— А что вы делали с украденными вещами?

— Передавали шефу.

— Когда вы получили приказание убить Сельчика?

— Я не убивал, — возмутился Махулевич. — Мне было поручено организовать выброс тела из окна. На убийство я бы никогда не решился, и если бы знал… — он запнулся, как бы поняв, что пошел бы на все, поскольку шеф держал его в руках. — В прошлую среду, — сказал он, помолчав.

— Неделю назад, — констатировал Ольшак. — Немного же у вас было времени для приготовлений. Вы встретились опять на Варшавском шоссе в темной машине?

— Мы встречались там всегда каждую неделю. То есть шеф иногда не являлся, но я всегда должен был его ждать в двадцать два часа. Однажды он появился только через месяц.

Ольшак взглянул на часы. Шел пятый час. Еще есть время: ведь сегодня среда. Шеф, конечно, может не появиться, но все-таки…

— Ключи от вашей машины! Мы сегодня воспользуемся ею, надеюсь, вы не будете возражать? Помощь в поимке преступника также может быть принята судом во внимание.

— Знаю, — ответил Махулевич. — Ключи среди вещей, которые у меня отобрали при аресте.

Ольшак еще успел вздремнуть перед операцией, но сон не улучшил его настроения. Поездка на Варшавское шоссе — только формальность. Инспектор знал, кто будет ожидать его на двадцатом километре, но что-то мешало ему чувствовать себя победителем. Чересчур легко дается ему победа. Через час он поймает неуловимого шефа банды, терроризировавшей торговых работников их города, человека, который отдал приказ убрать Сельчика… Во время дальнейшего допроса Махулевич показал, что знал ревизора ГТИ только понаслышке, сам к нему никаких претензий не имел, а только исполнял приказ своего шефа. Но ведь и поимка главаря не объяснит последнего письма Сельчика. В беспокойном мозгу крутятся какие-то наблюдения, обрывки разговоров, которые Ольшак никуда не может пристроить, и все-таки они его беспокоят. Почему, например, француз сидел в одних носках? «Чушь! Просто я заработался», — решил инспектор.

Перед зданием управления уже стояла машина Махулевича, а в черной «Волге» Ольшак увидел Кулича и помахал ему рукой.

Инспектор с наслаждением развалился на мягком сиденье автомобиля. Едва он дотронулся до педали, как машина рванулась с места. Ольшак даже вздрогнул. Ему редко приходилось водить машину, а если он и садился за руль, то чаще всего старой милицейской «Волги», разболтанный ход которой напоминал трусцу стельной коровы. Уже через минуту он полностью освоился с управлением машины. Хорошо, что сейчас его не видит жена, мечтающая о собственном автомобиле! Едва выехав за черту города, Ольшак сильнее надавил на педаль. Машина шла почти бесшумно, дальний свет разгонял темноту, и равномерный шелест шин нагонял дремоту. Инспектор бросил взгляд на спидометр: сто сорок километров в час! А ему казалось, что не больше восьмидесяти. Живи хоть сто лет, но никогда у тебя не будет подобной машины! А вот Махулевич мог позволить себе такую. Единственная разница в их положении, что Махулевич отправится на длительную отсидку, а он будет наслаждаться свободой. «И все-таки мы купим машину!» — решил Ольшак и сбавил скорость. Где-то здесь должен быть двадцатый километр. Ольшак развернулся: Махулевич всегда ставил машину, развернувшись к городу. Инспектор выключил фары и посмотрел на часы. Еще десять минут. Он знал, что невдалеке за поворотом стоит «Волга» с Куличем, а в ближайших кустах притаились его люди. Прождут ли они напрасно или этот тип все-таки появится? Тогда в «Спутнике» он говорил, что мечтает о миллионах… А может, ему нравится сама игра?

Инспектор переложил пистолет из кобуры в карман пиджака. Если тот заподозрит неладное, то пойдет на все. Махулевич показал на допросе, что во время бесед со своим шефом ощущал между лопатками прикосновение твердого предмета. Значит, у него есть оружие.

Больше всего инспектор хотел, чтобы незнакомцем, который сядет в машину, оказался не старший ревизор Государственной торговой инспекции Тадеуш Ровак. Ольшаку по-своему нравился этот человек. Но ведь сколько улик накопилось! Правда, никаких прямых доказательств, одни подозрения, но их такое множество, что это не может быть случайностью. Только почему все идет так гладко? Достаточно было забрать из квартиры Сельчика клоуна, и тогда сам черт не связал бы его смерть с действиями шантажистов, о существовании которых милиция даже не подозревала. «Просто повезло», — подумал инспектор, но это его не успокоило. Ольшак взглянул на часы: оставалось еще три минуты.

«Ну хорошо, — продолжал размышлять инспектор. — Ровак хотел иметь деньги и такую жизнь, как у Махулевича, хотя был совершенно другим человеком, ибо Махулевич наслаждался жизнью, так как слишком глуп, чтобы ею не наслаждаться. Но ведь Ровак — умный человек и умеет смотреть на себя со стороны. Он прекрасно понимает, что катание девочек на автомобиле не принесет ему того, о чем он мечтает. Если он, старший контролер ГТИ, зарабатывающий две с половиной тысячи злотых в месяц, начнет раскатывать по городу на шикарном автомобиле, то быстро перестанет быть работником ГТИ, а также, очевидно, и свободным человеком. Наверняка Ровак закрывает глаза на мелкие нарушения торговых операций. С этим Ольшак готов согласиться. Подтверждением тому мог быть, например, ужин в обществе Спавача. Но миллионы… Нужно не иметь воображения, чтобы серьезно мечтать о миллионах. К этой роли подходил бы только один человек, но его нет в живых, его сбросили с девятого этажа, и Ольшак до сих пор не знает почему. «А может, — мелькнула у него мысль, — он хотел сбежать с этими деньгами за границу?»

Недавно, припомнил Ольшак, на черном рынке был замечен усиленный спрос на доллары. Кто-то скупал исключительно крупные купюры, самые меньшие по пятьдесят долларов. Милицейский отдел борьбы с хищениями в народном хозяйстве не сумел установить, кого они интересовали. Во всяком случае, Ольшак помнит, что повышение курса прекратилось всего две недели назад, а перед этим доллары у них в городе шли на черном рынке по наивысшей в Польше цене. И это было, отметил про себя Ольшак, всего две недели назад, то есть незадолго до смерти Сельчика. «Заграница, — услышал он хорошо знакомый сигнал внутренней тревоги, — кто-то недавно говорил ему о выезде за границу. Ах да, Иоланта Каштель, которая мечтала о путешествии в Италию, но поездка откладывается». Почему она улыбалась с такой иронией, когда говорила о двенадцати долларах на карманные расходы? Поляки, впервые отправляющиеся за границу, вообще думают, что двенадцать долларов соответствуют, по крайней мере, стоимости злотых, которые платят за них на черном рынке.

Инспектор снова представил комнату Иоланты, ее халат и большие мужские домашние туфли, которые, как она утверждала, у нее не хватает мужества убрать. Что его во всем этом беспокоит?

Светящиеся стрелки часов показывали семь минут одиннадцатого. Если никто не появится в течение трех минут, можно будет уезжать. Махулевич говорил, что ждал обычно только десять минут. Значит, главарь сегодня уже не появится. Нужно ли повторять эксперимент в следующую среду? А может, преступник давно разгадал все действия Ольшака и решил поиграть с ним?

Инспектор включил фары и хотел уже дать газ, когда услышал шаги бегущего человека. Он быстро выключил свет и напрягся в ожидании.







