр, — нести тебя на руках.

Он и в самом деле поднял ее на руки — и понес — он и раньше носил ее так и ничуть не уставал, силы в нем было много, и двенадцать лет, кажется, ее не убавили.

— Вот так я унесу тебя к морю. Будем просто лежать на песке и загорать.

— Или строить из песка внеземные станции, — сказала Кира, делая вид, будто засыпает у него на руках. Но тут же напрягла мускулы, чтобы освободиться: она была слишком возбуждена, и ей не хотелось покоя.

— Да, — сказал Александр, позволяя ей встать на ноги. — Так оно и будет.

— Не пойму одного, — сказала Кира, оправляя плащ. — Разве ты не мог перед тем, как вернуться ко мне, найти в архивах список улетевших с последней экспедицией?

— Возможно, я и сумел бы, — задумчиво ответил он. — Хотя трудно проследить за судьбой каждого отдельного человека. Я не пытался, потому что… ну, потому что боялся не найти там твоего имени.

Кира кивнула. Они возвращались в город другим путем, все время держась близ реки, уходили от зари, но она догоняла их. Позади, на горизонте, возникла яркая полоса и быстро расширялась. Ее отблеск поднялся выше деревьев. Кира взглянула вверх. Звезды гасли, но солнце уже готовилось сиять, и птицы пробовали голоса.

— А птицы там есть?

— Птицы, и цветы, и все. Тебе там очень, очень понравится.

Кира кивнула, представляя себе тот мир и уже отыскивая свое место в нем.

— А как и что там строят? Расскажи.

— Ну, ты же знаешь, что я ничего не понимаю в этом.

— Просто опиши, что видел.

— Попробую, — вздохнул он, — представляю, как беспомощно это прозвучит для специалиста…

Он стал рассказывать, рисуя в воздухе руками, и один раз даже остановился, чтобы нацарапать на песке контуры. Все было новым, кое с чем Кира не согласилась бы, многого просто не понимала; было ясно лишь, что это архитектура совсем других материалов и техники, задач и потребностей и эстетические критерии тоже, очевидно, подверглись определенным изменениям.

— А что у вас находится там, где сейчас площадь?

Она назвала место, где встанет здание театра. Александр помолчал припоминая.

— Там… Ну, конечно, как я сразу не сообразил: там сейчас стоит Большая игла. Вернее, не стоит, а парит…

— Что это? — спросила она каким-то чужим голосом.

— Устройство для гиперсвязи. Но красиво сделано!

— Ты как пророк, грустно сказала Кира. — Но пророкам хочешь — веришь, хочешь — нет, а ты все знаешь точно, с тобой не поспоришь, как бы ни хотелось подчас. Вот, значит, и театр мой не доживет…

Александр проворчал что-то, досадуя на себя за то, что увлекся и сказал, чего говорить не следовало. Он попытался утешить ее:

— Всегда ведь что-то из того, что делают люди, в будущем оказывается лишним, но создателям не обязательно знать об этом заранее. В минуту, когда это делалось, оно было необходимым, а время и занимается преимущественно тем, что безжалостно ломает сделанное раньше. То, что уцелевает, становится памятником искусства, но ведь не из одних памятников состоят города. Откровенно говоря, из того, что есть в городе сейчас, сохранилось не так уж много. Есть ведь и просто сроки существования сооружений. Ты огорчилась?

— Нет, — неохотно ответила она.

— О чем ты думаешь?

— Ни о чем. Просто — ночь прошла, наступило утро…

УТРО. ДОМА

Наступило утро, и город охватил их сразу — еще по-ночному тихий, но густые и таинственные краски ночи, ее причудливые, фантастические линии исчезли, уступив место трезвой ясности. Они взяли машину. Город бежал, торопясь зайти им за спину. Из невидимых магистралей в срезах тротуаров ударили струи воды, и светлый пластик улицы потемнел, затем в нем отразилось утро. Из машины Кира вышла первой и несколько секунд постояла перед домом. Ей вдруг показалось, что ничего не было, и она только что возвратилась с космодрома, и сейчас снова услышит шаги за спиной. Шаги и в самом деле раздались; но на этот раз шаги Александра. Он обогнал ее и распахнул дверь. Она все еще медлила.

— Прошу, королева, — произнес Александр, склоняясь.

— Ответь: ты будешь меня любить? Что бы ни произошло?

