Тут он заметил, что отец стоит по ту сторону порога и задумчиво наблюдает за ним.

Тонио сделал шаг вперед.

– Нет, погоди, – сказал Андреа. Он произнес это почти беззвучно, словно говорил сам с собой. – Не спеши войти сюда. Сейчас ты еще мальчик. Но к тому моменту, как выйдешь отсюда, ты должен быть готов к тому, чтобы стать хозяином этого дома, как только я покину его. Теперь же поразмышляй еще немного над той иллюзией жизни, которую ты для себя создал. Насладись собственной невинностью. Ее всегда начинают ценить только после того, как потеряют. Подойди ко мне, когда сочтешь себя готовым.

Тонио ничего не ответил. Он опустил глаза, сознательно и решительно подчиняясь этому приказанию, и постарался припомнить всю свою жизнь. Он представил себя в старом архиве на нижнем этаже, услышал крысиную возню, плеск воды. Ему казалось, что движется сам дом, вот уже два столетия стоящий на расположенном под ним болоте. А потом, подняв глаза, произнес быстро и тихо:

– Отец, позвольте мне войти.

И отец кивнул ему.

13

Лишь через десять часов Тонио снова открыл двери отцовского кабинета. Чистый свет утреннего солнца просачивался с улицы, когда он шел в большую гостиную, а оттуда – к парадной двери палаццо.

Это отец велел ему выйти из дому, постоять в одиночестве на площади и посмотреть на ежедневный спектакль – передвижение государственных деятелей взад и вперед по Брольо. А Тонио и сам хотел этого больше всего на свете. Ему казалось, что его окружает чудесная тишина, которую никто не может нарушить.

Ступив на маленькую пристань у самой двери, он подозвал гондольера и проследовал на площадь.

До праздника Вознесения оставался всего один день, и народу на площади собралось, как никогда, много. Государственные мужи стояли длинной вереницей перед Дворцом дожей и церемонно кланялись друг другу, а прохожие почтительно целовали их длинные рукава.

Тонио подумал о том, что он совершенно один и совершенно свободен и теперь одно вовсе не равнозначно другому.

История, поведанная ему отцом, была полна потрясений и пропитана кровью реальности и огромной печалью. И судьба рода Трески была ее частью.

Всю жизнь Тонио считал Венецию великой европейской державой. Он вырос в твердом убеждении, что Светлейшая является самым древним и сильным государством Италии. Слова «империя», «Кандия», «Морея» были связаны в его сознании с давнишними славными битвами.

Но за одну эту долгую ночь Венеция превратилась для него в дряхлое, угасающее государство, пошатывающегося на глиняных ногах колосса, который скоро станет всего лишь руинами. В 1645 году была утрачена Кандия, и те войны, которые вели Андреа и его сыновья, не помогли вернуть ее. А в 1718 году Венеция раз и навсегда была выдворена из Мореи.

От империи не осталось ничего, если не считать самого великого города и некоторых окружавших его владений: Падуи, Вероны, маленьких городков и великолепных вилл, протянувшихся вдоль реки Брента.

Послы Венеции не обладали ныне влиянием при иноземных дворах, а иностранные послы прибывали в Венецию в основном не ради политики, а ради удовольствия.

Их привлекало в Венецию не что иное, как большой четырехугольник площади, погружающийся три раза в год в вакханалию карнавала, лицезрение черных гондол, скользящих по водным улицам, неисчислимое богатство и красота собора Сан-Марко, хор сироток из «Пиета». Опера, живопись, поющие гондольеры, хрустальные люстры из Мурано.

Эти приметы становились сутью нынешней Венеции, ее очарованием, ее силой. В общем-то, именно их Тонио видел и любил с тех пор, как себя помнил; но, кроме внешней прелести, уже ничего не было.

И тем не менее это был его город, его государство. Отец завещал ему эту Венецию. Его предки были среди тех смутных протагонистов героической истории, которые первыми ступили на эти туманные болота. Состояние рода Трески, как и многих великих венецианских родов, зиждилось на торговле с Востоком.

Но правила ли Светлейшая миром или только доминировала над ним, она была судьбой Тонио.

Ее независимость находилась на его попечении, как и на попечении тех патрициев, что все еще стояли у руля государства. И Европе, стремящейся заполучить эту великолепную драгоценность, никогда не удастся прицепить ее к своей груди.

– Ты до последнего вздоха будешь держать врагов за вратами Венеции, – произнес Андреа вдохновенным и энергичным голосом, и тем же вдохновением и энергией светились его глаза.

Такова была священная обязанность патриция в эпоху, когда сколоченные на восточной торговле состояния распылялись на азартные игры, кутежи и зрелища. Таков был долг представителя рода Трески.

Но наконец настал момент, когда Андреа должен был раскрыть перед сыном свою собственную историю.

– Мне известно, что ты узнал о своем брате Карло, – сказал он дрогнувшим голосом. – Похоже, стоило тебе шаг ступить за порог, как мир уже торопится разрушить твои иллюзии, обрушив на тебя тот старый скандал. Алессандро рассказал мне о приятеле твоего брата, всего лишь одном из его многочисленных союзников. Подобные ему все еще стоят в оппозиции ко мне в Большом совете, в Сенате, везде, где могут пользоваться влиянием. А твоя матушка поведала мне об открытии, которое ты сделал на портрете, висящем в трапезной. Нет-нет, не перебивай меня, сын мой. Я не сержусь на тебя. Мне следует самому рассказать тебе все, пока другие не исказили истину и не использовали ее в своих собственных целях. Выслушай и пойми. Что осталось мне, когда я вернулся домой после столь многих поражений? Трое сыновей умерли, а жена угасла от скорби и тяжелой болезни. Почему Господь пожелал сохранить для меня лишь младшего сына, столь непокорного и буйного нравом, что величайшим наслаждением для него было неповиновение отцу? Ты видел его изображение и помнишь, насколько он похож на тебя, но на этом сходство кончается, ибо ты, безусловно, обладаешь исключительно сильным характером. И я должен сказать тебе, что все худшее из нынешних времен воплощено в твоем брате Карло. Погрязший в наслаждениях, помешанный на примадоннах бездельник, любитель поэзии, азартных игр и выпивки, он был тем вечным ребенком, который, отрицая славу служения государству, не обладал и мало-мальской смелостью.

Андреа замолчал, словно не зная, что еще сказать. Затем утомленным голосом продолжил:

– Ты, как и я, знаешь, что для патриция женитьба без разрешения Большого совета означает прекращение его родословной. Избрать в качестве невесты девушку без рода и состояния – значит исключить имя Трески из «Золотой книги» навсегда. Дети такого ослушника будут всего лишь обычными гражданами Светлейшей. И тем не менее он, от чьей страсти зависело продолжение нашего рода, проводил время в компании прожигателей жизни и отвергал все те партии, которые я пытался для него организовать. И в конце концов выбрал себе жену сам, но так, как мог бы выбрать любовницу. Девушка без имени и приданого, дочь дворянина из глубинки, у которой за душой не было ничего, кроме ее красоты. «Я люблю ее, – сказал он мне. – И не променяю ни на какую другую!» А когда я попытался воспротивиться его решению и направить его так, как велел мне долг, он, с залитыми вином глазами, оставил свой дом и отправился в монастырь, в котором содержалась девушка, а затем хитростью и обманом вытащил ее оттуда!

Андреа слишком разволновался и не мог продолжить.

Тонио захотелось протянуть руку, успокоить отца. Страдание Андреа доставляло ему физическую боль, да и сам рассказ привел его в смятение.

Андреа вздохнул.

– Можешь ли ты в столь нежном возрасте понять, насколько вопиющим было это нарушение закона? За такое поведение куда более великие люди объявлялись преступниками. Их выслеживали по всей Венеции, приговаривали к пожизненному заключению.

Андреа снова замолчал. Даже в гневе ему не хватало духа рассказывать эту историю.

– И это сделал мой сын. Дьяволом из преисподней он был, вот что я тебе скажу. Лишь наше имя и положение удержали карающую руку государства, когда я умолял дать мне время, чтобы образумить его. И вот, средь бела дня, твой брат предстал передо мной прямо на Брольо. Пьяный, с безумным взором, бормоча всякие непристойности, он продолжал декларировать свою вечную любовь к этой падшей девице. «Заплатите, чтобы ее включили в „Золотую книгу“! – требовал он. – У вас есть средства. Вы можете это сделать!» И тут же, на глазах советников и сенаторов, он заявил: «Дайте свое согласие, или я женюсь без него!» Ты понимаешь, Тонио? – Андреа был уже вне себя. – Он оставался моим единственным наследником. И вот ради этого скандального союза он пытался вырвать у меня разрешение! Я должен был заплатить за то, чтобы ее включили в «Золотую книгу», сделать ее знатной дамой и дать согласие на их брак или же увидеть, как мое семя разносится по ветру, увидеть конец рода, древнего, как сама Венеция!