К его удивлению, человек открыл переднюю дверцу вместо задней и сел на сиденье рядом с ним. Незнакомец тяжело дышал и как будто не мог произнести ни слова. Ольшак включил свет в машине и увидел зажмурившегося Ровака.

— Вы не можете, — выдавил тот наконец из себя, — подбросить меня в город?

В первую минуту он не узнал Ольшака.

— С удовольствием, пан Ровак, — ответил инспектор. — Я ждал именно вас. Игра кончена.

— Это вы, пан капитан? Я и не узнал. Увидал автомобиль и испугался, что вы уедете. Эта девка бросила меня в поле как собаку. Но я разыщу ее и скажу пару ласковых слов. Она иногда заходит в «Спутник».

— Обо всем вы расскажете у меня в кабинете.

— Я и сейчас могу рассказать, — Ровак тяжело хватал воздух. — Лучшая девушка в «Спутнике», да еще с машиной. Позволяет за собой ухаживать, весь вечер танцует только со мной, а потом предлагает поехать за город в машине и вдруг ни с того ни с сего выбрасывает человека на шоссе…

Снова эта идиотская тревога. Почему приходят ему в голову совершенно абсурдные мысли?

— В довершение всего, пан капитан, я надел сегодня новые ботинки, которые мне малы. Купил, так как понравился фасон, но жмут ужасно, и я боялся, что придется все двадцать километров топать пешком. Понимаете, после танцев ноги у меня опухли, и, если вы позволите, я бы с удовольствием разулся. — Ровак вдруг замолчал, как бы вспомнив что-то. — Простите, — сказал он, — вы говорите, что именно меня здесь ждали? Или я не расслышал?

Ольшак не ответил. Он нажал на тормоз с такой силой, что Ровак чуть не ударился головой о стекло.

— Вы запомнили номер и марку ее машины? — спросил инспектор.

— Да, — сказал Ровак, все еще держась за щиток. — Серая «сирена», две последние цифры — 19.

— Идиот, — произнес сквозь зубы Ольшак и, заметив удивленный взгляд Ровака, добавил: — Это не о вас. Я дал себя водить за нос, а все было так просто.

— Что? — не понял Ровак. Он уже успел снять один ботинок и массировал натертую ногу.

Не ответив, Ольшак нажал на клаксон. Через мгновение к ним приблизилась «Волга», из которой выскочил Кулич.

— Слушай, — сказал Ольшак, — я чуть не совершил ужасную ошибку, но, — он посмотрел на часы, — все еще поправимо, во всяком случае, мне так кажется. Мы вели себя, как эти глупые тряпичные клоуны. Кто-то дергал нас за ниточки, словно марионеток, но, кажется, пересолил. Вот поедешь по этому адресу. — Ольшак подал Куличу бумажку. — Предварительно запроси ордер на обыск, но искать тебе ничего не нужно. На маленьком столике стоит фотография, обвязанная черной лентой. Забери ее. Она подклеена с обратной стороны, и там должна быть какая-то надпись. Отдай снимок в лабораторию, поставь всех на ноги, но мы должны прочитать эту надпись, даже если она замазана или выведена. Это очень важно. Сообщи в Варшаву, чтобы приготовили мне оперативную группу. Было бы хорошо, если бы включили в нее Беджицкого. Я поеду на машине Махулевича, так будет быстрее. Понимаешь? Я должен быть там на рассвете!

Кулич кивнул головой и побежал к «Волге». Ольшак дал газ, развернулся, и почти в ту же секунду стрелка спидометра подскочила к цифре 80.

— Что вы делаете? Куда вы меня везете? — спросил Ровак. Он ничего не понимал.

— Это прекрасно, что вы купили ботинки на размер меньше, — сказал Ольшак и еще сильнее надавил на педаль. Не глядя на удивленного Ровака, он добавил: — Кажется, мы увидим шахматы, которые вам так нравились.

16

На варшавском аэродроме их уже ожидал Беджицкий со своими людьми. Он передал Ольшаку радиограмму от Кулича. Как и предполагал инспектор, на обороте снимка была надпись. Кулич сообщал также, что Козловский рассказал санитарке в больнице, кто его спихнул на рельсы. Теперь все стало на свои места.

— Автобус сейчас подойдет. На всякий случай там едет наш человек.

— Он напрасно теряет время, — сказал Ольшак. Инспектор заметил серую «сирену», которая стояла перед зданием международного аэровокзала. В это время подъехал автобус аэродрома. Раздался голос диктора:

— Пассажиры, отлетающие рейсом Варшава — Париж, приглашаются для выполнения паспортных и таможенных формальностей.

Затем последовал текст на английском и французском.

Беджицкий что-то сказал Ольшаку, тот кивнул, хотя на самом деле ничего не расслышал. Он смотрел, как мужчина, вышедший из автобуса, и молодая женщина, закрывшая дверцу серой «сирены», вошли в зал и смешались с толпой пассажиров.

— Пожалуй, мне пора, — сказал Ольшак. — Твои люди на месте?

Беджицкий кивнул:

— Любишь ты эффекты!

— Все должно быть сделано чисто: и текст по радио, и появление моего человека. Впрочем, сам все увидишь.

Ольшак медленно подходил к интересовавшей его паре. Мужчина и женщина разговаривали вполголоса. Собственно, говорила только Иоланта. Ольшак увидел слезы на ее глазах. Мужчина стоял рядом с ней молча, серьезный и сосредоточенный.

— Рад вас снова видеть, мосье Ромбек, — произнес инспектор. — О, так вы разыскали невесту своего кузена? — Он сделал вид, что только сейчас увидел Иоланту. Она побледнела, зато мужчина даже не дрогнул. — Вы кое-что забыли, — инспектор опустил руку в карман.

— Я не понимаю, мосье инспектор.

Ольшак раскрыл ладонь. Тряпичный клоун помялся в кармане и от этого казался еще уродливее. И в это мгновение раздался голос диктора.

— Пан Конрад Сельчик, вас просят пройти к справочному бюро. Повторяю. Пан Конрад Сельчик, вас просят подойти к справочному бюро.

«Лицо бесстрастного картежника», — подумал Ольшак, но в этот момент Иоланта отшатнулась к балюстраде и испуганно вскрикнула. В их сторону направлялся, смешно подпрыгивая (тесные ботинки все еще продолжали жать), старший ревизор Ровак. И, прежде чем Ольшак успел сориентироваться, мужчина бросился в сторону двери. Теперь Ольшак мог понаблюдать за работой группы Беджицкого. Молодой человек, стоявший опершись о косяк двери и сонно сосавший сигарету, в одно мгновение утратил вялость и кинулся к беглецу, носильщик, сгибавшийся под тяжестью чемоданов, бросил их под ноги Сельчика, и тот упал. Ольшак защелкнул наручники.





— Возьмите его, — сказал он. — И не забудьте о даме. Эта пара стоит друг друга. Я выпью кофе в аэропорту и вернусь, домой, так как даже не успел предупредить жену об этом веселом путешествии.

— Ни за что! — воскликнул Беджицкий. — Я так просто тебя не выпущу. Сейчас поедешь завтракать ко мне. Выпьешь хорошего кофе и расскажешь все по порядку…

— …Итак, — подводил Ольшак итог своего рассказа спустя два часа, допивая неизвестно которую по счету чашку кофе, — все было проделано очень ловко, и, если бы не несколько случайностей, мы никогда бы этого не распутали. Сельчик был бы сейчас уже на Западе. Естественно, под именем Жана Ромбе, французского подданного. Быть может, где-нибудь в Италии он встретился бы с Иолантой, которая наверняка «выбрала бы свободу», хотя я не исключаю возможности, что он мог оставить ее с носом. Таких людей, как Сельчик, чувствами не проймешь. Впрочем, мы уже никогда не узнаем, как все это было бы на самом деле.