Вместо ответа он подхватил ее на руки и внес в дом.

Время остановилось, и Кира неслась все дальше и дальше и не хотела, чтобы время снова начинало свой бег. Она взглянула на часы.

— Нет, — сказал Александр. — Не беспокойся. Они дадут предупреждение за четверть часа.

— Скажи: у тебя нет сомнений в том, что мы избрали правильный путь?

— Не понимаю, — проговорил он, глядя на нее внимательно.

— Я пока не понимаю одного: что там буду делать я.

— Ах, вот что! — Александр облегченно перевел дыхание. — Ну, найдешь занятие по вкусу.

— А мне по вкусу архитектура. Но окажется ли она там мне по силам?

— Ну… я полагаю, — сказал он, но в голосе его не ощущалось уверенности.

— Только искренне.

— Н-не знаю, — сказал он, ухватившись за мочку уха.

— Скажи еще раз: я нужна тебе там?

— Говорю еще раз: нужна — даже не то слово.

— А какая?

— Что — какая?

— Какая я тебе нужна?

Он пожал плечами.

— Такая, какая ты есть.

Она рассмеялась, но смех этот был похож на рыдание.

— Но ведь такая я здесь. А там?

— Ах, так это тебя смущает? Конечно, ты станешь на двенадцать лет старше; но какое это имеет для нас значение? И даже тогда тебе еще не будет и сорока, едва треть жизни останется позади.

Кира усмехнулась: конечно, она думала и об этих двенадцати годах, но главное заключалось вовсе не в них.

— Ты не угадал. Дело в том, что там я ведь не буду такой, как сейчас.

Он взглянул недоуменно.

— Я, наверное, немного разучился понимать тебя.

— Знаешь, — сказала она, — я не полечу.

— Ты… — выговорил он с трудом.

— Я решила. Так будет лучше.

В наступившей тишине жужжание часов казалось оглушительным. Александр взял стакан и медленно водил пальцем по его верхней, круглой грани. Раздался печальный, пронзительный звон: стакан запел. Кира повела плечами.

— Что же, правильно, — сказал Александр почти беззвучно, глядя мимо нее. — Риск был очень велик.

— Не поэтому, — ровным голосом возразила она.

— Почему же?

— Не знаю… Это не нужно.

— Кому?

— Прежде всего тебе.

— Ну, — запальчиво сказал он, — мне лучше знать!

— Ты просто не подумал как следует. Со мной тебе не станет легче. Вдвойне тяжелее.

— С чего бы это?

— Очень просто. Ведь там я не смогу жить так, как здесь.

— Там куда лучше!

— Пусть так. Но работать всерьез я там не сумею. Ты — другое дело: ты — ученый, ты сделал открытие… Это открытие ты привез туда. Оно там пригодилось. А с чем приду я? Все мои дома не доживут до той эпохи. А начинать сначала в сорок лет — смогу ли я?

— Ладно. — Александр махнул рукой. — Не станем дискутировать. Все решено — и чудесно. — Он отвернулся, но не смог сдержаться и добавил: — Если бы ты по-настоящему любила…

— Молчи! Вот если бы я не любила — тогда я смогла бы и не рассуждать об этом. Я ведь не очень честолюбива, и создать что-нибудь настоящее мне хочется в первую очередь не ради себя… Я бы полетела, не колеблясь: ведь как-никак интересно посмотреть, что происходит там, в будущем. Будь ты мне безразличен, я не стала бы бояться того, что тебе со мной станет тяжелее. А это наверняка будет так. Я чувствую, что моя вершина еще впереди, и не хочу, чтобы нас обоих всю жизнь терзала мысль, что я ее так и не достигла. А там мне до нее не добраться.

— Да почему? — взорвался он и вскочил на ноги. — Почему? Как ты не понимаешь, что здесь и тебе будет недоставать меня, а там — вдвоем — мы станем вчетверо сильнее?

Кира молчала, и со стороны могло показаться, что она тщательно анализирует, взвешивает его слова, стремясь поверить им. На самом же деле она просто прислушивалась к внутреннему голосу, голосу интуиции, и голос этот говорил ей то же, что и раньше. Через минуту она покачала головой.

— Не будем спорить, Алька… Прекрасно черпать силы в любви. И сколько этих сил понадобится, чтобы справиться со всем: с тоской о своем деле, своем времени…

— Хроностальгия, — проговорил он.