– Отец, – начал было Тонио, не в силах больше молчать. Но Андреа еще не был готов к тому, чтобы его прерывали.

– Вся Венеция обратила ко мне глаза, – продолжал он дрожащим голосом. – Все ждали, пойду ли я на поводу у своего сына. Мои родственники, мои соратники… все затаились и ждали… А девушка? Что она? В гневе я решил взглянуть на женщину, которая заставила моего сына пренебречь своим долгом…

Впервые за весь этот час взгляд отца упал на Тонио. На миг показалось, что Андреа потерял нить рассказа и размышляет о том, как жить дальше. Но потом он продолжил.

– И что же я обнаружил? – вздохнул он. – Саломею, опутавшую своими злыми чарами неразвитую душу моего сына? Нет! Нет, она была невинным ребенком! Девочка, не старше тебя нынешнего, худенькая, как мальчик, нежная, смуглая и невинная, как лесные создания, ничего не ведающая об этом мире, за исключением того, что он решил показать ей. О, я не ожидал, что буду сочувствовать этой хрупкой девочке, утратившей честь. Но можешь ли ты представить степень моего гнева, направленного на мужчину, который так безжалостно поступил с ней?

Невыразимый ужас охватил Тонио. И он снова прервал отца.

– Пожалуйста, поверьте, – прошептал он, вновь прерывая отца, – во мне вы обрели послушного и преданного сына.

Андреа кивнул. Вновь его глаза остановились на Тонио.

– Все эти годы я наблюдал за тобой более пристально, чем ты мог подозревать, сын мой, и ты стал более полным ответом на мои молитвы, чем можешь себе представить.

Но было ясно, что ничто не могло бы сейчас успокоить Андрея. Он упорствовал в своем желании продолжать рассказ, полагая, что пришло время рассказать сыну все.

– Твой брат не был арестован. Он не был наказан. Это я задержал его и посадил на корабль, отправляющийся в Стамбул. Я организовал его назначение туда и дал ему понять, что, пока я жив, он никогда не увидит свой родной город. Это я конфисковал его средства, прекратив всякую поддержку до тех пор, пока он не склонит голову и не примет предложенную ему должность. И это я, я сам – в мои преклонные лета – взял себе жену, и она родила мне дитя, от которого теперь зависит жизнь этого рода.

Он умолк. Однако сколь бы утомлен он ни был, через минуту нашел в себе силы продолжить.

– Его должно было постичь куда более суровое наказание! – заявил он, снова глядя прямо на Тонио. – Возможно, это любовь к нему его матери удержала меня. С рождения он был ее отрадой, и все это знали. – Глаза Андреа затуманились, словно мысли впервые спутались у него в голове. – Его так любили братья. Его фривольность не раздражала их. Нет, они любили его шутки, стихи, которые он писал, его праздную болтовню. О, они все души в нем не чаяли! «Карло, Карло!» Слава богу, никто из них не дожил до того, чтобы увидеть, как неотразимое обаяние позволило ему соблазнить невинную девушку, как эта горячность превратилась в демонстративное неповиновение. Боже мой, что мне оставалось делать? Я выбрал единственное, не позорящее меня решение.

Андреа сомкнул брови. Голос его был таким тихим от утомления, что какой-то миг казалось, что он говорит сам с собой. Но внезапно гнев укрепил его.

– Я обошелся с ним по-божески! – с горячностью воскликнул он. – Вскоре он смирился со своим назначением. Обходился положенным ему жалованьем. И, послушно неся службу республике на востоке, вновь и вновь подавал прошение, чтобы ему разрешили вернуться. Он умолял меня о прощении. Но я никогда не позволю ему вернуться домой! К несчастью, это не будет продолжаться вечно. У него есть друзья в Большом совете и в Сенате – те мальчишки, что прожигали с ним юность. И когда я умру, он вернется в этот дом, наследником которого всегда оставался. Но тогда уже ты, Тонио, будешь здесь хозяином. Через несколько лет ты женишься на девушке, которую я выбрал для тебя. Твои дети унаследуют имя и состояние Трески.



Утреннее солнце осветило золотого льва на соборе Сан-Марко. Оно пропитало сияющим светом длинные, изящные дуги аркад, исчезавших в разношерстных движущихся толпах, и величественный шпиль колокольни, резко возносящийся к небесам.

Тонио стоял перед поблескивающей над дверями собора мозаикой. Смотрел на четырех огромных бронзовых коней на постаментах.

Он не сопротивлялся тому, что толпа увлекает его за собой. И, продолжая двигаться в бессознательном ритме, не сводил глаз с огромного скопления портиков и куполов, что поднимались вокруг него.

Никогда еще он не испытывал такой любви к Венеции, такой чистой и самозабвенной преданности ей. И при этом понимал, что в некотором смысле еще слишком молод для того, чтобы понять постигшую ее трагедию. Она казалась слишком незыблемой, слишком величавой.

Обернувшись к открытой воде, к мерцающей спокойной лагуне, он впервые в жизни почувствовал себя полным хозяином собственной жизни.

Но усталый и удрученный отец покинул его всего час назад, и выражение покорности на его лице вселяло ужас. В памяти всплыли последние слова Андреа: «Он вернется, когда я умру. Он снова превратит дом в поле битвы. Я не раз получал от него письма с заверением, что он женится на любой девушке, которую я выберу, если я позволю ему вновь лицезреть любимую Венецию. Но он никогда не женится! О, если бы я мог собственными глазами увидеть тебя у свадебного алтаря, увидеть твоих сыновей и то, как ты впервые надеваешь мантию патриция и занимаешь принадлежащее тебе по праву место в Большом совете! Но времени для этого нет, и Господь ясно указывает мне, что я должен подготовить тебя к предстоящему испытанию. Теперь ты понимаешь, для чего я посылаю тебя в свет, для чего отбираю у тебя детство сказочкой о том, что ты должен сопровождать свою матушку? Ты должен быть готов, когда придет час. Ты должен знать свет, его искушения, его вульгарность и жестокость. Помни: когда твой брат снова окажется под этой крышей, меня уже не будет, но Большой совет и закон будут на твоей стороне. Моя воля защитит тебя. И твой брат проиграет битву, как проиграл ее раньше: в тебе – мое бессмертие».

14

Ясное голубое небо раскинулось над крышами домов, и лишь несколько белых облачков плыли в сторону от моря. Слуги бегали по дому, радостно сообщая, что море спокойно и «Буцентавр» наверняка сможет доставить дожа к церкви Сан-Николо дель Лидо в целости и сохранности. Все окна над Большим каналом были распахнуты навстречу ласковому бризу, и разноцветные ковры устилали пороги домов, украшенных развевающимися на ветру флагами. Это зрелище было более величественным, чем все, что Тонио доводилось видеть прежде.

Когда они с Марианной и Алессандро, нарядно одетые, спустились на маленькую пристань, он поймал себя на том, что громко шепчет: «Я здесь, это все на самом деле!» Казалось совершенно невероятным то, что он становится частью той панорамы, которую ему столько раз приходилось разглядывать на расстоянии.

Отец махал им с балкона, расположенного над главным входом. Гондола была выложена синим бархатом и украшена цветочными гирляндами. Даже большое весло было позолочено, и, взяв его, Бруно, одетый в ярко-голубую форму, направил лодку в середину потока, где ее окружили лодки других великих семей. Следуя в кильватере сотен других, их гондола устремилась вниз по течению к устью канала и площади.

– Вот он! – прошептал Алессандро, показывая на блеск и сияние стоявшего на якоре «Буцентавра», между тем как вокруг взад и вперед сновали гондолы, пытаясь занять место. На огромной галере, сверкающей позолотой и пурпуром, стоял трон дожа и ряд золотых статуй. Тонио приподнял мать за худенькую талию, чтобы она смогла все это увидеть, и улыбнулся, заметив, что Алессандро буквально онемел от изумления.

Он и сам был вне себя от возбуждения. Он не сомневался, что запомнит на всю жизнь тот момент, когда фанфары пронзительно и величественно возвестили о том, что процессия показалась из дверей Дворца дожей.