Вероятно, чтобы не возбуждать ни чьих-либо подозрений, ни чрезмерного любопытства французской полиции, «мосье Ромбе» написал бы письмо своему патрону, конечно, на машинке, в котором отказался бы от занимаемой должности и сообщил, что едет в другое полушарие, где ему предлагаются лучшие условия. Чем бы он рисковал? Самое большее — патрон подумал бы, что его директор рекламы свихнулся, но в конце концов люди способны на большие глупости, и махнул бы рукой. А мы бы считали, что Сельчик покончил жизнь самоубийством или, в худшем случае, был убит. Обращаю твое внимание, что труп опознавала одна Иоланта, другим было достаточно увидеть белый свитер. Впрочем, кто опознает лицо человека, ударившегося головой о бетон при падении с девятого этажа? А письмо было написано, несомненно, рукой Сельчика. Та же самая рука написала автобиографию в ГТИ, заполнила там анкету, написала несколько разделов докторской диссертации. Можно ли иметь какие-нибудь сомнения?

Все началось несколько лет назад, подробности установит следствие, которое только теперь пойдет по-настоящему. Сельчик, работая в торговой инспекции и закрывая глаза на некоторые злоупотребления, мог бы иметь какие-то доходы от торговцев. Но он не хотел торговать в розницу, его не устраивали мелкие подношения, он хотел быть богатым, очень богатым. Но, предположим, он имел бы большие деньги. Что бы он с ними делал, оставаясь в Польше? Ну купил бы малолитражку, домик в предместье… Сельчику этого было мало. По моим подсчетам, еще очень приблизительным, он, шантажируя торговцев, собрал около шести миллионов злотых. Покупая на черном рынке доллары в среднем по сто злотых за штуку, он собрал около шестидесяти тысяч.

И тут подворачивается случай. Стосковавшийся по родине кузен разыскивает Сельчика. А может, это Сельчик нашел Ромбе? И тут появляется идея инсценировать собственную смерть, влезть в шкуру француза и попробовать поискать счастья на Западе. Ты можешь спросить, зачем ему нужно было это убийство? Ведь он мог уехать под собственным именем, например, по приглашению того же кузена. Ромбе наверняка не отказал бы ему в этом. Но беглецов там годами держат в специальных лагерях, вербуют в шпионы, а такая перспектива едва ли улыбалась Сельчику. Затем деньги: беглец, располагающий огромной суммой денег, — это в глазах тамошней полиции и контрразведки скорее уголовник, нежели политический эмигрант. Кроме того, у мосье Ромбе был счет в банке. Несколько десятков тысяч франков дополнят имеющуюся сумму, и никто не удивится в Эквадоре или Перу, что французский подданный Жан Ромбе приехал, чтобы приумножить там свой капитал. Но, чтобы облачиться в шкуру Ромбе, его нужно было сначала убить. Так зародился этот план.

Дело облегчало родственное сходство, о котором Сельчик знал по присланным фотографиям. Одна из них, подписанная с оборотной стороны, стояла на столе Иоланты Каштель, перевязанная черной ленточкой. Фотографии подклеивают тогда, когда они погнуты или поломаны, но эта была целой. Впрочем, мы к этому еще вернемся. Добавлю только, что фотография Ромбе, как сообщил в радиограмме Кулич, имеет дату трехлетней давности. Это очень важная подробность. Три года назад Ромбе еще не носил усов. О них Сельчик узнал по снимкам, присланным позже. Я говорил тебе, что меня ужасно удивило, почему покойный брился перед самоубийством. Так вот, Сельчик должен был сбрить Ромбе усы, предварительно дав ему снотворное.

Таков был план. А теперь о его выполнении. Сельчик обменивает польские деньги на доллары — я уже говорил тебе, что всего две недели назад на черном рынке закончилась долларовая лихорадка, — и поджидает кузена. Конечно, Иоланта во все посвящена. Именно поэтому она приглашает в тот вечер подругу из провинции, чтобы та подтвердила, что Сельчик был чем-то взволнован, а затем смогла бы установить его личность, разумеется, только по свитеру, в котором видела его в первый и в последний раз.

Итак, Сельчик приезжает на вокзал, встречает кузена, грузит багаж в машину, а по дороге объясняет, что не может, к сожалению, принять его у себя, так как в квартире только одна тахта, но что он заказал номер в гостинице. Сельчик останавливает машину, вытаскивает чемодан Ромбе, очевидно, накидывает его плащ под предлогом, что на улице прохладно, берет паспорт француза и направляется в гостиницу. Машину он, вероятно, оставил на солидном расстоянии от входа, так что имеет возможность в какой-нибудь подворотне приклеить заранее приготовленные усики. Администратору он представляется как Жан Ромбе, оставляет чемодан, предупредив, что вернется позднее, и бежит к машине. Усики, естественно, прячутся в карман.

В лифте их видит дворничиха, которая замечает необычные ботинки и тем самым первая подтверждает наше предположение, что в тот вечер у Сельчика кто-то был. Наверное, он всыпал снотворное уже в первую рюмку. Не забывай, что времени у него не так много, а он должен усыпить француза, поменяться с ним одеждой, отдать ключи Махулевичу, либо положить их в условленное место, подогнать машину к дому Иоланты и вернуться в гостиницу под видом Жана Ромбе. Будучи педантом, он на всякий случай устраивает алиби французу: симулирует приступ и держит возле себя врача до того времени, когда, согласно его плану, с Ромбе будет покончено. Не забудь, какую роль здесь играет фактор времени. Иоланта должна прибыть именно в тот момент, когда будет выброшено тело, поскольку только тогда никто даже на минуту не усомнится в личности покойника. Все устраивается так, что и не подкопаешься.

— Нет, не совсем. Ведь Сельчик не предвидел, что Бабуля пожалеет часы, которые могут разбиться.

— Он не мог этого предвидеть, и мне показалось подозрительным, что в доме такого педантичного человека, каким был Сельчик, нет ни одних часов. В конечном счете они привели меня к Бабуле.

— А шахматы? — спросил Беджицкий.

— Проверим его багаж, очевидно, они там. У каждого человека есть какая-нибудь вещь, с которой он не хочет расставаться… Но идем дальше. Следующим утром Сельчик, уже как мосье Ромбе, уезжает в Варшаву. Ему нужно переждать десять дней. Во-первых, у него в кармане обратный билет в Париж, во-вторых, он не должен привлекать к себе внимания. Если кузен приехал на десять дней, значит, он должен прожить здесь десять дней. Но на вокзале Сельчик неожиданно встречает Козловского, у которого, очевидно, вытягивается лицо, так как в утренней газете напечатано о самоубийстве ревизора ГТИ. В довершение всего Козловский причастен к преступлению, поскольку украл для Махулевича ключи от квартиры, соседствующей с квартирой самоубийцы. Реакция Сельчика мгновенна: он сталкивает Козловского под колеса приближающегося паровоза. Сельчик не знает, что парню повезло и он получил только легкие ушибы, не знает, что этот случай наведет нас в конце концов на верный след. Впрочем, он этого не боится.

— Не боится? — удивился Беджицкий.