— Что?

— Так это называется. Болезнь — тоска по своему времени.

— Даже название есть… а черпать силы в любви. Но чтобы черпать, надо чтобы эти силы откуда-то брались. Пополнялись.

Откуда же?

— Просто: я — в тебе, ты — во мне…

— Как просто, правда? Вечный двигатель… Но силы должны откуда-то браться. Я готова отдать тебе все, и если ради тебя надо лететь и погибнуть, я полечу без слова. Но не погибнуть, прилететь, быть с тобой и ощущать, что с каждым днем будет иссякать то, ради чего все сделано…

— Как оно может иссякнуть?

— Но ведь там я уже не буду я, которую ты любишь, потому что я уже не буду человеком мечтающим, проектирующим, строящим, находящим в этом силы, много сил… Архитектура не наука и не техника. Строительство — да, но не архитектура… Как всякое искусство. В ней многое не только не предычислимо, но и не восстановимо, многие идеи нельзя реконструировать… И я буду жить и постоянно, неизбежно думать о том, что я не только не помогла будущему, как это сделал ты своими наблюдениями и попыткой истолковать факты, — наоборот, я в чем-то помешала ему: здесь, в моем времени, не достигла той вершины, которую могла и обязана была достичь, не сделала чего-то, что, пусть и не доживет до пятисотлетнего рубежа, но поможет еще кому-то создать еще что-то, а тот поможет следующему, а без этой цепи будет ли еще эта ваша Большая игла такой красивой? В науке, наверное, сделает не один, так другой, потому что там своя неумолимая логика, а у нас часто того, чего не сделает кто-то один, вместо него не создаст уже никто. У нас с тобой есть у каждого по две, дорогие, необходимые вещи: одна — это я для тебя и ты для меня, а второе — наше дело, творчество. Без любой из них нам плохо, но без второй будет плохо еще и другим, и мы не вправе… А для этого мы должны остаться каждый в своем времени. Моя работа сейчас — это и есть работа на будущее.

Я очень, очень счастлива, что ты приехал. И воспоминание на всю жизнь будет воспоминанием о человеке, который ради меня сломал время, совершил еще один подвиг…

— Не надо; я ведь давно переболел честолюбием, и мне нужны не титулы. Слушай, Кир: может быть, ты просто побаиваешься экспедиции? Тут ты права: жертвы будут.

— Ну хорошо, — согласилась она. — Пусть все дело будет в том, что я испугалась. Я струсила. Не решилась. Это тебя устраивает?

Александр не ответил; оба на миг замолчали, чувствуя, что продолжение разговора приведет к ссоре, а никто из них не хотел ссоры, которая должна была продлиться пятьсот лет и еще сколько-то. Потом он взглянул на часы.

— И все-таки я не понимаю…

— Что тут непонятного? — Кира отозвалась сразу: каждую минуту она была готова к продолжению разговора, понимая, что Александр все еще не примирился с ее решением. — Ты предлагаешь мне великолепный медовый месяц. Естественно, ты не видел меня двенадцать лет. Но как раз поэтому тебе трудно рассуждать разумно. А медовый месяц — не вся жизнь. Когда-нибудь мы очнулись бы и пожалели о том, что возврата нет.

— А что делать, если я не представляю жизни без тебя? Точно так же, как без Земли: десяти лет оказалось достаточно, чтобы понять, что мне необходимо и без чего я не могу обойтись. Земля и ты — это самое необходимое.

— Я счастлива оттого, что ты говоришь это, — сказала она. — Но я не должна лететь к тебе. Хотя мне страшно, страшно хотелось бы этого…

— Ты решила окончательно?

— Да, — сказала она.

— Все равно я не смогу с этим примириться.

— А я, ты думаешь, могу? Мне так хочется, так хочется найти у себя хоть какую-то ошибку. Ты ведь не представляешь, каким ущербным мне кажется будущее без тебя… Но я не нахожу возражений, и ты тоже.

— Хронокар — машина экспедиции — вынырнет здесь, за домом, и я должен буду сесть сразу, чтобы никто не успел заметить. Я бы вышел в сад, но меня ведь тоже не должны видеть: я теперь не человек, а феномен.

— Ты мне напомнил: пора полить цветы. Сиди… я быстро.