Море было усыпано цветами. Лепестки покрывали гребни волн так плотно, что вода стала казаться твердой поверхностью. Выплывали золотые лодки главных судей, следом – послов, а за ними – папского нунция. Салютовали пушки с заполонивших лагуну больших военных кораблей и торговых судов под развернутыми флагами.

И вот наконец весь флот двинулся к маяку Лидо.

Крики, возгласы, болтовня, смех смешались для Тонио в один восхитительный, ласкающий слух гул.

Но ничто не смогло сравниться с криком толпы, вырвавшимся в тот момент, когда дож бросил свое кольцо в воду. Зазвонили все колокола острова, затрубили фанфары, тысячи ликующих голосов слились в общий хор.

Казалось, что весь город вышел в море и слился в едином крике. Потом шум пошел на убыль, лодки, лавируя, повернули к острову, оставляя за собой на воде длинные шлейфы из шелка и атласа. Это было хаотично, это было безумно, это было головокружительно. Солнце слепило Тонио; он поднял руку, прикрывая глаза, и Алессандро поддержал его, чтобы он не упал. Рядом двигались лодки семейства Лизани. Их гондольеры были разодеты в розовые одежды, а слуги бросали в воду белые цветы. Катрина обеими руками раздавала воздушные поцелуи, и ее платье из серебристого дамаста трепетало и вздувалось на ветру.

Всего этого было слишком много. Тонио чувствовал усталость и головокружение, и ему хотелось уже укрыться в каком-нибудь темном уголке и прочувствовать свое наслаждение.

Неужели могло случиться нечто еще более грандиозное? Когда Алессандро сказал им, что теперь они направляются на пир во Дворец дожей, Тонио едва ли не рассмеялся.



Сотни гостей были рассажены вдоль длинных, покрытых белыми скатертями столов. Несметное число свечей горело над серебряной резьбой канделябров, слуги шествовали вереницей, разнося изысканные яства на гигантских подносах: фрукты, мороженое, блюда с горячим мясом. А толпы простолюдинов, примостившихся вдоль стен, смотрели этот бесконечный спектакль.

Но Тонио было не до еды. Марианна постоянно шепотом объясняла ему, чем известен тот или иной гость, а Алессандро, понизив голос, рассказывал о последних новостях света, оказавшегося таким замечательным и полным приятных чудес. Вино сразу ударило Тонио в голову. По ту сторону задымленного прохода он увидел Катрину. Она лучезарно улыбалась ему. Ее светлые волосы были уложены в изящную прическу из пышных кудрей, а высокую грудь украшали алмазы.

Щеки тетушки полыхали ярким румянцем, что делало ее похожей на идеальных красавиц с живописных полотен, которые внезапно показались ему реальными; она была такой пышной, великолепной.

Алессандро между тем чувствовал себя совершенно в своей тарелке; он разрезал мясо на тарелке Марианны, отодвигал мешавшие ей свечи и ни на миг не отвлекался от ухаживания за ней. «Идеальный кавалер!» – подумал Тонио.

Наблюдая за ним, он снова стал размышлять о тайне евнухов. Что чувствовал Алессандро? Каково это – быть таким, как он? И, несмотря на то что его притягивали неспешные руки и полуопущенные ресницы Алессандро и завораживала та волшебная грация, которой отличался каждый жест певца, Тонио невольно содрогнулся. «Неужели он никогда не печалится о своей судьбе? Неужели его никогда не грызет горечь?»

Снова запели скрипки. За главным столом раздался мощный взрыв смеха. Мимо прошел, кивнув, синьор Леммо.

Начинался карнавал. Люди толпами валили на площадь.

На всеобщее обозрение были выставлены величественные картины; прилавки ювелиров и стеклодувов сверкали в свете огней открытых кафе, заполненных людьми, угощающимися шоколадом, вином и мороженым. Лавки блистали хрустальными люстрами и великолепными тканями, выставленными на продажу, а толпы людей поражали глаз разнообразием сортов атласа, шелка и дамаста.

Гигантская площадь казалась безграничной. Было светло, как в полдень, а округлые, изогнутые дугой мозаики собора Сан-Марко, возвышаясь над всем этим, искрились, словно были живыми и тоже наблюдали за происходящим.

Алессандро продолжал выполнять свои обязанности. Именно он привел Марианну и Тонио в маленькую лавку, где их тут же обрядили в бауты[16] и домино.

Тонио ни разу еще не доводилось надевать бауту, птицеподобную маску белого, как мел, цвета, закрывавшую не только лицо, но и голову. Когда маска коснулась его носа и глаз, он почувствовал странный запах. Кинув взгляд на зеркало, удивился, увидев вместо себя какого-то незнакомца. Виной тому было домино, длинное черное одеяние, спускавшееся до земли и делавшее людей полностью неузнаваемыми. Теперь невозможно было определить, кто из них мужчина, а кто – женщина. Из-под домино не проглядывало платье Марианны, она превратилась в маленького гнома, смеющегося сладким, перекатывающимся, как ртуть, смехом.

Алессандро рядом с ней казался привидением.

Вынырнув снова на слепящий свет, они были теперь просто троицей среди сотен таких же, как они, безымянных и безликих людей, затерянных в толпе, тесно прижатых друг к другу среди музыки и криков, наполнивших воздух, и среди прочих людей, одетых в причудливые, фантастические костюмы.

Гигантские фигуры комедии дель арте[17] поднимались над толпой. Они были похожи на чудовищно раздутых кукол, их раскрашенные лица гротескно сверкали под факелами. Тонио внезапно заметил, что Марианна чуть не корчится от смеха. Алессандро, на руку которого она опиралась, что-то прошептал ей на ухо. Тогда свободной рукой она уцепилась за Тонио.

Вдруг кто-то закричал им:

– Тонио! Марианна!

– Ш-ш-ш! Как ты нас узнала? – спросила Марианна.

Но Тонио тоже узнал свою двоюродную сестру Катрину.

На ее лице была лишь полумаска, под которой нагло и очаровательно алел маленький полумесяц рта. Он почувствовал прилив возбуждения и смутился. Тут же на память пришла Беттина, девочка, прислуживавшая в кафе. «Интересно, смогу ли я разыскать эту малышку?»

– Мой милый! – Катрина привлекла его к себе. – Это ведь ты, правда?

От ее поцелуя у него закружилась голова.

Он отступил назад. Неожиданное ощущение твердости между ног сводило его с ума. Он бы предпочел умереть, лишь бы не дать ей почувствовать это, но когда ее рука, обвив его шею, коснулась незащищенного тканью места, он ощутил себя на грани унизительного потрясения, которое не смог бы скрыть. Она прижималась к нему, и это сводило его с ума.

– Наверное, произошло что-то невероятное, раз твой отец позволил выйти на улицу вам обоим? – спросила Катрина и, слава богу, повернулась к Марианне.

Перед глазами Тонио неожиданно всплыл дом: темные комнаты, сумрачные коридоры. Он увидел отца, одиноко стоящего посреди тускло освещенного кабинета, в то время как утреннее солнце прогоняло тени, отбрасываемые пламенем свечей. Андреа, который со стороны больше всего напоминал скелет, согнулся под грузом истории.



Он резким движением распахнул окна. Шел дождь, хотя и слишком слабый, чтобы очистить площадь. Она была все еще заполнена людьми, когда Тонио с Марианной наконец с нее улизнули. По узенькой боковой улочке Алессандро вывел их к каналу и подозвал гондолу. И теперь, стянув промокшую и помятую одежду, Тонио облокотился о подоконник и смотрел на туманное беззвездное небо, с которого беззвучно лились серебристые струи дождя.

– Где же мои певцы? – прошептал он.

Ему хотелось бы ощутить печаль, потерю невинности и тяжесть жизни, но если то, что он чувствовал, было печалью, это оказывалось восхитительно сладкое чувство. Не раздумывая, он громко позвал певцов. И почувствовал, как его голос пронзил тьму. Звуки, словно нечто осязаемое, вырвались на свободу, и откуда-то из тьмы и того мира, что был там, вовне, откликнулся другой голос, более легкий, более нежный, и Тонио подумал, что это женский голос, зовущий его.

Он спел ей какой-то пустячок. Он пел о весне и любви, о цветах и дожде, и его фразы были полны цветастых образов. Он пел громче и громче, а потом остановился и, затаив дыхание, слушал свое эхо.