— Совершенство его плана основано на том, что Сельчик неплохой шахматист и умеет предугадывать действия противника на несколько ходов вперед. Его противником был я, значит, он ставил себя на мое место. И тут выплывает история с клоунами.

— Я именно об этом и хотел тебя спросить. Зачем он оставил у себя клоуна, который должен был рано или поздно навести милицию на след.

— Он решил откупиться от меня своей бандой. У Сельчика была тройная система подстраховки. Сначала он подсунул мне самоубийство. Если я проглочу этот кусок — все в порядке, и мосье Ромбе может спокойно уехать. Помни, что он должен переждать десять дней и, следовательно, в течение этого времени чем-то занять меня. Ну а если версия самоубийства покажется мне неправдоподобной? Сельчик понимал, что все предусмотреть невозможно. И действительно. Отсутствие часов и бритье перед самоубийством не понравились мне с самого начала. Предвидя это, Сельчик подкинул мне клоуна, как второй охранительный барьер. Показания Иоланты, что в последнее время он был сам не свой, неожиданный визит Броката, объяснявшего сразу механизм действия шантажистов, — скорее всего к этому визиту его принудил телефонный звонок Иоланты, угрожавшей чем-нибудь ювелиру, — плюс показания самого Сельчика, уже как Ромбе, должны были убедить меня, что магистр экономики стал жертвой шантажа. Этому служило и организованное им в «Спутнике» свидание Иоланты и Баси Кральской с Махулевичем и Козловским, встреча, которая, естественно, не могла ускользнуть от нашего внимания. Сельчик хотел навести нас на след Махулевича, которому предварительно подбросил известный нам список «покупателей» тряпичных клоунов, чтобы мы, избави боже, не имели никаких сомнений насчет причастности Махулевича к банде. Однако, если бы нам и этого показалось мало, Сельчик приготовил более солидную приманку — самого главаря шайки. Он знал, что лучше всех на эту роль подходит Ровак. Именно поэтому во время нашей встречи в гостинице «Европейская» мосье Ромбе как бы невзначай вспомнил о коллеге Сельчика — «шахматисте»; именно поэтому Иоланта упомянула в разговоре со мной о платочке в нагрудном кармане. Наконец, с этой же целью она отвезла незадачливого ухажера на двадцатый километр Варшавского шоссе. К счастью, у Ровака были тесные ботинки. И вот тогда я вспомнил, что у человека, лежавшего на бетонных плитах двора на Солдатской улице, была довольно маленькая ступня и один ботинок соскочил с ноги при падении. Вспомнил я и Ромбе в «Европейской», встретившего нас, как ты помнишь, в одних носках. И потом большие домашние туфли в комнате Иоланты Каштель. У Сельчика была большая ступня. И еще такая мелочь: Сельчик не курил, вообще не переносил табачного дыма. Помнишь, когда Ромбе подавился дымом и вынужден был открыть окно? Этот факт я тогда не мог ни к чему прицепить. Потом, траурная ленточка на фотографии. У них все было предусмотрено. Иоланта каждую минуту могла ждать моего визита и подготовилась к тому, чтобы убедить меня, что человек на фотографии и есть Сельчик. Риск здесь был небольшой, поскольку фотографии в отделе кадров ГТИ и в дипломе Сельчика насчитывали добрый десяток лет. Но чрезмерная педантичность меня раздражает, и, оказывается, не напрасно. — Ольшак посмотрел на часы. — Ну мне пора. У тебя еще есть вопросы?

— Да, — хитро улыбнулся Беджицкий. — Эта девушка, о которой ты говорил, Кральская, или как ее там…

— Время — чудесный исцелитель. Хочу надеяться, что она встретит человека более интересного, чем ее муж, и у них будут дети. Лучше всего — близнецы.


Перевод с польского С. СОКОЛОВОЙ






Морган РОБЕРТСОН

АРГОНАВТЫ

Рисунки С. ПРУСОВА



ОБ АВТОРЕ «АРГОНАВТОВ»


Литературная судьба талантливого английского писателя-мариниста Моргана Робертсона оказалась поистине трагичной.
В 1898 году лондонское издательство «Мэтьюз энд Компани Лимитед» выпустило в свет его роман «Тщетность». Фабула произведения сводилась к следующему. В Англии построили небывалой величины трансатлантический лайнер «Титан». Он считался непотопляемым, самым роскошным и самым быстроходным в мире. Право совершить на нем первое плавание через океан выпало на долю «сильных мира сего» — миллионеров Старого и Нового Света. Холодной апрельской ночью «Титан» со всего хода врезался в айсберг и затонул. Спасательных шлюпок на борту гигантского корабля не хватило, и большая часть пассажиров, — а всего их было около двух тысяч! — погибла… Северная Атлантика оказалась немым свидетелем героизма и подлости, великодушия и трусости…
Столь мрачная картина, нарисованная в романе, пришлась не по вкусу читателям, и о «Тщетности» вскоре забыли.
Прошло четырнадцать лет. Неожиданно имя мало кому известного писателя Моргана Робертсона появилось на первой полосе лондонской «Таймс», рядом с сфициальным правительственным сообщением, которое гласило: «Небывалое в морских летописях несчастье произошло в Атлантическом океане. Пароход «Титаник» компании «Уайт Стар», выйдя 11 апреля 1912 года в свое первое плавание, столкнулся с айсбергом и затонул… Есть основания полагать, что из 2800 человек спаслось менее 700».
Англичане были потрясены. Все, что придумал когда-то Робертсон, вдруг предстало горькой правдой, вплоть даже до мелких подробностей. Сходными были названия вымышленного и настоящего пароходов. Схожи размеры и устройства кораблей: у обоих лайнеров по четыре трубы и по три винта. Длина «Титана» 260 метров, «Титаника» — 268 метров. А вот соответственно и другие данные. Водоизмещение: 70 тысяч тонн; 66 тысяч тонн. Мощность машины: 50 тысяч лошадиных сил; 55 тысяч лошадиных сил. Максимальная скорость: 25 узлов; 25 узлов. Причина, место и время года катастрофы — одни и те же. Как на «Титане», так и на «Титанике» находились представители высшего общества; на обоих судах не хватило шлюпок. Перечень совпадений оказался настолько велик, что газеты называли Моргана Робертсона мрачным гением, оракулом, ясновидцем. В адрес писателя шли сотни горьких писем от людей, чьи родственники погибли при катастрофе. Роман «Тщетность» был предан проклятью, книга никогда больше не издавалась…
Как могло, однако, случиться, что писатель столь точно предсказал катастрофу «Титаника»?
Робертсон давно уже следил за борьбой пароходных компаний Англии и Америки, оспаривающих «Голубую ленту Атлантики». Этот символический приз скорости присуждался судам за самый быстрый переход через океан. По мере того как развивалась техника мирового судостроения, скорости на море стремительно росли. В 1838 году колесный пароход «Грейт Вестерн» пересек океан за пятнадцать суток; полвека спустя винтовое судно «Сити оф Пэрис» затратило на переход из Ливерпуля в Нью-Йорк уже только шесть суток и шло со средней скоростью более двадцати узлов. Причем именно Северная Атлантика, место действия романа «Тщетность», была тем гигантским полигоном, где проверялись лучшие конструктивные решения в области судостроения, испытывались судовые котлы, паровые машины, турбины, винты.
Талантливый литератор предвидел, что ажиотаж на трансатлантических линиях неминуемо приведет к катастрофе, что азартные гонки на приз скорости «Голубая лента Атлантики» когда-нибудь явятся причиной человеческой драмы в океане. Так оно и случилось…
Предлагаемый вниманию читателей рассказ Моргана Робертсона «Аргонавты» был написан им еще до выхода в свет романа «Тщетность». На русском языке рассказ был впервые опубликован в 1938 году в журнале «30 дней».
Я. СКРЯГИН




Несколько месяцев назад я был приглашен на банкет и ушел с него, как бывает в таких случаях, голодным. Зайдя в ночное кафе, я занял место и заказал ужин официанту, который, подав просимое, присел к моему столику. Было уже поздно, и официант мог немного отдохнуть.