Кира вышла в соседнюю комнату, прошла в автоматную, открыла дверку приемника: заказанные кассеты лежали там, никому не нужные. Она хотела, нажав кнопку, отправить их обратно, потом передумала: это она сделает, когда Александр уедет; при нем такой поступок выглядел бы так, словно она старалась поскорее избавиться от всего, связанного с его зовом… Она настроила садовые автоматы и вышла из дому.

Цветы стояли, словно наблюдая за нею, листья переливались в отблесках росы. Было тихо, и очень явственно прозвучал шорох подъехавшей машины. Автоматы пустили воду, но и сквозь ее шелест Кира услышала звуки шагов. Кто-то открыл калитку. Кира вздрогнула: к ней? Александра не должны увидеть… Она шагнула навстречу.

— Здравствуй, — сказал Евгений. — Я пришел снова. Как ты спала?.. — Он внимательно вгляделся в ее лицо. — Ого, думаю, не ошибусь, если скажу, что ты вообще не спала! — Он подошел ближе и остановился совсем рядом. — Тебе будет нелегко, я предупреждал. С этим надо порывать сразу… Дело ведь не во мне — я ждал долго и еще могу. Но ты зря изведешь себя. Что поделать? Он не вернется…

Она улыбнулась уверенности его слов.

— Ага, — сказал он. — Уже лучше: ты улыбаешься. Знаешь что? Я нашел для тебя чудесную квартирку. Возьмем то, что тебе может понадобиться, машина ждет. А я не стану надоедать тебе, ты ведь понимаешь…

— Спасибо, — сказала Кира, по-прежнему улыбаясь. — Спасибо за то, что заботишься обо мне. Только не надо: я никуда не собираюсь отсюда.

— Будешь терзать себя?

— Наверное, — задумчиво сказала она, — я это заслужила. Никуда я не собираюсь. И не жди меня, советую от души. Не стоит. Я ведь достаточно упряма.

— Будешь хранить память?

— Буду.

— Знаешь что? Иди поспи. А я приеду вечерком.

— Нет, — сказала она. — Вечером меня не будет дома.

— Тогда завтра утром. Нет, не завтра. Послезавтра утром.

Он повернулся. Кира отрицательно покачала головой, но он уже не видел этого. Снова зашуршала машина, потом шорох рассеялся в утренней тишине. Автоматы кончали поливку. «Да, — подумала Кира, — в том-то и трагедия, что я свою лабораторию не могу забрать с собой и свои проблемы тоже. Они останутся здесь. А что мне заменит их? Трудно мне придется, и, честное слово, Алька, я не заслужила твоих упреков. Никаких…»

Она все еще глядела вслед уехавшей машине, опираясь о полуоткрытую калитку. Потом что-то другое привлекло ее внимание и заставило повернуть голову. Из соседнего сада вышел человек. Светлые, вьющиеся волосы падали на его лоб. Большие, очень большие глаза поглощали мир, ход важнейших мыслей отражался на лице — размышления о мире, который весь, до последней травинки, принадлежал этому человеку, и оставалось только освоить его как следует. Преобразователь, он стремился вперед, пытливо оглядывая все, что попадало в поле его зрения; большие глаза встретились со взглядом Киры, он улыбнулся, и Кира улыбнулась в ответ так, как не улыбалась еще никому и никогда, и почувствовала, как что-то поворачивается в ее душе, причиняя боль и радость одновременно. Человек поздоровался исполненным достоинства кивком и прошел дальше. Еще не умея как следует ходить, он широко расставлял ноги, иногда садился с размаху на тротуар, но тотчас же поднимался и упрямо шел все дальше, волоча за собой какую-то игрушку на веревочке, а бдительный робот неуклюже топал за ним, отставая на шаг. Кира затаила дыхание и почувствовала, как влажнеют глаза. Потом повернулась и кинулась в дом.

Александр дремал сидя, откинув голову на спинку дивана, Кира подошла к нему и тряхнула за плечо.

— Я готов, — пробормотал он, не открывая глаз. — Сигнал? Сейчас… Одну минуту…

— Алька! — настойчиво сказала она. — Да проснись же на минуту! Ты мне ничего не рассказал о детях! Какие там дети?

Он открыл глаза и поморгал, с трудом приходя в себя.

