Внутрь шлемов проникал грохот бури, пересыпавшей горы песка. Небо скрылось.
— Помнишь, убежавший студент в Сантандере сказал, что Синяя Борода теперь Седая Борода?
Тяжелые тучи спустились к самой поверхности, а им навстречу встала черная колонна, которую люди зовут смерчем. Упершись в небо, он словно закрутил там тучи спиралью.
— Помню.
Скоро и мой скафандр не удержал меня на ногах. Я оказался рядом с Галактионом, который пытался с помощью электромагнитной связи передать на корабль местонахождение своей экспедиции, чтобы пилоты могли откопать нас.
— Помнишь, он называл его женоубийцей, как того персонажа с синей бородой?
Я услышал в шлеме и голос Даля, говорившего на родном мне языке. Он тревожился, но не за себя, даже не за женщин, а за меня, свидетеля древности.
— Эсти, давай к делу.
- Нельзя, чтобы все так нелепо кончилось, - сказал он.
— Жена Сауля, Унаи. Жена Сауля Товара погибла в результате весьма необычного бытового несчастного случая. Ее звали Асунсьон Переда, и Милан нашла некролог по случаю ее смерти в архиве «Периодико Кантабро». Я поговорила с Пауланером; он проверит записи в полицейском участке Сантандера, но, учитывая праздники, вряд ли что-то найдет раньше понедельника. Не знаю, что думаешь на этот счет ты сам, но человек, который потерял жену и двух дочерей в расцвете жизни при столь странных обстоятельствах, кажется мне тем, кому есть что нам рассказать.
- Нельзя, - согласился я, думая о спящей Эре. - Будет страшно, если она проснется, а меня не будет.
- Мы выживем, Инко! Нам нельзя не выжить!
- Ты знаешь, горячий Даль, когда меня еще не повалило, я успел заметить, что черный смерч, пройдя вблизи: засыпанного кратера, на миг оголил знакомый утес шлюзов.
38. Скользкий склон
- Вот видишь! Я говорю, мы не имеем права погибать! - воскликнул Даль, но уже по-русски.
24 декабря 2016 года, суббота
Как и каждый год, все члены нашей компании в канун Рождества собрались ближе к вечеру в Старом городе, чтобы выпить по стаканчику глинтвейна.
- Не имеем, - подтвердил Галактион.
Несколько лет назад бары, расположенные в центре города, решили возродить традицию, которую виторианцы приветствовали с энтузиазмом: перед Рождеством обычно стояли холода, и глинтвейн с корицей, лимоном, курагой, инжиром и прочими вкусностями пили охотно и с радостью, которая переполняла улицы Старого города и напоминала давно уже оставшиеся позади праздники Белой Богородицы.
- Как же нам выбраться? - спросила Таня. - Нас засыпало, как в могиле. - И она замолчала.
На самом деле тот год был особенным. В воздухе витали тревога и напряжение. Неприязненные взгляды, острые локти, которые пихали кого-то из нас, когда мы входили в «Рохо» или «Сегундо»… Моя голова возвышалась над прочей публикой, и незнакомые глаза бесстыдно пялились на меня. Некоторые — ободряюще, другие же — так, словно хотели повесить меня на пивном кранике.
- Не смей, Таня! Ты девушка Земли, - сказала Эльга, очевидно не желая, чтобы люди проявляли при мне слабость.
Атмосфера в компании тоже была не фейерверк. Мы переживали потерю Хоты, который в эти дни всегда возвращался домой к ужину навеселе, и много лет кому-то из нас приходилось его провожать, чтобы он не ошибся улицей или подъездом. Но отныне это осталось в прошлом. Провожать Хоту больше не было необходимости. Как же это тяжело, черт возьми…
А я и сам был слаб. Я был в отчаянии от того, что не могу что-либо сделать, никому не могу помочь, что никогда больше не увижу ни Мара, ни Земли, ни Эры:
И тут Даль сказал:
Герман краснобайствовал больше, чем когда-либо, — он всегда такой, когда выпьет. Его роман с логопедом продвигался на всех парах, и я радовался за них обоих. Только Нерея чувствовала себя в своей тарелке, пересказывая сплетни из газет или собственного квартала. Арасели не явилась, Ксавьер отправился кататься на лыжах, а Лучо, Асьер и я держались подчеркнуто независимо и предпочитали лишний раз обменяться словечком с другими столиками, лишь бы не общаться друг с другом.