Певцы были повсюду во тьме, окружавшей его. Теноры подхватывали мелодию, которую он начинал. Чей-то голос доносился с канала Звенели тамбурины, бренчали гитары… Упав на колени и держась рукой за подоконник, Тонио тихо смеялся, постепенно погружаясь в сон.

И тут вдруг перед ним всплыл смутный образ. Карло в ярко-красной мантии в объятиях отца. А потом вдруг он оказался совсем в другом месте и, вне себя от ужаса, услышал, как кричит мать.

– Но почему она кричала?

Отец ответил быстро, доверительным тоном, но смысл его ответа ускользнул от Тонио. В реальности он никогда бы не осмелился задать такой вопрос.

«Может, она была той самой невестой, от которой отказался Карло? Может, так? Может, она та, на которой Карло не женился? Но почему? Почему? Она любила его? А потом была выдана замуж за такого старого человека…»

Он резко очнулся. Несмотря на влажное тепло воздуха, его пробила дрожь. «О нет, – подумал он, – я никогда, никогда не буду больше упоминать об этом при ней». И, снова провалившись в сон, он увидел, как лицо его брата медленно проступает на поверхности картины.

15

Анджело и Беппо были смущены. Лина хлопотала над нарядом Марианны, хотя та снова и снова повторяла:

– Лина, я надену домино, никто его вообще не увидит!

Алессандро, однако, хладнокровно исполнял свои обязанности. Но почему Анджело и Беппо не могли выйти из дому и повеселиться от души? Им хватило приблизительно пяти секунд на то, чтобы поклониться, кивнуть и исчезнуть.



Теперь площадь была запружена народом, и они едва могли двигаться. Повсюду были сооружены высокие помосты, на которых выступали жонглеры, мимы и свистящие плетьми укротители диких зверей. Акробаты кувыркались в воздухе над головами зрителей, а ветер то и дело приносил теплый дождь, который не смущал никого.

Тонио казалось, что их снова и снова подхватывает живой поток, то увлекая к переполненным кофейням, то втягивая из-под портиков. Они залпом пили то бренди, то кофе, иногда усаживались за столик просто для того, чтобы немного отдохнуть, и переговаривались странно звучащими из-под масок голосами.

А между тем повсюду попадались люди в самых разнообразных маскарадных костюмах. Испанцы, цыганки, индейцы из диких североамериканских прерий, нищие в бархатных лохмотьях, юноши, переодетые девушками, с раскрашенными лицами и в пышных париках, и женщины, переодетые мужчинами, маленькие, изящные, невыразимо очаровательные в шелковых бриджах и обтягивающих чулочках.

Им хотелось испытать столь много, что они терялись и не все могли получить. Так, Марианна желала, чтобы ей предсказали судьбу, но не смогла выстоять длинную очередь к столу гадалки, которая нашептывала всякие секреты в длинную трубку, приставленную к уху желающего узнать о себе всю правду, чтобы никто, кроме него, не проведал, что ждет этого человека в будущем. Больше повезло с дикими зверями: рев львов был просто жутким. Какая-то женщина схватила Тонио за талию, трижды закрутила его в каком-то диком танце и отпустила. И невозможно было сказать наверняка, была ли она судомойкой или заморской принцессой. В какой-то момент он прислонился к колонне церкви и постарался посмотреть на все отстраненно, освободив сознание от мыслей, что бывало с ним крайне редко, и смотрел, как толпа превращается для него в великолепное буйство красок. На дальнем помосте разыгрывалась комедия, и голоса актеров звучали так визгливо и пронзительно, что внезапно Тонио захотелось исчезнуть и отдохнуть в тишине палаццо.

И тут он вдруг почувствовал, как рука Марианны выскользнула из его руки. Обернувшись, он понял, что не может найти мать.

Он стал оглядываться по сторонам. Где же Алессандро?

Ему показалось, что высокий человек прямо впереди – это наверняка Алессандро, но тот стремительно удалялся прочь. Оглянувшись, Тонио увидел миниатюрную фигурку в бауте и домино в объятиях человека в маске. Кажется, они целовались или что-то шептали друг другу. Плащ незнакомца скрывал их лица.

– Мама! – Тонио направился к миниатюрной фигурке, но толпа оттеснила его прежде, чем он приблизился к ней.

Потом он услышал за спиной голос Алессандро:

– Тонио!

Он уже несколько раз обращался к нему как положено: «Ваше превосходительство!» – и не получал ответа.

– Она исчезла! – в отчаянии сказал Тонио.

– Она здесь, – последовал ответ Алессандро, и снова Тонио увидел жутковатую маленькую фигурку с птичьим лицом. Она смотрела прямо на него.

Он сорвал свою маску, отер с лица пот и на миг закрыл глаза.



Они вернулись домой всего за два часа до начала представления в театре. Распустив длинные черные волосы, устремив глаза куда-то в пустоту, Марианна стояла словно завороженная. А потом, заметив озабоченное выражение на лице Тонио, поднялась на цыпочки и поцеловала его.

– Но, мама! – неожиданно отпрянул он. – Там, у дверей собора… Неужели кто-то… Кто-то тебя…

Он замолчал, совершенно не в силах продолжать.

– Кто-то меня – что? Что с тобой? – спросила она несколько раздраженно и тряхнула волосами. Лицо ее заострилось, рот растянулся в удивленной улыбке. – Я не помню ничего такого, что произошло у дверей собора. Мы разве были у дверей собора? Прошло уже столько часов! А кроме того, – Марианна усмехнулась, – есть кому защитить мою честь – у меня есть ты и Алессандро.

Тонио глядел на нее почти с ужасом.

Она села перед зеркалом, и Лина начала расстегивать ей платье. Все движения матери были плавными, хотя и не очень уверенными. Марианна подняла стеклянную пробку одеколона и поднесла ее к губам.

– Что мне надеть, что мне надеть? А ты! Посмотри на себя! Ты ведь всю жизнь умолял взять тебя в оперу! Да ты знаешь, кто поет нынче вечером? – Она повернулась к нему, опустив руки на подушки скамейки. Платье сползло с плеч, и груди почти обнажились, однако Марианна, в данный момент напоминавшая обиженного ребенка, этого не замечала.

– Но, мама, мне кажется, что я видел…

– Да прекрати же наконец! – Внезапно она повысила голос. Лина в изумлении отпрянула, но Тонио не шелохнулся. – Перестань так на меня смотреть! – закричала мать еще громче, зажав уши руками, словно сама не могла вынести своего голоса. Она начала задыхаться, и ее лицо исказилось.

– Нет-нет, не надо… не надо, – прошептал он. Погладил ее волосы, похлопал по плечу, и она наконец сделала глубокий вдох и обмякла всем телом. Потом, снова взглянув на него, делано улыбнулась, стала опять сияющей и пугающе красивой. Но длилось это лишь мгновение. Глаза ее наполнились слезами.

– Тонио, я не сделала ничего плохого, – стала жаловаться она, словно была его младшей сестренкой. – Ты не осмелишься мне все испортить, ты не сможешь! За все эти годы я первый раз вышла из дому на карнавал. Ты не… Ты не…

– Мама! – Он прижал ее лицо к своей куртке. – Прости меня.



Как только они вошли в ложу, Тонио понял, что вряд ли сможет что-либо услышать.

Это не было для него сюрпризом. Он уже знал, что, если в трех театрах одновременно дают три разных представления, люди неизбежно начнут перемещаться между театрами и в этой суматохе толком не увидят ни одного из спектаклей. Катрина Лизани, в белой атласной маске, уже сидела в ложе, спиной к сцене, и играла в карты со своим племянником Винченцо. Младшие Лизани махали и шикали тем, кто внизу, а старый сенатор, муж Катрины, дремал в позолоченном кресле, порой просыпаясь только для того, чтобы пробормотать, что пора ужинать.

– Иди сюда, Алессандро, – сказала Катрина, – и расскажи, правда ли все то, что говорят про Каффарелли. – Она зашлась в смехе, прежде чем Алессандро успел поцеловать ей руку, а потом махнула Марианне, чтобы та села подле нее. – А ты, моя лапочка, просто не представляешь, что значит для меня видеть тебя здесь, такую веселую! Наконец-то ты ведешь себя по-человечески!

– Но я – человек, – прошептала Марианна.

В том, как она прильнула к Катрине, было что-то трогательно детское. Тонио казалось невероятным, что она испытывала привязанность к кому-то, что он сам мог что-то значить для нее. Ему показалось, он сейчас заплачет. Или запоет.