— Дети? Что дети? Ах, там!.. Обыкновенные, маленькие… розовые… смешные… как всегда…

Так и не совладав со сном, он опять шумно задышал. Кира отпустила его плечо и села рядом и почувствовала, как он, не просыпаясь, нащупал ее пальцы и сжал в своих. Она сидела и улыбалась, ей не хотелось спать, но лишь думать о том, что дети там — обыкновенные, маленькие и счастливые, полноправные хозяева будущего — потому что и через пятьсот лет будет существовать свое будущее, такое же прекрасное, как всегда.

Странный звук раздался рядом, и она посмотрела, не понимая. Звук повторился, и на этот раз она улыбнулась еще шире. Это был Александр; он спал, и ему, казалось, снились счастливые сны, и он смеялся во сне, как смеются дети, у которых еще много хорошего впереди.



Илья Варшавский

Петля гистерезиса

Юмористический рассказ

Хранитель Времени разглядывал мужчину лет тридцати, который расположился в кресле напротив стола. Мощные контактные линзы из синеватого стекла придавали глазам незнакомца необычайную голубизну и блеск.

Посетитель обернулся на звук открывшейся двери. При этом два блика — отражение света настольной лампы — вспыхнули на поверхности линз.

— Пожалуйста! — вошедшая секретарша положила на стол Хранителя синюю папку с надписью: «Л. К. Курочкин». — Больше ничего не нужно?

— Нет, — ответил Хранитель. — Там, в приемной, еще кто-нибудь есть?

— Старушка, которая приходила на прошлой неделе. Ее заявление у вас.

— Экскурсия в прошлый век?

— Да.

Хранитель поморщился, как будто у него внезапно заболел зуб. — Она говорит… — неуверенно начала секретарша.

— Я знаю все, что она говорит, — раздраженно перебил Хранитель. — Объясните ей, что свидания с умершими родственниками Управление предоставляет только при наличии свободных мощностей. Мы здесь находимся для научной работы, а не для того, чтобы устраивать семейные рандеву. Вот тут, — он хлопнул ладонью по папке, — вот тут дела поважнее.

Секретарша с любопытством взглянула на Курочкина и вышла. Хранитель открыл папку.

— Итак, — сказал он, полистав несколько страниц, — вы просите разрешения отправиться в… первый век?

— Совершенно верно!

— Но почему именно в первый?

— Видите ли, я занимаюсь историей древнего христианства.

–. Ну и что?

Безразличный тон, которым был задан этот вопрос, несколько обескуражил Курочкина.

— Ну и… в общем моя докторская диссертация подошла к такой стадии, когда необходимо внести в нее личные впечатления.

Хотелось бы повидать…

— Кого именно повидать?

Курочкин вздрогнул. Только теперь, когда дело подошло к самому главному, ему стала ясной вся дерзость задуманного предприятия.

— Дело в том, — сказал он прерывающимся голосом, — дело в том, что я поставил себе целью получить… наглядный материал, опровергающий существование Иисуса Христа.

Хранитель барабанил пальцами о край стола.

— А не кажется ли вам, — он снова начал листать папку, — не кажется ли, что… э… проблема… так сказать… не имеет достаточной актуальности?

— Простите? — переспросил похолодевший Курочкин. — Как это не имеет достаточной актуальности?

— А очень просто. Христианство, Иисус Христос, кого это теперь интересует?

— Да что вы?! — вскричал Курочкин. — Огромный период человеческой истории связан с религией. Нельзя же так просто это списать со счета! Вспомните хотя бы крестовые походы, костры инквизиции. Земля поливалась кровью во славу Христа. Я хочу своими глазами взглянуть, как создавался миф, который принес столько зла человечеству.

— Да… инквизиция… — На бесстрастном лице Хранителя пробежала тень, слабый след какого-то воспоминания. — Пренеприятнейшее учреждение эта инквизиция. Не советовал бы вам попасть с вашей диссертацией к ним в руки. Помню… впрочем, что говорить!

— Вы были в средневековье? — спросил Курочкин.

— Был, — неохотно ответил Хранитель. — Где я только не был, хотя моя основная работа относится совсем к другой эпохе. Палеолит. Вы, вероятно, знаете о моем реферате «Прыжки питекантропов как прообраз современного танца»?

— Ну, конечно! — дипломатично ответил Курочкин. — Припоминаю, что мне совсем недавно о нем говорили.