— У вас сегодня прекрасный вид, — сказал он, окидывая взглядом мой костюм. — Вы прямо-таки шикарно одеты. Когда я последний раз видел вас на Велландском канале, вы были в грязи с головы до ног.

Я пристально взглянул на него. Этот седой человек, лет сорока пяти, с острым, умным лицом, видимо, еще не сдавался. Кожа у него была бронзовая, как если бы она подвергалась действию солнца и ветра всех широт. Его глаза, серые, решительные, с оттенком юмора, характеризовали его как человека инициативы и внезапного действия. В его голосе чувствовалась привычка повелевать, а между тем он носил короткую куртку официанта и, возможно, брал чаевые. Я никак не мог припомнить, где его встречал.

— У вас память лучше, чем у меня, — сказал я. — Я вас совсем не помню. Конечно, я хорошо помню Велландский канал, хотя и стараюсь забыть об этой несчастной канаве.

— Вы не можете его забыть, — рассмеялся официант, — трудно забыть тому, кто был в том рейсе. То путешествие было моим первым и последними, которое я совершил вместе с вами. Но я еще не раз выходил в море и после того, как старик расплатился со мной в порту Кольборн. Разве вы не помните, как ходили со мной в школу?

Он назвал свое имя, и я, напрягши память, вспомнил. Это был мой школьный товарищ, немного старше меня, который молодым парнем ушел в море и стал заправским моряком. Потом он занимал должность помощника капитана на шхуне, где я служил матросом. Большую неудачу он потерпел на Велландском канале, плавание по которому исключительно трудно и опасно. После того как он несколько раз посадил шхуну на мель, что вызвало настоящий мятеж со стороны команды, так как ей приходилось разрываться на части из-за его ошибок, капитан его уволил.

Когда я вспомнил обо всем этом, старая обида зашевелилась во мне, и мы тут же, за столом (он официант, а я писатель), припомнили в подробностях все, что случилось для меня плохого двадцать лет назад, когда я служил под его началом. Но все кончилось по-дружески: мы пожали друг другу руки.

— Недавно я узнал, — сказал он, когда мы опять спокойно уселись за столиком, — что вы принадлежите к тем, которые пишут эти глупейшие морские рассказы. Почему вы не пишете хороших морских рассказов?

— По той же причине, почему вы не подаете в своем кафе настоящих гренков с сыром, — отвечал я, ткнув вилкой в холодное блюдо, которое он мне подал. — Хороший рассказ трудно напечатать в наших американских журналах.

— Вот как, — сказал он задумчиво. — Кто мог бы подумать, что вы станете писателем, а я буду подавать котлеты?.. Хорошо зарабатываете?

— Не очень. Иначе я не сидел бы в этом кафе.

— Все мы, как видно, только пускаем пыль в глаза. Вы вот здесь, в этом дешевом кафе, в своем шикарном костюме. Я тоже… нет, не теперь. Теперь я подаю котлеты и доволен, что есть хоть такая работа. Но одно время я был миллионером. Правда, очень недолго. Однако, пока я был им, я строил планы и мечтал, много мечтал.

Я попросил его рассказать, как было дело, и он сразу согласился. Его рассказ часто нарушался возгласами: «ветчина с…» или «бифштекс и…», и мне пришлось просидеть за столиком до самого утра. Прежде чем начать свое повествование, он пожелал мне написать об этом настоящий морской рассказ, но просил не упоминать его имени. Он хотел собрать денег, чтобы уехать на Кубу, — у него были какие-то планы, а это могло ему помешать… И сейчас, спустя несколько месяцев, в течение которых я вынашивал рассказ, я уверен, что никакое усилие творческого ума, никакой «полет фантазии» не могли бы создать столь захватывающий и жуткий рассказ, который я услышал от него в тот вечер.

— Вы, наверно, читали в газетах несколько недель назад, — начал он, — о группе молодых студентов, которые зафрахтовали старое парусное судно «Мейфлауэр», запаслись водолазными принадлежностями и динамитом и отправились на поиски сокровищ, похороненных на дне моря с судном «Санта Маргерита»? Видно, они тоже каким-то образом узнали место, где затонул этот корабль.

Я кивнул головой в знак согласия.

— Да, читал. На них налетел ураган, и они едва спаслись.

— Но они хранят все в тайне, — сказал он, — и думают попытаться еще раз. Однако это совершенно напрасно. Сокровища эти находятся в семистах милях на северо-восток, и я был последним человеком, который их видел. Они покоятся в трюме небольшой шхуны, лежащей на дне моря. Узнал я об этих сокровищах три года назад, когда бросил работу на барке в Седар Кийс и поступил официантом в бординг-хауз.[3] В этот бординг-хауз часто заходил один моряк по имени Глизон. У него была морская карта, о которой он часто говорил, но никому не показывал. Этот моряк и рассказал мне о старом испанском судне, которое со всей командой пошло ко дну еще в шестнадцатом веке, унеся с собой на семь миллионов долларов золота, серебра и драгоценных камней. Он точно знал место, где оно затонуло. Ему под пьяную руку рассказал об этом во время одного из рейсов водолаз, который видел судно на дне моря и, как он уверял, разобрал даже надпись на корме; Глизон, выведав потом у шкипера широту и долготу этого места, держал это в тайне. К тому же следующее погружение оказалось для него последним — порвался шланг, и он задохнулся под водой. Глизон хотел набрать команду из отважных моряков, а также собрать нужный капитал, чтобы отправиться на поиски этих сокровищ.

Ни у кого из моряков, с которыми он вел переговоры, не было ни гроша за душой. Все мы были бедны, но в отваге нам нельзя было отказать. Первым надо упомянуть негра по имени Панго Пит, детину шести футов ростом, который не мог подписать свою фамилию, но был моряком с головы до ног. Затем идет итальянец Педро Паскалан. Оба отчаянные головорезы. Дальше — старик Сулливан, который всю жизнь проплавал старшиной рулевых, не добившись звания штурмана, так как не мог вполне овладеть знанием навигации. За ним — Питерс, молодой парень, которого увлекла романтика и красота жизни на море, — вздор и чепуха, как нам с вами известно, — но этот парень умел увлекаться, а этого уже достаточно. Мы взяли трех немцев: Вагнера, Вейса и Мейерса, — все трое отличные ребята. Португалец ко имени Христо и два норвежца, братья Свенсоны, дополняли группу. Собравшись в порту, в том месте, где причаливают устричные шхуны и где собираются разные неудачники, чтобы за трубкой потолковать о прошлом, мы хорошенько все обсудили.

Мы мечтали о времени, когда станем богатыми. Семь миллионов долларов, утверждал Глизон, лежат на дне моря, вблизи «острова Турка», на глубине менее шестидесяти футов, и все, что нужно, чтобы достать это сокровище, — это какой-нибудь парусник, водолазный костюм и аккумулятор, чтобы зажечь лампу на дне моря. Однако все это было нам не по карману.