– Ну давай же, твой ход! – сказал Винченцо.

– Не понимаю, – брюзжал старый сенатор, который, впрочем, был намного моложе Андреа, – почему я должен ждать начала всей этой музыки, прежде чем мне подадут ужин.

Лакеи в ливреях разносили бокалы с вином. Старый сенатор пролил вино, и оно растеклось красным пятном на его кружевном воротнике. Сенатор беспомощно уставился на пятно. Когда-то он был красивым мужчиной и до сих пор производил довольно внушительное впечатление. Его седые волосы плотными волнами ложились назад от висков. У него были черные глаза и крючковатый нос, и когда он поднимал голову, то казалось, он очень гордится своим носом. Но в этот момент он был больше похож на ребенка.

Тонио сделал шаг вперед. Партер, как и все три яруса над ним, был уже заполнен.

Маски повсюду – от гондольеров в яме до рассудительных торговцев с их одетыми строго в черное женами на самом верху. Гул голосов и звон бокалов накатывали волнами в каком-то неуловимом ритме.

– Тонио, ты слишком молод для этого, – бросила Катрина через плечо. – Но позволь рассказать тебе о Каффарелли…

Однако он не взглянул на нее, потому что не хотел видеть эту восхитительную звериную щель ее рта, неприкрытого и такого красного под белой маской, придающей ее глазам кошачий вид. Ее руки в бургундском атласе казались столь мягкими, что он даже заскрипел зубами, представив на миг, как безжалостно их сжимает.

Все же он внимательно прислушивался ко всей той ерунде, которую они говорили о великом кастрате, выступающем этим вечером. Например, о том, что в Риме он был застукан мужем своей любовницы прямо в ее постели. «В постели», – сказала Катрина. У Тонио защипало глаза, когда он представил, как его мать и Алессандро слушают это. После этого, по слухам, вынужденный бежать Каффарелли провел ночь, прячась в баке с водой. Много дней после этого нанятые обманутым мужем бравос[18] преследовали его повсюду, но дама дала ему собственных телохранителей, которые везде сопровождали его, пока наконец он не бросил все это и не покинул город.

Тонио вдруг вспомнились слова Андреа. Отец что-то говорил насчет света, насчет испытаний, которые преподносит свет. Свет… Но ему не удавалось сосредоточиться ни на чем ином, кроме Каффарелли. Впервые в жизни он должен был услышать великого кастрата, и все остальное могло подождать, все, что его беспокоило, и все, что в любом случае от него не зависело.

– Говорят, он готов драться с каждым, пока его не прикончат, а если какая-нибудь примадонна хороша собой, он не отходит от нее ни на секунду. Это так, Алессандро?

– Синьора, вы знаете гораздо больше, чем я, – рассмеялся Алессандро.

– Я дам ему пять минут, – заявил Винченцо. – И если он не завладеет моим сердцем или моим слухом, я отправлюсь в театр отеля Сан-Мойзе[19].

– Не будь смешон, – сказала Катрина, – сегодня здесь весь город. Сегодня надо быть только здесь! А кроме того, идет дождь.

Тонио развернул кресло, уселся в нем, расставив ноги, и посмотрел на закрытую занавесом сцену. Он услышал, что мать рассмеялась. Старый сенатор предложил всем отправиться домой и послушать, как она мило поет дуэтом с Тонио. А потом он сможет поужинать. «Ты ведь споешь для меня, милочка?»

– Иногда мне кажется, что я вышла замуж за желудок, – сказала Катрина. – Ставь на кон свою одежду, вещь за вещью, – обратилась она к Винченцо. – Начни с камзола. Нет, с рубашки. Мне нравится рубашка.

Между тем внизу, в конце зала, разгорелась драка. Раздались крики и топот, а потом очень быстро был восстановлен порядок. Красивые девушки разносили по рядам вино и легкие закуски.

Алессандро как тень возвышался у стены ложи за спиной Тонио.

И в это время появились музыканты и, шурша нотами, стали рассаживаться по своим обитым бархатом стульям. Впрочем, шуршание слышалось отовсюду: публика перелистывала либретто, которые бойко распродавались в вестибюле театра.

И когда молодой и никому не известный сочинитель оперы вышел в зрительный зал, раздались несколько приветственных криков с галерки и взрыв аплодисментов.

Казалось, свет немного убавили, но все равно недостаточно. Тонио упер руки в подбородок и вжался в спинку кресла. На композиторе плохо сидели и парик, и тяжелый парчовый камзол, и он ужасно нервничал.

Алессандро неодобрительно хмыкнул.

Композитор неловко плюхнулся за клавесин, музыканты подняли смычки, и неожиданно зал наполнила стремительная, веселая музыка.

Она была красивой, легкой, жизнерадостной, без намека на трагедию или дурное предзнаменование и немедленно заворожила Тонио. Он наклонился вперед, потому что за его спиной болтали и смеялись. У изгиба балкона пиршествовало семейство Леммо, и от стоявших перед ними серебряных тарелок поднимался пар. Тщетно какой-то сердитый англичанин шипел на болтающих, призывая замолчать.

Но когда взмыл занавес, со всех сторон раздались ахи и охи. Золоченые портики и арки поднимались на фоне задника, изображающего бесконечное синее небо с волшебно мерцающими на нем звездами. Облака наплывали на звезды, а музыка, зазвучавшая в неожиданно воцарившейся тишине, наверное, достигала стропил. Композитор усердно колотил по клавишам, так же рьяно встряхивая напудренными кудрями, и в это время на сцене появились пышно разодетые мужчины и женщины и завели монотонный, но необходимый речитатив, предварявший хорошо всем известную и абсолютно нелепую историю, которая составляла сюжет оперы. Кто-то был кем-то переодет, кто-то был похищен, кто-то оскорблен. Кто-то должен был сойти с ума. Предстояла битва между медведем и морским чудищем, после которой героиня должна была вернуться домой к мужу, считавшему ее умершей, и чей-то брат-близнец должен был получить благословение богов за сокрушение врага.

Тонио собирался изучить либретто позже. Сейчас оно его мало заботило. Но что определенно сводило его с ума, так это смех матери и громкие возгласы членов семьи Леммо, которым как раз принесли зажаренную рыбу.

– Извини. – Он протиснулся мимо Алессандро.

Василий Иванович Сахаров

– И куда вы идете? – Большая рука Алессандро легко и тепло обняла Тонио.

Война за Врата

– Вниз. Я должен услышать Каффарелли. Оставайся с моей матушкой, не выпускай ее из виду.

Книга первая

– Но, ваше превосходительство…

– Тонио, – улыбнулся Тонио. – Алессандро, я тебе обещаю, клянусь своей честью, что не уйду дальше партера. Ты будешь видеть меня отсюда. Я должен услышать Каффарелли!

Пролог



Планета Саталь. Световечная империя. Дворец императора

Не все кресла были заняты. Ожидалось, что по ходу представления прибудет еще больше гондольеров, которых свободно впускали в зал. Вот тогда точно начнется столпотворение. Пока же Тонио без труда пробрался к сцене, протиснувшись сквозь толпу, и уселся всего в нескольких футах от неистовствующего, грохочущего оркестра.

5342-й год от основания

Теперь он слышал лишь музыку и пришел в настоящий экстаз.

— Что, доэксперементировались? Вырастили расу послушных рабов? Идиоты! — орал на пришедших к нему на прием глав кланов, император Толейр-ах-Ашан Светозарный. — Сколько миров уже потеряно и почему, мне сразу не доложили?

И как раз в этот момент на сцене появилась высокая, статная фигура великого Каффарелли.

Вперед, выступил глава клана Серебрянных Стрел князь Азориль.

Очень многие с полным основанием считали этого ученика Порпоры[20] величайшим певцом в мире, и когда он шел к рампе в своем огромном белом парике и развевающемся карминном плаще, то казался скорее богом, а не царем, роль которого исполнял в данной пьесе. Красивый и изящный, он спокойно встал перед залом, пожиравшим его глазами. Потом откинул назад голову. Он запел, взяв первую мощную, нарастающую ноту, и весь театр тут же умолк.