- Выжить - это наш долг.
Вскоре после того, как мы завалились в «Экстичу», Асьер подкараулил меня в мужской уборной.
Долг? И я прочитал на родном своем языке стихи о Долге:
— Хотел поговорить с тобой. Пройдемся немного?
И ветвью счастья и цветком любви украшен Древа Жизни ствол.
— Конечно, — ответил я.
Но корни!..
«Я ждал этого, приятель», — добавил я мысленно.
Без них засохнет ветвь, падут цветы.
Притихшие и немного подавленные, мы побрели по улице, которую с незапамятных времен называли Скользким склоном, и она того заслуживала: стоило ударить морозцу, и на легком утреннем снежке можно было разбить себе башку, особенно если возвращаешься домой под градусом.
Мечтай о счастье, о любви и ты, но помни:
Мы добрались до площади Фуэрос. Я сделал Асьеру знак, и мы поднялись по гранитной лестнице, образовывавшей своего рода амфитеатр, внутри которого можно было спрятаться и поговорить наедине, к тому же с отличным видом на площадь. У наших ног виднелся пустой фронтон и каменный лабиринт, где столько детишек во время игры наставили себе шишки.
корень Жизни - ДОЛГ!
Мы с Асьером уселись на самом верху. Во время подъема слегка запыхались и даже вспотели, несмотря на упавшую к вечеру температуру.
- Сильные слова, - помолчав, сказал Даль и добавил по-русски: - Люди в неоплатном долгу перед марсианами, предотвратившими столкновение Земли с Луной.
— Ты зачем ходил к Арасели? — Асьер спросил с такой яростью, как будто вот-вот меня укусит.
Глава пятая. УЧЕНИЕ СТРАХА.
— Работа, Асьер. Ты же знаешь.
С горьким чувством иду я по затхлым и пыльным галереям глубинного Города Долга.
— Ты мне очень подгадил. Она со вчерашнего дня не в себе. Что ты ей сказал?
Только в ближних к шлюзам пещерах можно встретить бесшумные тени: Да, только тени мариан! Как мало напоминают они моих современников!
«Давай начистоту: поскольку я знаю, что кое-где ты соврал, я подтвердил твое алиби в дни убийств Аннабель и Хоты», — написал я в блокноте.
Великий Жрец всюду сопровождает меня. Походя на большеголового ребенка с тоненькими ручками и ножками, он не достает мне до плеча и говорит дребезжащим, плаксивым голосом:
— Ты не должен был к ней ходить. Ты ее не знаешь. Ара двулична; на публике она очаровательна и кажется очень уверенной в себе, но на самом деле патологически ревнива. Ты упомянул Ану Белен Лианьо. Арасели ничего не знает об этой истории и понятия не имеет, кто это такая, но теперь она в ярости, потому что я что-то скрываю… Ты выдал меня с головой, чувак.
- В древней келье, которую отыщет божественный Инко, будет создан Храм, где поклоняющиеся воздадут сердечную хвалу сыну Моны-Запретительницы.
— Если б ты не лгал с самого начала, я к ней не пошел бы, — отрезал я.
Мне уже привелось быть богом Кетсалькоатлем на Земле, и я поклялся никогда больше не играть подобной роли; и вот, спустя тринадцать тысяч земных лет, помимо моей воли меня снова провозглашают божеством, но теперь на родном Маре, не знавшем в мое время никаких суеверий.
— Я рассказал тебе и твоей напарнице все, что мог. И если вы не предъявите мне ордер, я не думаю, что…
Старичок привык к моим протестам и терпеливо разъясняет божественное учение Страха.
— Прекрати, мы ходим по кругу, — осадил его я.