— Правда? — Маленькие глазки Хранителя загорелись огнем. — И что же вам о нем говорили?

Курочкин почувствовал, что попал впросак.

— В общем… что это… очень интересный труд.

— Еще бы! Ведь никому до меня не удалось провести так далеко идущие аналогии. А какого труда это стоило?! Ведь ни одна кинопленка не выдерживает хронопортации, начисто засвечивается. Приходится все па разучивать там на месте. Вот, смотрите! «У-и-и! У-а-а!» — Хранитель вывернул руки в плечах и проделал три огромных прыжка. — «У-и-и! У-а-а!» Фу! — Он снова сел и вытер платком влажный лоб. — Если вы интересуетесь современными танцами, то не можете не видеть известной преемственности. Не правда ли? Сам порыв, понимаете? Формы, разумеется, меняются.

Рисунки  А.Бабановского

— Несомненно! — ответил ошеломленный Курочкин.

— Ну вот! — Хранитель налил из графина стакан воды и залпом выпил его. — В наше время еще находятся люди, которые не придают должного значения танцу, как древнейшему выразителю эмоций. А я всегда повторяю, что никакая культура не может быть постигнута без изучения танцев соответствующей эпохи. Вы со мной согласны?

— Согласен, — покорно сказал Курочкин. — Однако мне хотелось бы…

— Послушайте! — Хранитель оглядел его с ног до головы. — А вы сами-то танцуете?

— Ну… немного…

— Тогда вот что: бросьте вы своего Христа, и махнем вместе в палеолит! Вы человек молодой, здоровый, мы с вами там такие па разучим! Это же будет мировая научная сенсация! Ведь парный танец — совсем другое дело. Ну как, решились?!

Курочкин прижал руки к груди.

— Только не сейчас. Поймите, мне нужно закончить диссертацию. Может быть, позже, по возвращении из первого века…

— Вот и отлично! Значит, договорились! Отправляйтесь в свой первый, век, выясняйте, что вам там нужно, а затем — в палеолит! Идет?!

— Идет. — В голосе Курочкина не было никакого энтузиазма. — А сейчас я вас попрошу…

Хранитель придвинул к себе папку.

— Сколько дней на Христа?

— Я думаю… дней десять. Нужно побывать во многих местах…

— Пять дней! — Хранитель поставил размашистую подпись. — Пять дней за глаза хватит. Есть дела поважнее! Ну, желаю успеха! Курочкин взял папку н откланялся.

— Проводите к главному хронометристу на инструктаж! — сказал Хранитель, нагнувшись к микрофону.

Главный хронометрист был милейший человек, излучавший доброжелательность и веселье.

— Очень рад, очень рад! — сказал он, протягивая Курочкину руку. — Будем знакомы. Виссарион Никодимович Плевако.

Курочкин тоже представился.

— Решили попутешествовать? — спросил Виссарион Никодимович, жестом приглашая Курочшна занять место на диване. Курочкин сел и протянул Плевако синюю папку.

— Пустое! — сказал тот, небрежно бросив папку на стол. — Формальности обождут! Куда же вы хотите отправиться?

— В первый век.

— Первый век! — Плевако мечтательно закрыл глаза. — Ах, первый век! Расцвет римской культуры, Колизей, Пантеон, бессмертные произведения искусства! Аре лонга, вита брэвис[1], неожиданно перешел он на латынь. — Однако же у вас губа не дура! Как говорится, карпе диэм![2]

— Боюсь, что вы меня не совсем правильно поняли, — осторожно заметил1 Курочкин. — Я не собираюсь посещать Рим, моя цель — исторические исследования на Ближнем Востоке.

— Что?! — подскочил на стуле Плевако. — Вы отправляетесь в первый век и добровольно отказываетесь от посещения Рима? Странно!.. Хотя, — прибавил он, пожевав в раздумье губами, — может, вы и правы. Не стоит дразнить себя. Ведь на те несколько жалких сестерций, которые вам здесь дадут, не разгуляешься. Впрочем, — он понизил голос до шепота, — постарайтесь прихватить с собой несколько бутылок пшеничной. До утдэс[3]. Только… — Плевако приложил палец к губам. — Надеюсь вы понимаете?

— Понимаю, — сказал Курочкин. — Однако мне хотелось бы знать, могу ли я рассчитывать на некоторую сумму для приобретения кое-каких материалов, представляющих огромную историческую ценность.