— О Мудрейший, рабы вышли из под контроля сразу на пятнадцати мирах. Они действовали скоординированно и неожиданно, ведь до сих пор считалось, что ошейники контроля нельзя ни сломать, ни снять. Никто о подобном и помыслить не мог, и даже плана на случай подобного восстания мутантов не существовало. Так как большинство наших воинских частей и подразделений находилось в приграничных мирах, то и отпор восставшим животным, дать было практически некому. Все коммуникации были парализованы, и мы, не могли доложить вам о нашей проблеме, о Величайший. На пяти планетах порядок восстановлен силами полиции и дружинами кланов, на семи идут ожесточенные бои и еще три потеряны полностью. Все Врата на потерянных мирах захвачены рабами и заблокированны с их стороны. На взлом понадобится прорва энергии и три года времени, конечно, если они не откроют Врата сами. Мы виноваты, наш господин. Мы ждем наказания, но молим тебя, дай нам шанс искупить нашу вину кровью, — князь с покаянным видом встал на колени перед троном императора, и все присутствующие в зале главы кланов, последовали его примеру.

У Тонио перехватило дыхание. Сидевшие вокруг него гондольеры не сдержали тихого стона и возгласов изумленного наслаждения. Звук на одной ноте нарастал и парил так, словно сам кастрат не мог остановить его. А наконец оборвав его, он ринулся в основную часть арии, кажется даже не взяв паузы, для того чтобы перевести дыхание, так что оркестр бросился догонять его.

— Вы думаете, что они не станут ждать и ударят первыми? Но как, ведь это рабы — безмозглые животные с простейшими мотивациями? — в недоумении спросил Толейр.

Это был голос совершенно невероятный, не резкий, но яростный, неистовый. К концу арии почти совершенное лицо кастрата исказилось едва ли не до безобразия.

Накрашенное и напудренное лицо это, обрамленное лавиной белых кудрей, любой бы назвал благородным, даже изысканным, однако в глазах певца горел незримый огонь. Каффарелли расхаживал взад и вперед по авансцене, равнодушно кланяясь тем, кто махал, аплодировал и кивал ему из лож, бросая короткие взгляды то в партер, то на ярусы и словно рассеянно размышляя о чем-то.

— Да, господин. На захваченных рабами-мутантами планетах, находятся инкубаторы для их выращивания. Это значит, что они могут получить как минимум пять миллиардов бойцов, в течении полутора лет. Пока есть пригодная к их выращиванию биомасса, они могут штамповать их миллионами, а на выходе получать готовых солдат с определенной программой. К тому же, именно на этих мирах находится треть оружейных заводов империи. Это будут примитивные и достаточно тупые воины, но вооружены они будут неплохо, а их количество, однозначно даст им перевес над нашими вооруженными силами. Как вы знаете, господин, рабы данной модификации появились в результате экспериментов с генами горилл. Наши ученые добились потрясающих результатов — был получен практически идеальный раб. Именно эта модификация отвечала всем требованиям — в меру сообразителен, вынослив и силен. Сейчас мы разбираемся, что же произошло на самом деле, каковы были истинные причины восстания, и предварительно, можно сказать о контролируемой мутации и предательстве со стороны некоторых эльфов из самых знатных родов, — приняв самую что ни есть униженную позу, с пола отозвался Азориль.

Когда запела примадонна, опера вдруг утратила все свое очарование. А может, это произошло потому, что Тонио видел суету в кулисах, дам с гребнями и щетками, гримершу с пуховкой, снова и снова припудривающую Каффарелли.

— Какое предательство? — император был зол на весь свет, и в такие моменты, ему было просто необходимо найти крайнего во всех бедах.

Но тоненький, слабенький голосок примадонны бесстрашно следовал за мелодией, выбиваемой композитором из клавесина. Каффарелли встал перед певицей, спиной к ней, словно ее и не существовало, и, не скрываясь, зевнул. Мгновенно поднявшийся ропот людских голосов почти заглушил музыку.

— Мой повелитель, не секрет, что годы спокойствия, мира и гармонии, прожитые империей под вашим благословенным правлением, породили среди молодых представителей нашего племени тягу к необычным развлечениям и авантюрам. Особенно, это коснулось самых влиятельных кланов, — князь еще более ссутулился, сжался почти в комок и глухо продолжил: — Каюсь, о Величайший, в том числе и мой. Не так давно, девяносто лет назад, под патронажем вашей сестры — Сиятельной Камиллы Звезднорожденной, было организованно общество «Алый Рассвет». Наша лучшая молодежь, считала за честь состоять в нем и помогать вашей сестре в деле защиты вымирающих видов животных. Как оказалось, общество занималось не только этим, было и второе дно у этого объединения. Внутренний круг «Алого Рассвета», занимался незаконными мутациями с рабами. Целью ставилось, вырастить подконтрольных только им воинов и добиться императорского трона для Сиятельной Камиллы. Воинов-горилл они вырастили, но руководить ими не смогли — те устроили резню среди своих создателей, в самую первую очередь. Это произошло пять месяцев назад, и все это время, около двух тысяч мутантов новой формации готовили восстание, только вот не для принцессы, а для себя. Поскольку рабам разрешен свободный проход через Врата, по разрешению своих хозяев, то они использовали коды погибших в бойне заговорщиков и свободно перемещались из одного мира в другой. Не все еще ясно в этом деле, но пока, факты именно таковы.

Тем временем вокруг Тонио все настоящие ценители происходящего действа стали давать грубоватые, но проницательные оценки. Верхние ноты у Каффарелли сегодня были не очень хороши, а примадонна вообще просто ужасна. Какая-то девушка предложила Тонио чашу с красным вином, и, шаря по карманам в поисках монеток, он взглянул на ее лицо под маской и подумал: «Беттина! Конечно, это она!» Но потом вспомнил о словах отца и о только что оказанном ему доверии и, густо покраснев, опустил глаза.

— Ах Камилла, вот гадина, вот что удумала значит, — прорычал разъяренный Толейр. — Встань Азориль, встаньте все, нет вины вашей в беде этой. Теперь, проясняется, почему предательство, гнездо у трона нашего свило, — как это частенько случалось, императора потянуло на патетику, и для князей, угроза отправиться в подвалы к палачам, пока отступала. — Ничего, разберемся. Сестрица за все ответит. Генерал Тиридаль, что мы можем сделать, дабы заразу бунта, подавить в зародыше?

Каффарелли снова вышел к рампе. Откинул назад красный плащ. Сверкнул глазами на первый ярус. А потом еще раз взял ту великолепную первую, трепещущую ноту крещендо. Тонио видел, как блестит пот у него на лбу и как под сверкающим металлом греческих доспехов расширяется могучая грудная клетка.

С колен поднялся древний, но все еще крепкий эльф в зеленом военном мундире, на котором висела лишь одна награда — Большая Имперская Звезда. С некоторым превосходством и легким пренебрежением, он окинул взглядом князей, не сумевших сберечь мир, и четко, по военному, начал излагать свои мысли:

Клавесин запнулся, среди струнных произошло замешательство: Каффарелли пел невпопад с музыкой. Но он пел нечто такое, что немедленно казалось знакомым. Неожиданно Тонио понял – как и все вокруг, – что он исполняет только что законченную примадонной арию, безжалостно ее высмеивая. Струнные пытались прекратить игру, ошарашенный композитор отнял руки от клавиш. Между тем Каффарелли вполголоса напевал мелодию, повторял ее трели с такой вызывающей легкостью, которая сводила на нет все усилия певицы.

Пародируя ее долгие верхние ноты, он вкладывал в них чудовищную мощь, отчего они становились совершенно неблагозвучными. Девушка залилась слезами, но не ушла со сцены. Остальные актеры побагровели от смущения.

— Войска с пограничных миров спешно перебрасываются на подавление мятежа, мой император. Вскрываются мобилизационные склады. В строй встанет 90 % мужчин. Будут сформированы новые части, в том числе и вспомогательные женские. Мы должны победить и мы победим, или умрем с честью. Есть проблемы — нехватка оружия, техники, амуниции и продовольствия. В годы мира, слишком многое было утрачено и позабыто. Военный Совет, предлагает произвести закупки в Гномских Королевствах, разумеется, пока не восстановится свой промышленный потенциал. Один эльф, сможет противостоять сотням рядовых мутантов-рабов, но с новым видом, разница уже не так велика, а нас, не так уж и много. Поэтому, мы предлагаем призвать наемные войска в Варварских Мирах, так как нам нужны не сотни тысяч, а миллионы бойцов. Иначе, мы не уверены в том, что сдержим натиск новых форм горрилоидов. За два года до предпологаемого открытия противником Врат, мы сможем создать новые и обновить старые укрепрайоны на подступах к ним. Выдержим первый натиск и нанесем ответный удар, после чего, очистим наши исконные миры. Повелитель, мы просим вас санкционировать наши планы.