- Как могли вы дойти до этого? - перебиваю я.
— Больше я ничего не скажу.
И старый Жрец не устает напоминать, что еще Великий Старец (их главный бог!)
«Ты ударил Хоту, Хота ударил тебя, твоя жена это подтвердила. Я могу как следует пощекотать тебя, Асьер. У меня достаточно улик, чтобы начать действовать через суд. Тебе решать, чувак, но это очень серьезно. Не знаю, хочешь ли ты, чтобы я объяснил подробнее, или тебе все и так достаточно ясно». — Я показал ему написанное и дал время немного подумать.
первым наложил запрет на опасные знания. Затем его великий пророк Мать Мона запретила полеты в космос к Земле, населенной чудовищами, которые вырывают друг у друга сердца и стремятся в своей свирепой жестокости к захвату чужих стран, к порабощению или уничтожению народов. И эти демоны непременно прилетят на Мар, чтобы разделаться с марианами. У мариан одно средство спасения: уйти навек в глубинные убежища и никогда не появляться на поверхности. Вот почему уже тысячи циклов в пустынях Мара не найти никаких следов мариан, все оазисы засыпаны песком, великое орошение талыми водами полярных льдов заброшено, мариане питаются только тем, что можно получить в недрах.
— Плевать я хотел на Арасели, — пробормотал он себе под нос.
— Лучше объясни мне все сам, Асьер. Все. Начиная с Аннабель Ли.
Итак, Великий Старец - первый бог, а чудесные стихи Тони Фаэ, нашего древнейшего поэта, стали теперь бездумными молитвами. Мариане бормочут их во время религиозных обрядов. Невежество порождено страхом, разложившим культуру, убившим Знание. Не мудрено, что ни Великий. Жрец, изучавший больше других, ни кто-либо другой из мариан ничего не слышали о холодном сне. Для них я просто бессмертен, как и подобает богу. Бедная моя Эра! Кто пробудит тебя? И когда?
Асьер задумался, принял какое-то решение, потом заговорил. Я хочу сказать, что никакого эмоционального катарсиса или чего-то подобного у него не случилось, хотя с ним такого и прежде никогда не бывало.
— Это было весной. Хота снова нашел ее, и они начали встречаться. Все по-старому: ах, фотография, а может, попробуешь еще раз, а давай устроим тебе выставку, ах, творческая жизнь… Разве не помнишь, как однажды он снова принялся все фотографировать?
Да, я помнил, Хота стал ужасным занудой — только и знал, что болтал о цифровой фотографии. Я с надеждой думал, что он устал от жизни, которую вел, и решил всерьез заняться чем-то другим. Как я мог связать все это с Аннабель Ли, если никто не вспоминал о ней двадцать четыре года?
С немалым трудом нахожу я в сети новых пробитых туннелей старую \"пещеру подземного дерева\". Конечно, от растения не осталось и следа, но древние кельи на месте. И сердце болезненно сжалось. Грустно смотрю я на знакомую с детства стену. Сейчас здесь нет энергопотока и на ней не вспыхивает красками взрыв метеорита, сразивший моего отца. На месте былой картины в каменных натеках с трудом можно угадать древний барельеф с чудо-башней фаэтов, с помощью которой они летали среди звезд. При виде очертаний сказочного корабля горькие воспоминания охватывают меня. Рассматриваю сохранившиеся фигурки в диковинных скафандрах, и они оживают в моей памяти. Вот там с краю могла бы стоять Кара Яр, холодная и яркая, мужественная и спокойная. Рядом с нею Нот Кри, острый, всегда споривший, ничего не принимающий сразу, бесстрастный в суждениях, но безутешный в любви и горе. Одна нашла себе могилу в земле инков, разверзшейся под нею, другой не пожелал выплыть из водоворотов острова Фату-Хива. А вот справа моя несравненная, нежная, кроткая и самоотверженная сестренка Ива! Она осталась на Земле ради людей с другом своей жизни, мудрым добряком Гиго Гантом. А вот эта, едва различимая фигурка в центре, словно прикрытая каменным занавесом, могла бы быть моей Эрой, которая не умерла, как все другие, и которая все же не жива: С потолка кельи свисает сталактит. Его не было прежде. С полу к нему тянется оплывший сталагмит. Здесь, на этом месте, услышал я впервые и стихи Тони Фаэ о Долге: \"Мечтай о счастье, о любви и ты, но помни: корень Жизни - ДОЛГ!