Но вот в порт зашла какая-то шхуна, чтобы пополнить запасы продовольствия. Мы с завистью смотрели на эту шхуну, а Глизон прямо-таки не находил себе места, когда узнал, что она прекрасно оборудована. На ней были и водолазные костюмы, в которых мы так нуждались, и аккумулятор, и запасные якоря, и насосы разной мощности, и прочие принадлежности водолазного дела. Все это открыто лежало на палубе. Команда этой шхуны состояла из людей, которые мало походили на настоящих моряков.

«Такая же компания, как и мы, — сказал Глизон, — но только у них есть деньги, и возможно, что они тоже как-нибудь узнали эту тайну. Ну что ж, тот, кто может воспользоваться добычей, становится ее владельцем, и я, ребята, думаю, что наш единственный выход — захватить эту шхуну. Что вы на это скажете? Согласны?»

Конечно, все согласились. Незаметно следили мы за шхуной, и, когда на нее было загружено продовольствие, уже были готовы совершить на нее налет и бросить за борт всю команду. Но в этом не оказалось надобности. Команда слишком поздно управилась с делом, не могла уйти в море с приливом, и под вечер все сошли на берег, чтобы весело провести время, оставив на судне лишь одного кока-японца. Когда темным вечером мы захватили судно, то вовремя вспомнили, что среди нас нет ни одного кока, и потому не стали бросать японца за борт, а просто заперли его в камбузе и тотчас снялись с якоря.





Глизон, конечно, был выбран капитаном, поскольку он был зачинщиком всего дела, меня назначили штурманом, как знающего навигацию, а негра Панго Пита — подштурманом. Такое распределение казалось вполне удачным, так как прежде всего надо было подумать о дисциплине, ибо даже пираты признают ее необходимость, и тому, кто вздумал ее нарушить, пришлось бы иметь дело с Питом. Мы еще не успели обогнуть Флориду, а Пит уже задал кое-кому нахлобучку, в том числе и коку-японцу за грубость и плохое приготовление пищи, и это было большой ошибкой с его стороны. Этот японец был образованным человеком, окончившим университет, и принадлежал к классу самураев. Мы знали только, что кок из этого японца был плохой.

Когда мы обогнули Флориду, Глизон сообщил мне широту и долготу места, где было похоронено сокровище, и я повел туда судно. Мне потребовалось три дня очень точных наблюдений и вычислений, прежде чем я мог с уверенностью сказать, что мы находимся в шести секундах от места, которое нам было нужно, а большего нельзя требовать ни от какого моряка. Мы бросили якорь и начали исследовать дно. У нас были две шлюпки. Мы их поставили на некотором расстоянии одна от другой, протянули между ними тонкий стальной трос с системой грузов, получив таким образом подобие драги. Мы гребли до тех пор, пока наш трал драги за что-то не зацепился. Шлюпка подошла к месту, где зацепился на дне трос, и остановилась. Шхуна, которой управлял Глизон, тотчас подошла к шлюпкам и бросила якорь.

Я был единственным из всей команды, кому когда-либо приходилось иметь дело с водолазным костюмом, и потому мне пришлось спуститься на дно. Скажите, приходилось вам когда-нибудь бывать под водой в водолазном костюме, целиком доверив свою жизнь людям наверху, которые накачивают воздух в скафандр? Нет? Ну так знайте, что это не слишком приятное ощущение. У меня было такое чувство, когда я спустился на дно моря, что я лишний в этой компании и что достаточно им прекратить подачу воздуха, чтобы их стало двенадцать, а не тринадцать. Но этого не случилось: они беспрерывно накачивали воздух, я дышал нормально и имел возможность осмотреть старый галеон «Санта Маргерита». Он лежал на дне моря, накренившись на левый борт, лежал покрытый морским илом и обросший раковинами.

Я подал сигнал, чтобы потравили шланги, и обошел вокруг судна, желая осмотреть его оснастку. Оно было трехмачтовое и с двумя башнями, очень похожими на крепостные, — с зубцами и бойницами. Его кормовая палуба была настоящим чудом: пять ярусов окон, один над другим, и три больших фонаря сверху, очень напоминающих обыкновенные уличные фонари. Конечно, все паруса и бегучий такелаж давно сгнили и рассыпались, но кое-где можно было видеть частицы оснастки, сохранившиеся благодаря смоле. Палуба и поручни на целый фут были покрыты илом, а небольшие пушки, стоявшие на юте, едва были различимы.

Я сразу увидел, что мне не обойтись без помощи, и подал сигнал, чтобы меня подняли наверх. Я рассказал все, что мне пришлось увидеть, и все на судне, даже японец, чуть с ума не сошли от радости. Мы снарядили еще два водолазных костюма, — я объяснил, как ими пользоваться, — взяли лампы, и Панго и Питерс вместе со мной спустились на дно.

Теперь я должен предупредить, что это рассказ не о том, как было найдено сокровище на дне моря. Все эти выдуманные рассказы кончаются благополучно, каждое действующее лицо становится богатым, счастливым. Мой рассказ будет о людях, которые отыскали сокровище, и о том, что с ними после этого случилось. Поэтому я должен сказать, что, когда мы спустились в трюм затонувшего судна, мы не нашли здесь ни скелетов, ни духов, как это обычно бывает в морских рассказах. Вся команда, надо полагать, была на палубе в момент гибели судна, и, когда судно погружалось, ее смыло водой. Мы отыскали на судне семь больших сундуков, наполненных монетами и драгоценными камнями. Все это, конечно, было покрыто илом, но мы знали, что это настоящее золото и настоящие драгоценные камни. Нам пришлось поднимать сундуки по одному и каждый раз самим вылезать на палубу нашего корабля, так как сундук, поднятый из воды, становился настолько тяжелым, что без нашей помощи даже десять человек его не смогли бы втащить на судно. Наконец все сундуки были подняты талями и аккуратно расставлены на палубе. Осмотрев в последний раз судно, чтобы убедиться, что больше ничего ценного на нем не осталось, мы подняли якорь.

Мы были пиратами перед законом, но не знали, что все таможенные суда на побережье охотились за нами после того, как мы похитили шхуну. Однако, будучи владельцами семи миллионов долларов в виде золотых слитков, в которые мы собирались превратить всю монету, и драгоценных камней, которые можно было продать в каком-нибудь банке, мы не боялись обвинения в пиратских действиях. Вся беда заключалась в том, что все ценности надо было реализовать, и, занимаясь обсуждением, как все это лучше сделать, мы взяли курс на восток, в открытую Атлантику. Питерс, молодой энтузиаст, который был когда-то ювелиром, уверял нас, что расплавить золото и серебро можно только при очень высокой температуре; надо было устроить хотя бы маленькую «доменную печь», но как мы могли это сделать, если у нас ни у кого не было ни гроша в кармане? Я внес предложение, поддержанное Глизоном, Питерсом и стариком Сулливаном: сосчитать наше богатство, отобрать все годные для продажи драгоценные камни, войти в какой-нибудь большой порт — Нью-Йорк, Ливерпуль или Рио-де-Жанейро, — продать эти камни и вырученные деньги употребить на то, чтобы сбыть с рук остальное. Но нам пришлось иметь дело с такими людьми, как Панго, Христо, Педро и три немца, которые сами не знали, чего им надо. Они настаивали, чтобы немедленно все было сосчитано и поделено, тогда пусть каждый идет или едет куда хочет. Им не бросалась в глаза несуразность подобного требования: тринадцать человек должны были разделить между собой семь тяжелых сундуков, — каждый должен был взвалить на плечи семь тринадцатых груза, для поднятия которого даже с помощью блоков требовалось соединенное усилие всех тринадцати человек.