С галерки раздалось шиканье, а за ним крики и свист. Поклонники примадонны принялись топать ногами и яростно потрясать кулаками, тогда как поклонники кастрата катались от смеха.

Толейр опустив глаза и задумался на целую минуту. В зале царила полнейшая тишина. Наконец, император поднял взор на вельмож, и вынес свой вердикт:

И, завладев наконец вниманием каждого мужчины, женщины и ребенка в зале, Каффарелли закончил свой бурлеск монотонной, «в нос», пародией на нежный, тихий каданс[21] примадонны, а затем начал собственную aria di bravura[22] с просто уничтожающей силой.

Тонио тяжело опустился на сиденье. Его рот растянулся в улыбке. Вот оно! Вот он, сказал бы любой, кто когда-либо услышал его, вот он, человеческий инструмент, столь мощный и столь великолепно настроенный, что все остальное меркнет в сравнении с ним.

— С гномами договоримся и средства выделим, так как договоры о взаимопомощи и торговле у нас имеются, то и проблем с этим не возникнет. Но, люди, есть у меня сомнения на этот счет, ведь не осталось практически никого, кто бы видел их живьем. Не хочется пускать варваров в свои владения, да и в каком состоянии пути ведущие в их миры, неизвестно. Четыре тысячи лет не ступала нога эльфа на эти дороги. В самоизоляции есть свои плюсы, но есть и минусы. Какими стали варвары за эти тысячелетия? Не приведем ли мы новую беду в нашу империю? Хорошо, генерал, действуйте как считаете нужным. Разрешаю наем варваров-людей в наше войско, но в случае неудачи, спрошу именно с вас.

Когда певец смолк, аплодисменты раздались из всех самых отдаленных уголков здания. Крики «браво!» неслись по всему залу. Преданные поклонники девушки пытались сопротивляться этому натиску, но были вынуждены быстро уступить.

И повсюду вокруг Тонио раздавались грубые, неистовые хвалебные возгласы:

– Evviva il coltello!

Глава 1

– Evviva il coltello! – закричал и он. «Да здравствует нож!», вырезавший из этого человека его мужское естество, чтобы навеки сохранить дарованное ему победоносное сопрано.

Планета Земля. Россия. Ростов-на-Дону — Подмосковье



14.06.2014 год

Потом Тонио долго сидел в полном оцепенении. Его не задело даже то, что Марианна, сославшись на усталость, отказалась от приглашения в палаццо Лизани. Величие этой ночи заполняло всю душу, не оставляя места для иных удовольствий, и оно останется в ней навеки, а все мысли и мечты Тонио будут посвящены Каффарелли.

Позвольте представиться, меня зовут Тимофей Кудрявцев, и в этот погожий летний день, я возвращаюсь домой с ночной смены в порту. Ничего меня там не ждет, кроме старенького компа, такого же телевизора и двух бутылок пива в холодильнике. Холостяцкое бытие уже достало, но деваться особо было некуда, так как жена сбежала, еще десять месяцев назад. Гадство, конечно, но в чем-то я ее понимал. Одно дело быть женой молодого и перспективного майора спецназа ГРУ, а совсем другое, портового грузчика. Понимал, действительно, зачем тратить молодость и красоту на неудачника, но простить не мог. Хотя, сам себя неудачником я не считал, а даже наоборот, очень даже везунчиком. В пяти командировках на Кавказ выжил — ни одной царапины, а за невыполнение приказа на последней операции, мне тогда и срок могли впаять. Легко отделался, повезло. Хорошо, что старый друг отца по Афгану, сидел в немалых чинах в Москве и смог дело разрулить. А то бы все, привет Колыма, прощай Ростов-папа. Как там поется в песне: «По тундре, по желеной дороге, где мчится скорый Москва-Воркута». Такие перспективы не по мне.

И все было бы совершенно замечательно, если бы не происшествие, случившееся в тот момент, когда они протискивались к дверям. Услышав, как кто-то решительно и отчетливо произнес возле самого его уха: «Вылитый Карло», Тонио обернулся и, несмотря на обилие людей, сразу понял, что слова эти принадлежали Катрине, уже разговаривавшей в тот момент со старым сенатором. И она подтвердила догадку: «Да-да, мой дорогой племянник, я просто сказала, что ты очень похож на своего брата».

Когда в 2013-м, давили мятеж в 20-й МСД, то выяснилось что и послать-то некого, вот и кинули из бригад спецназа, по одному сводному батальону. И вот в такой переплет, угодил и я со своей ротой, тогда еще майор Кудрявцев. Ну, мятеж слишком громко сказано, как это часто бывает, СМИ больше панику наводили. На самом деле, был бунт солдат срочников, против беспредела творимого контрактниками с Кавказа, и офицеров, которые это все покрывали. Началось как водится, неожиданно и буйно, сначала одна рота, потом полк, а к вечеру, дивизия заполыхала вся. За одну ночь, срочники наваляли порядка сорока трупов, а когда поутру, пришло понимание того, что обратно дороги нет, началось дезертирство. Ушло около пятисот солдат, в основном русские и татары, а также, пропало почти три тысячи стволов стрелкового оружия. Так что, когда переброшенные самолетами сводные батальоны начали прибывать на место, то виновные в погромах и убийствах уже отсутствовали. В казармах находились лишь те, кто хотел тихо-мирно дослужить свой срок и поехать домой к маме.

16

Командир сводного батальона от 22-й ОБРСПН, полковник Матусевич, по должности зам. начштаба бригады, в боевых действиях, до этого момента никогда не учавствовал и сильно трусил. Соответственно перенервничал и отдал приказ стрелять на поражение, по всему, что движется и шевелится. Зато я не потерялся и на приказ забил, да еще и остальных ротных смог остановить. В самом деле, не враги же здесь собрались, не оккупанты какие-нибудь, а свои, самые обычные срочники восемнадцати лет отроду. Как потом выяснилось, поступил я правильно, но невыполнение приказа, мне дорого обошлось. Военная прокуратура даже национализм пришить пыталась. Дело резонансное, а приподняться на нем многие попытались.

В оставшиеся дни карнавала Тонио ежевечерне отклонял любые другие предложения и отправлялся слушать Каффарелли.

Каждый театр в Венеции давал одну и ту же оперу целый сезон подряд, но ничто не могло соблазнить Тонио посмотреть хотя бы часть любого из этих представлений. Да и почти все общество возвращалось в театр снова и снова, чтобы увидеть покорившее всех волшебство.

Потом, когда все утихло и улеглось, я пытался понять, почему все так получилось, и лично для себя, сделал вывод, что нас просто подставляли. Как бы там ни было, но все же это не наша специфика, бунты давить, для этого есть ВВ. Кому-то там, наверху, в кожаном министерском кресле, определенно не нравилось, что очередная реформа, в результате которой от наших бригад должны были остаться рожки и ножки, буксовала. Опять же репутация ГРУ как серьезной конторы, все еще была крепка. Надо было выставить нас палачами и убийцами, но не вышло. Вот так, был я майором, а стал гражданским.

Ни одну арию Каффарелли ни разу не спел одинаково, и его демонстративно выражаемая скука между этими пронзительными моментами казалась скорее отчаянием, чем просто позой, направленной на то, чтобы кого-то позлить.

Дальше, был год тупой и серой жизни. Устроился в порту грузчиком, да и то, по блату. Зарплату задерживали, а цены, в связи с продолжающимся в мире экономическим кризисом, росли постоянно. Выручали шабашки, но приходилось выпивать за компанию, чтобы быть наравне со всеми в бригаде и не выделяться. В общем, жил как все, не лучше и не хуже, но жена все-таки сбежала. Да ладно бы сбежала, ладно на развод подала, так она, еще и аборт сделала. Не хотела в новую жизнь, ничего из старой брать.

В вечной неутомимости великого певца было что-то зловещее. В основе его постоянной изобретательности лежала безысходность.

Вот так, за невеселыми думками про свою судьбу, и добрел я до своей однушки в районе Красных Зорь. Уже открывая обшарпаную от времени дверь, услышал трезвон стационарного телефона, и не снимая пыльной обуви, прошел в комнату.

И снова и снова, одной лишь собственной волей, он творил чудо.

«Кто бы это мог быть, давненько никто о себе не напоминал?» — мелькнула у меня мысль.