— Например?

— Ну хотя бы древних рукописей.

— Ни в коем случае! Ни в коем случае! Это как раз то, от чего я должен вас предостеречь во время инструктажа.

Лицо Курочкина выражало такое разочарование, что Плевако счел себя обязанным ободряюще улыбнуться.

— Вы, наверное, в первый раз отправляетесь в такое путешествие?

Курочкин кивнул головой.

— Понятно, — сказал Плевако. — И о петле гистерезиса ничего не слыхали?

— Нет, не слышал.

— Гм… Тогда, пожалуй, с этого и нужно было начать. — Плевако взял со стола блокнот и, отыскав чистую страницу, изобразил на ней две жирные точки. — Вот это, — сказал он, ткнув карандашом в одну из точек, — состояние мира в данный момент. Усваиваете?

— Усваиваю, — соврал Курочкин. Ему не хотелось с места в карьер огорчать такого симпатичного инструктора.

— Отлично! Вторая точка характеризует положение дел в той эпохе, которую вы собираетесь навестить. Согласны?

Курочкин наклоном головы подтвердил свое согласие и с этим положением.

— Тогда можно считать, — карандаш Плевако начертил прямую, соединяющую обе точки, — можно считать, что вероятность всех событий между данными интервалами лежит на этой прямой. Образно выражаясь, это тот путь, по которому вы отправитесь туда и вернетесь обратно. Теперь смотрите: предположим, там вы купили какую-то рукопись, пусть самую никчемную, и доставили ее сюда. Не правда ли?

— Да, — сказал заинтересованный Курочкин, — и что же?

— А то, что эту рукопись археологи могли разыскать, скажем, лет сто назад. — Плевако поставил крестик на прямой. — О ней были написаны научные труды, она хранится в каком-то музее и так далее. И вдруг — хлоп! Вы вернулись назад и притащили ее с собой. Что это значит?

— Минуточку! — сказал Курочкин. — Я сейчас соображу.

— И соображать нечего. Вся цепь событий, сопутствовавших находке рукописи, полетела вверх тормашками, и сегодняшнее состояние мира изменилось. Пусть хоть вот настолько, — Плевако намалевал еще одну точку рядом с первой. — Как это называется?

— Постойте! — Курочкин был явно обескуражен. Ему никогда не приходилось раньше думать о таких вещах.

— А называется это петлей гистерезиса, — продолжал Плевако, соединяя линией крестик с новой точкой. — Вот здесь, внутри этой петли, существует некая неопределенность, от которой можно ожидать всяких пакостей. Ну как, убедились?

— Убедился, — упавшим голосом сказал Курочкин. — Но что же вы рекомендуете делать? Ведь я должен доставить какие-то свидетельства, а так, как вы говорите, то и шагу там ступить спокойно нельзя.

— Можно ступить, — сказал Плевако. — Ступить можно, только нужно очень осмотрительно действовать. Вот поэтому мы категорически запрещаем ввозить туда оружие и ограничиваем путешественников валютой, а то, знаете ли, всякая блажь может прийти в голову. Один скупит и отпустит на волю рабов, другой пристрелит Чингисхана в цветущем возрасте, третий рукописи какие-нибудь приобретет и так далее. Согласны?

Курочкнн был согласен, но от этого легче не стало. Экспедиция, которую он предвкушал с таким восторгом, поворачивалась к нему оборотной стороной. Ни оружия, ни денег в далекой от современной цивилизации эпохе…

Плевако, видимо, угадал его мысли. Он встал со стула и подсел на диван рядом с Курочкиным.

— Ничего, ничего, — сказал он, положив руку ему на колено, — все не так страшно, как кажется в первый раз. Вашу личную безопасность мы гарантируем.

— Как вы можете ее гарантировать?

— Очень просто. Что бы с вами ни случилось, обратно вы вернетесь живым и невредимым, это обеспечивается законом причинности. Петля гистерезиса не может быть больше некой предельной величины, иначе весь мир провалится в тартарары. Раз вы существуете в данный момент, значит существуете независимо от того, как сложились дела в прошлом. Ясно?

— Не совсем. А если меня там убьют?

— Даже в этом случае, если не припутаются какие-нибудь особые обстоятельства. Вот в прошлом году был такой случай: один настырный старикан, кажется палеонтолог, требовал отправить его в юрский период. Куда он только не обращался! Ну, разрешили, а на следующий день его сожрал… этот… как его?..