Довольно любопытно, как отдельные члены нашей команды собирались использовать свое богатство. Молодой Питерс мечтал о том, чтобы вернуться в родную деревню и жениться на девушке, которая смотрела на него свысока, так как он был беден. Панго, Педро и оба норвежца думали только о хорошей выпивке. Три немца хотели непременно открыть трактиры в Нью-Йорке. Глизон собирался учиться на юриста, а я хотел изучать медицину, чтобы стать доктором. Японец же ничем не показывал своих стремлений.

Итак, рыча друг на друга как звери в клетке, мы плыли на восток, не разрешив пока вопроса о нашем богатстве. Наконец мы склонили на свою сторону немцев, итальянца и португальца и решили взять курс на Нью-Йорк: здесь мы должны были войти в порт и продать брильянты в каком-нибудь ломбарде на Боуери-стрит, где нас не стали бы спрашивать, откуда мы их взяли. Мы пожали друг другу руки в знак примирения, хорошенько разделали японца за то, что он плохо нас кормил, — мы слишком были заняты взаимными распрями, чтобы уделить этому внимание раньше, — и взяли курс на Нью-Йорк.

Питая недоверие друг к другу, все спали в кают-компании, хотя было много отдельных кают. Никто не хотел оставаться в стороне от семи сундуков с сокровищами, и кок-японец, который мог бы спать в своей каюте рядом с камбузом, отдавал предпочтение кают-компании и тоже спал вместе с нами. Но во всем остальном теперь мы стали очень покладисты — мы ведь были миллионерами. Все несли вахты, ставили и убирали паруса без понуканий начальства, гораздо лучше относились друг к другу во время работы и старались все делать сообща.

Но вот однажды ночью, когда мы будили подвахту, которая должна была заступить, старик Сулливан был найден мертвым на своей койке. Никаких признаков насилия мы не обнаружили и не могли установить причину его смерти. Оставалось предположить, что старик умер от паралича сердца или просто от старости; мы похоронили его в морской пучине и на другой день уже забыли о нем. Но в другой раз мертвым был найден один из братьев Свенсонов. Он уже совершенно закоченел, и нигде на теле не было никаких признаков насилия. Спать он лег вполне здоровым и веселым и умер во время сна.

Второй Свенсон чуть с ума не сошел, оплакивая брата. Но его горе было кратковременным: когда мы попытались разбудить его в следующую вахту, он тоже лежал неподвижно, холодный как лед. Его похоронили, и эта смерть уже заставила всех нас задуматься. Разные мысли лезли нам в голову — вроде того, что человек не может поднимать со дна моря несправедливо добытое сокровище, имеющее отношение к мертвому прошлому, без того, чтобы самому не подпасть под влияние этого мертвого прошлого. Мы невольно вспоминали покоренных, порабощенных туземцев, которые надрывались на работе, обогащая испанскую монархию, и погибали, не признаваемые за людей, забытые, в то время как их эксплуататоры, дети и родственники Фердинанда и Изабеллы, жили в роскоши и довольстве. Мы суеверно спрашивали друг друга: что убивает наших товарищей — духи прошлого или яд? Естественно, что мы стали подозревать кока, и Панго, итальянец, норвежец и португалец настаивали на том, чтобы выбросить его за борт, но остальные были против. Не было никаких признаков отравления, и поскольку мы в своем пиратском предприятии до сих пор обходились без убийства, то решили обходиться без него и дальше. Совершив убийство, мы многое поставили бы на карту. Суд, который мог бы оправдать нас как искателей приключений, присвоивших себе на время шхуну, непременно приговорил бы нас к повешению как пиратов и убийц. Но мы стали зорко следить за японцем. Во время еды старались не подпускать его близко. Еду он подавал на двух или трех больших блюдах, и он не мог отравить одного без того, чтобы не отравить остальных.

Я внимательно осматривал труп второго Свенсона, прежде чем его похоронили, но не нашел никаких особенных следов на нем, если не считать двух небольших красных пятен немножко ниже одного и другого уха, но тогда я не обратил на это никакого внимания. Нигде не было ни следов крови, ни отпечатков пальцев на горле.

Питерс, романтически настроенный молодой парень, вбил себе в голову, что тут действуют духи, и это сказалось на его нервах. Он совсем не мог спать после похорон и всю ночь ходил взад и вперед от кают-компании к палубе и обратно. Свободные от вахты спали вместе внизу, и в эту ночь никто не умер. Но на другую ночь Питерс, истомившись от бессонницы прошлой ночи, свалился прямо на полу кают-компании среди сундуков. Его не могли разбудить в восьмую склянку и вдруг поняли, что все его беды кончены. При дневном свете я осмотрел тело. Никаких следов, кроме двух красных пятен внизу под ушами. Похоронили его без всяких церемоний. Дело принимало серьезный оборот.

Все это время мы плыли при пассатном ветре, но скоро погода изменилась, ветер стал легкий, неустойчивый, с дождем — настоящая гольфстримская погода. Все стали раздражительными, и у Панго с Глизоном произошла драка. Это была ужасная схватка, и никто не мог их остановить. Оба были сильные парни, и, когда они, крепко сцепившись на палубе, случайно задели меня, я отлетел на шесть футов. Я тут же вскочил на ноги, но Панго уже сидел верхом на Глизоне и душил его. Схватив вымбовку от шпиля, я начал гвоздить им по голове Панго, но он не бросил Глизона и, пока подоспели другие на помощь, успел его задушить.





Мы в ужасе отступили прочь.

Со смертью Глизона команда должна была перейти ко мне или Панго, он теперь был в таком настроении, что мог потребовать себе и первое место. Он в состоянии был одолеть каждого из нас, но не мог справиться со всеми. Однако, пока мы спорили, и горячились, и остывали, подоспели другие беды, которые требовали нашего внимания. Несколько драгоценных сундуков были брошены на непрочный настил палубы; и вот пол вдруг провалился, и сундуки рухнули вниз, в трюм, оставив зияющую дыру в настиле второго дна и пробив обшивку в двух местах. Теперь приходилось без конца откачивать воду, и никто не мог придумать никакого приспособления, чтобы отодвинуть сундуки подальше от течи. Панго был прекрасный работник, и ввиду свалившейся на нас беды, потребовавшей напряжения всех наших сил, все забыли о своих спорах. Я отказался от командного поста в интересах общего дела, и место шкипера было предложено Панго, а я согласился выполнять обязанности навигатора и помощника капитана. Панго тотчас прекратил работу у насоса, говоря, что это не дело шкипера. Но в ту же ночь он покончил все счеты с жизнью. Как шкипер, он не нес вахты, спал в кают-компании, и, когда его стали будить к завтраку, он был холоден как лед. Те же маленькие пятна были у него под ушами, но только на его черной коже они казались темно-коричневыми.

Когда Глизон был задушен, я осмотрел его шею, ища отпечатки пальцев Панго.

Но почти никаких следов не оказалось — никакого указания на то, что маленькие красные пятна появляются от нажима руки душителя. Кроме того, невозможно задушить человека без того, чтобы его не разбудить. Он так или иначе наделает шуму и привлечет внимание других.

Значит, причина всех этих смертей была иной.