Он выходил к рампе, разводил руки, брал на себя управление залом и, игнорируя существующую партитуру, сбивая с толку толпящихся за его спиной исполнителей, создавал в одиночку, без чьей-либо помощи, музыку, которая на деле была сердцем и душой оперы.

— Слушаю, Кудрявцев. Кто это? — спросил я, поднимая трубку.

И, проклиная его как только возможно, все знали, что без него ничего этого не было бы.

— Тимоха, здрав будь пацан, — прозвучал в трубке, знакомый с детства, чуть сипловатый, со смешинкой, голос отцовского друга дяди Вовы, он же, генерал-лейтенант Прохоров. — Ты где шляешься? Третий раз тебе звоню.

К моменту закрытия занавеса композитор зачастую окончательно выходил из себя. Прячась в тени, Тонио слышал его крики: «Вы поете не то, что я пишу, вы вообще не обращаете внимания на то, что я написал!»

— Да я на работе был, дядя Вова. Надо же как-то на пропитание зарабатывать, — ответил я.

– Так напишите то, что я спою! – рычал неаполитанец. А однажды даже выхватил шпагу и буквально погнал композитора к дверям.

— Короче, слухай меня сюда, майор Кудрявцев. Не перебивай, дело серьезное, — голос генерала, резко, без перехода, стал серьезным. — Заканчивай отдыхать, одевай камуфляж чистый, бери РДшку с самым необходимым и дуй на военный аэродром. Времени у тебя, два часа на все про все. На КПП тебя встретят и объяснят что делать дальше. Работа появилась для таких как ты, честных и принципиальных оболтусов, и что характерно, маячат неплохие перспективы. Бросай все дела, забей на все планы, после тебя люди пробегутся и все утрясут-уладят. Как понял?

– Остановите, остановите его, а не то я его убью! – кричал композитор, отбегая назад в проход между рядами кресел. Но все могли видеть, как он напуган.

— Нормально понял. В авантюру меня втравить какую-то хочешь, дядя Вова. Не в бандосы вербуешь? — невесело спросил я.

Каффарелли отвечал раскатистым презрительным смехом.

— А вот и не угадал, Тимоха. Авантюра будет, но от государства. Все по закону и даже погоны вернут, если красиво дела пойдут. В общем, отговорок не приму. И вообще, с тобой натуральный генерал-лейтенант разговаривает. Выполнять приказ, майор Кудрявцев.

Он был воплощением ярости, когда тыкал кончиком рапиры в пуговицы на камзоле композитора, и ничто, кроме безбородого лица, не выдавало в нем евнуха.

— Есть, — глухо буркнул я в трубку и связь оборвалась.

Но все, и даже этот молодой человек, знали, что это Каффарелли поднял оперу до недосягаемых высот.

Собраться, времени много не заняло. Достал чистый и выстиранный армейский камок без знаков различия, переоделся и покидал в РД всякую мелочь. Собрал всю имеющуюся наличность, тыщ пять, хм, не густо. Перекрыл в доме газ, воду, отключил электричество, после чего, присел на дорожку и задумался. Какого лешего, спрашивается, я понадобился опять государству? Непонятно, ну и да фиг с ним. Сейчас я был согласен на все. Ну, практически на все, ведь жить, как я жил весь этот год, было нельзя. Не для меня это болото. В чем-то уютное, в чем-то спокойное, а если побегать и к деньжатам пристроиться неплохим, то и сытное. Но болотом, оно от этого быть не переставало. Надо было что-то срочно менять в жизни, хвататься за любую подходящую соломинку.

Каффарелли преследовал женщин по всей Венеции. В любой час появлялся он в палаццо Лизани, чтобы поболтать с патрициями, а те кидались налить ему вина или подставить кресло. Тонио, всегда оказываясь поблизости, не сводил с певца восхищенного взгляда. Он улыбался, замечая, как щеки матери полыхают румянцем, когда она провожает Каффарелли глазами.

Кроме того, Тонио было приятно видеть, что мать счастлива от такого чудесного времяпрепровождения. Теперь она не сидела, уставившись в угол, не смотрела на все с подозрением, она даже танцевала с Алессандро.

Звонок генерала, был даже не соломинкой, помогающей выбраться из болота, а самой настоящей лестницей. Слово такого человека имело немалый вес, не только в военных кругах, но и на политику страны, порой влияло. Рискнуть можно было, ведь генерал-лейтенанта Прохорова, он же дядя Вова, я знал с самого раннего детства. Даже после того, как не поняв развала страны, новых демократических веяний и, не сумев приспособиться к новой жизни, тихо ушли из жизни мать и отец, связи я с ним не терял. Точнее было бы сказать, что это он, время от времени, как черт из табакерки, выныривал из заоблачных московских высот и подталкивал меня в спину. Ладно, прочь раздумья и сомненья, раз решил, значит надо действовать.

И Тонио, заняв свое место в величественной веренице роскошно разодетых мужчин и женщин, которые заполняли парадную гостиную дома Лизани, выполнял четкие па менуэта, завороженный волнующим зрелищем укрытых кружевными оборками грудей, точеных ручек и нежных щек. По воздуху плыли бокалы шампанского на серебряных подносах.

Еще раз я оглядел все вокруг, закрыл квартиру, а ключ отдал соседке. Вышел на улицу, благодать, солнышко светит, девчонки молодые и красивые, цветными стайками на набережную к Дону спускаются, жить хочется, а раз хочется, значит буду.

Французское вино, французские духи, французская мода.

Поднявшись по Богатяновскому на Большую Садовую, поймал такси, и через полчаса, высадился возле КПП военного аэродрома. Машинально взглянул на часы, до контрольного срока оставалось еще двадцать минут.

Разумеется, все просто обожали Алессандро. Скромно одетый, он казался воплощением простоты, но при этом был столь величествен и исполнен достоинства, что Тонио не мог им не восхищаться.

На КПП я представился дежурному лейтенанту, и в сопровождении вызванного солдата, прошел к транспортному самолету. Возле транспортника кучковались два десятка мужчин в камуфляже, по виду и выправке все офицеры. Все в возрасте от 25 до 45 лет, а двоих из собравшихся, я знал, пересекались по службе. Один был капитаном из разведроты мотострелков, а второй — замкомбата по боевой подготовке из родной бригады, майор Павлов. Понятно, кто-то сплошь армейцев собирает. Ан нет, вон прапорщик-омоновец сидит в стороночке, что в версию о чисто армейской группе, не укладывается никак.

Вечерами, оставшись наедине, они подолгу разговаривали.

Вклинившись в середину группы и сбросив рюкзак на бетонку, спросил:

– Я боюсь, что ты скоро заскучаешь в нашем доме, – сказал ему однажды Тонио.

— Здорово, мужчины. С кем воевать будем?

– Ваше превосходительство! – рассмеялся Алессандро. – Я ведь вырос отнюдь не в великолепном дворце. – Взгляд певца скользнул по высокому потолку его теперешней комнаты, по тяжелым зеленым занавесям у кровати, по письменному столу из резного дерева и новому клавесину. – Ну, может быть, проведя здесь лет сто, я и затоскую.

— Лично я, думаю что с янкесами чего-то неподелили, — ответил один.

– Я хочу, чтобы ты остался здесь навсегда, Алессандро, – прошептал Тонио.

— Да нет, с китаезами, точно вам говорю, — сказал второй.

Потом, в тишине, к Тонио пришло странное, невыразимое словами понимание того, что этот человек, удостоенный чести выступать под сводами собора Сан-Марко, был собою недоволен и мучительно стремился к совершенству. Неудивительно, что его отличала такая тихая, скромная серьезность. Он сам стал воплощением роскоши, благонравия и красоты, всю жизнь окружавших его.

Третий выдал еще более интересную версию:

Так почему бы ему и не ходить по дому Катрины с таким непринужденным изяществом?

— Переворот намечается, педросов с олигархами валить будем.

«Но что на самом деле думают о нем люди? – задавался вопросом Тонио. – И что они думают о Каффарелли?» Самому Тонио почему-то мучительно было представлять Каффарелли в постели с любой из роящихся вокруг него женщин. Казалось, стоит певцу пальцем поманить, как любая последует за ним.

Внимательно огляделся вокруг. Остальные молчали, и судя по всему, всевозможные версии уже были перепробованы, и к единому мнению, народ не пришел.

«А что бы я делал с любой из этих женщин?» – размышлял Тонио, вдыхая в партере театра аромат сотен Беттин и замечая, что многие дамы и на него самого бросают кокетливые взгляды поверх кружевных вееров.