Плевако сложил ладони, приставил их ко рту и, выпучив глаза, изобразил захлопывающуюся пасть.

— Неужели динозавр? — дрожащим голосом спросил Курочкин.

— Вот-вот, именно динозавр.

— Ну и что же?

— Ничего. В таких случаях решающее устройство должно было дать толчок назад за несколько минут до происшествия, а затем выдернуть путешественника вперед, но вместо этого оно дернуло его вместе с динозавром, так сказать, во чреве.

— Какой ужас! — воскликнул Курочкин. — Чем же это кончилось?

— Динозавр оказался слишком большим, чтобы поместиться в камере хронопортации. Ошибка была исправлена автоматическим корректором, бросившим животное снова в прошлое, а старикан был извлечен, но какой ценой?! Пришлось менять все катушки деполяризатора. Они не выдержали пиковой нагрузки.

— Могло же быть хуже! — сказал потрясенный Курочкин.

— Естественно, — согласился Плевако. — Мог перегореть главный трансформатор, там не такой уж большой запас мощности.

Несколько минут оба молчали, инструктор и кандидат в путешественники, обдумывая возможные последствия этого происшествия.

— Ну вот, — сказал Плевако, — теперь вы в общих чертах представляете себе технику дела. Все оказывается не таким уж сложным. Правда?

— Да- неуверенно ответил Курочкин, пытаясь представить себе, как его, в случае необходимости, будут дергать из пасти льва. — А каким же образом я вернусь назад?

— Это уже не ваша забота. Все произойдет автоматически по истечении времени, если только вы не наделаете каких-нибудь глупостей, грозящих катастрофическим увеличением петли гистерезиса. В этом случае ваше пребывание в прошлом будет немедленно прервано. Кстати, на сколько дней вы получили разрешение?

— Всего на пять дней, — сокрушенно сказал Курочкин. — Просто не представляю себе, как за это время можно выполнить всю программу.

— А просили сколько?

— Десять дней.

— Святая простота! — усмехнулся Плевако. — Нужно было просить месяц, может быть, дали бы десять дней. Пропускная способность пока небольшая, а заявок, знаете, сколько? Ну ладно. Становитесь на весы.

Курочкин шагнул на площадку весов. Стрелка над пультом счетной машины показала 75 килограммов.

— Так! — Плевако набрал две цифры на табуляторе. — Какая дата?

— Чего? — не понял Курочкин.

— В когда точно хотите отправиться?

— Тридцатый год нашей эры.

— Тридцатый год, тридцатый год, — промурлыкал Плевако, нажимая клавиши. — Координаты?

— Координаты? — Курочкин вынул карманный атлас. — Пожалуй, что-нибудь вроде…

Он нерешительно пошарил пальцем по карте и назвал цифры.

— Да, пожалуй, так!

— Какой долготы? — переспросил Плевако.

— Восточной.

— По Гринвичу или Пулкову?

— Гринвичу.

— Отлично! Координаты гарантируем с точностью до трех минут. В случае чего придется там пешочком. Понятно?

— Понятно.

Плевако нажал красный клавиш сбоку машины и подхватил на лету выскочивший откуда-то картонный жетон, испещренный непонятными знаками.

— Счастливого путешествия! — сказал он, протягивая жетон Курочкину. — Сейчас поднимитесь на двенадцатый этаж, отдел пять, к Казановаку. Там вам подберут реквизит. А затем на первый этаж, в сектор хронопортации. Жетон отдадите им. Вопросы есть?

— Вопросов нет! — бодро ответил Курочкин.

— Ну, тогда действуйте!

Курочкин долго бродил по разветвляющимся коридорам, прежде чем увидел дверь с надписью:

5-й ОТДЕЛ ВРЕМЕНА И НРАВЫ

— Вы Казановак? — спросил он у человека, грустно рассматривавшего какую-то тряпицу. Тот молча кивнул.

— Меня сюда направили… — начал Курочкин,

— Странно! — сказал Казановак. — Я никак не могу понять, почему все отделы могут работать ритмично, и только во «Времена и Нравы» сыплются посетители, как в рог изобилия? И никто не хочет считаться с тем, что у Казановака не две головы, а всего лишь одна!