Теперь нас осталось всего семь человек: три немца, итальянец, португалец, японец и я. Я решил поговорить с японцем. Он был образованный человек, окончивший университет в Америке, но он заявил, что и сам теряется в догадках. Все это продолжало оставаться таинственным и страшным — эти непонятные смерти во время сна. Что касается отравления, в чем его подозревали раньше и о чем японец уже знал, то это, конечно, был абсурд. Прежде всего на судне не было никакого яда, а затем, почему этот японец, совершенно незнакомый с мореходным делом, должен отравлять людей, которые вели судно с ценностями в порт? Что он мог один делать на море? Такое рассуждение казалось вполне логичным, и так как японец был маленький, тщедушный, с кроткой физиономией, то я совершенно отбросил какие бы то ни было подозрения на его счет.

На следующую ночь отбыли в другой мир итальянец и португалец, Педро и Христо. Те же небольшие пятна под ушами — и больше ничего. Три немца, Вейс, Вагнер и Мейсер, уже давно стали похожи на полоумных. Работая у насоса, они все время лопотали на своем языке, а если кто-нибудь из них оставался один, то разговаривал сам с собой. Должен сознаться, что я тоже стал не совсем нормальным. Да и кто не стал бы им, живя в вечном страхе? Когда я не работал у насоса, то расхаживал по палубе и мечтал. Помню, как я строил планы открыть школу для стремящихся к образованию молодых матросов, где они могли бы изучать медицину и таким образом избавиться от тяжелой, грязной корабельной работы.

Потом я начинал мечтать о том, как построю бесплатные столовые для бездомных бродяг. Результатом всех моих беспорядочных мыслей была бессонница. Я уже не мог спать ни днем ни ночью, но все-таки старался поддерживать какой-то порядок на судне и заставлял трех немцев работать.

Мы добрались до широты Бермудских островов, и я уже начинал думать, что тяготевшее над нами проклятие покинуло нас, — прошли уже три ночи, и никто не умер. По вот в одно бурное утро, когда ветром была сломана фор-брам-стеньга и унесены брамселя и вчетвером — японец был бесполезен на палубе — мы пытались взять пару рифов у грота, Вагнер, забормотав вдруг что-то на своем языке, бросился за борт. Я бросил ему веревку, но он оттолкнул ее и остался за кормой.

Теперь нас осталось только четверо, считая и японца, который продолжал плохо нас кормить, и пришлось потратить много времени и труда, чтобы взять на гроте два рифа. Воду в трюме мы уже не успевали откачивать — она все прибывала; мы откачивали, пока могли держаться на ногах, потом бросали и валились в изнеможении на пол, чтобы хоть немного поспать.

Однажды, смертельно усталые, мы повалились на палубе, приказав коку разбудить нас, когда посвежеет ветер или что-нибудь случится. Но он не стал нас будить, хотя случилось очень плохое дело. Я сам проснулся вдруг от холода и, поднявшись на ноги, глядел вокруг сонными глазами. Японец возился на кухне. Я потащился к немцам, чтобы позвать их к насосам, но нашел обоих закоченевшими — у каждого под ушами были маленькие красноватые пятна.

Конечно, я чуть не сошел с ума. Схватив японца за горло, я потребовал объяснения. Он заявил, что ничего не знает: он видел, что мы, усталые, легли спать, очень жалел нас и решил приготовить для нас хороший обед. Он весь дрожал от страха, и я отпустил его. Мы сбросили оба трупа за борт и направились к насосам, но справиться с прибывающей водой не могли. Наконец я бросил насосы и приготовил на всякий случай шлюпку, запасшись водой и продовольствием на двух человек. А пока я взял курс на Бермудские острова, надеясь, что, быть может, удастся выброситься с судном на берег и в морском суде отстоять хоть некоторую часть тех семи миллионов, которые были в трюме.

Но мне приходилось и управлять судном, и смотреть за палубой, так как японец был бесполезен. Я держался на ногах до тех пор, пока не показалась земля, и затем свалился, вконец истощенный работой. Но заснуть не мог. Лежа на люке, я чуть слышным голосом сказал коку, чтобы он как-нибудь управлял судном, держа направление к видневшейся на горизонте голубой точке, а сам впал в какое-то забытье, которое нельзя было назвать ни сном, ни бодрствованием. Я как будто и слышал, и даже видел из-под слегка приподнятых век, но в то же время мое сознание бездействовало, и я не мог даже защитить себя. Я видел, что японец ползет ко мне, видел, каким убийственным огнем горят бусинки его глаз, слышал тихое шарканье ног на мокрой палубе. Но не мог ни двинуться, ни говорить.





Он остановился рядом со мной. Затем нагнулся и тихонько нажал кончиками указательных пальцев на мою шею, чуть пониже ушей, за скулой, сначала тихонько, так что я почти не чувствовал нажима, потом сильнее, и какая-то слабость сразу разлилась по всему моему телу, слабость, совсем не похожая на ту, какую я чувствовал, когда свалился с ног и попытался заснуть. Казалось, дыхание мое остановилось.

Я не мог двигаться, но еще мог видеть, и более ненавистного, убийственного взгляда, какой был в глазах этого японского кока, я никогда не видел в жизни.

Он продолжал нажимать все сильнее и сильнее, и скоро я почувствовал, что уже не дышу.

И вдруг я очнулся. Я понял, что могу двигаться, и оттолкнул японца; он, пошатываясь, отступил назад, бормоча что-то на своем языке. Я поднялся на ноги, слабый, дрожащий, и он отскочил в сторону, но у меня не было сил преследовать его. Я был более чем слаб, был чуть жив, еле-еле дышал и совсем не мог говорить. Японец заперся у себя в камбузе, и я с большим трудом забрался в шлюпку, которая была уже подготовлена раньше, и убрал шлюпбалку.

У меня сохранилось лишь смутное воспоминание о том, как спал в шлюпке, как иногда просыпался, чтобы отогнать веслом этого подлого труса-японца. Помню также, что я совсем не мог говорить и мне было трудно глубоко дышать.

Но тот момент, когда шхуна наконец скрылась под водой, отчетливо сохранился в моей памяти. Японец был на палубе, которую уже заливала вода. Я знал, что шхуна сейчас затонет, и вынул нож, чтобы обрезать веревки, когда шлюпка коснется воды. Для меня не представляло труда сделать это — хотя я и не мог говорить, но мог двигаться; и когда шхуна погрузилась в воду и слух мой прорезал ужасный крик японца, я обрезал кормовые, потом носовые тали, и шлюпка оказалась на воде…

Несколько дней спустя меня подобрало транспортное судно с грузом фруктов, направляющееся в Нью-Йорк. Волосы мои поседели. С тех пор я все время работаю официантом в надежде, что мне удастся встретиться с кем-нибудь, кто заинтересовался бы возможностью поднять со дна моря шхуну, но дело не клеится. И я решил уехать на Кубу. Там я знаю место, где спрятано золото. Хотите ехать со мной?

— Нет, — ответил я. — Вы лучше скажите мне, что погубило всю вашу команду?

— Конечно, японец-самурай. Он, видимо, был большой знаток джиу-джитсу, очень распространенной в Японии борьбы. С тех пор я порядком познакомился с медициной и кое-что знаю. Пневмогастрический нерв был причиной смерти. Этот нерв идет от головного мозга к сердцу и легким и кончается около желудка. Он одновременно выполняет функции моторную, чувствующую и симпатическую. Легкий нажим на него задерживает дыхание, длительное давление парализует голосовые связки, ведет к потере сознания, а сильное давление приостанавливает действие сердца, и тогда наступает смерть.


Перевод с английского П. ОХРИМЕНКО