— Мне и в голову не приходило думать, что она за этим стоит.
— Однажды я встретил их в баре «Юдизменди». Было заметно, что между ними что-то есть… ну, то что может быть с Аннабель Ли, ты меня понял, ты тоже прошел через это. Мы втроем выпили кофе. Она дала мне номер своего мобильного, когда Хота отлучился в туалет. А я… в общем, я ей позвонил.
Я произнес эти знаменательные слова, когда нас с людьми засыпало песком и уже не осталось надежды на спасение.
«Молодец, Асьер. Очень в твоем духе», — подумал я.
А жрецы Страха, оказывается, в ужасе наблюдали за действиями страшных пришельцев, свирепых демонов Земли, ищущих вход в Город Долга, чтобы вырвать сердца у мариан, захватить их родные пещеры.
— Ладно, остальное можешь не рассказывать. Это твоя жизнь. Просто скажи мне, кто отец?
И жрецы исступленно молили всемогущего бога. Великого Старца, спасти мариан, послать на земные чудовища все силы Мара.
— Может быть, Хота, но точно не я, — категорически ответил он. — Мы с Аннабель не спали.
— Не издевайся надо мной.
И когда, словно в ответ мольбам, тучи песка взмыли в воздух и черный смерч засыпал песком жестоких демонов, на глазах у бледных, перепуганных мариан навернулись слезы благодарности.
— Да нет же, правда, я…
И вдруг электромагнитная связь, перехватывавшая до сих пор лишь устрашающую речь землян, донесла до мариан слова главной их молитвы, которую читал кто-то из пришельцев на древнейшем языке мариан, сохранявшемся в богослужениях.
Разговор меня утомил. Я схватил Асьера за лацканы куртки и навалился на него так, что его спина повисла над улицей, проходившей в нескольких метрах ниже. Новый статус-кво был очевиден: если я его отпущу, он упадет.
Мариане были потрясены. Ведь им напомнили о Долге, всколыхнули доброе начало, заложенное в сердце каждого. И мариане, преодолев свой страх, пришли на помощь засыпанным песком пришельцам. Они не могли не прийти. Такова была их сущность.
— Не… не валяй… дурака… — прошептал я медленно, очень медленно.
И в шлюзе города, освобожденные от скафандров, мы, пришельцы (я и мои новые друзья с Земли), жадно вдохнули сочный искусственный воздух Города Долга.
Систематическое вранье друзей детства плачевно сказывалось на моем терпении.
Мариане толпились вокруг нас, протягивая тоненькие ручки, большеголовые, похожие на робких и любопытных детей, наивных, пугливых и добрых.
Я снова притянул Асьера к себе. Он, казалось, все понял.
Надо было видеть, в каком неподдельном ужасе шарахнулись они в сторону, узнав, что пришельцы действительно люди с Земли (то есть демоны), а я древний марианин, легендарный Инко, сын Моны-Запретительницы, покинувший Мар более шести тысяч циклов назад, а значит, живое подтверждение божественного учения Страха.
— Да, все у нас было. Но я не могу быть отцом ее ребенка — я принимал меры предосторожности. Я ведь женат, Унаи.
Ведь именно Инко встречался на Земле с чудовищами, вырывавшими сердца, именно из-за него Мона запретила полеты на Землю.
— И все-таки ты можешь им быть.
Я постарался было разуверить их в своей божественности, рассказал о холодном сне, даже признался, что рассчитываю на их помощь в пробуждении Эры, но маленькие большеголовые дети лишь недоуменно моргали огромными, как у ночных птиц Земли, глазами. Они ничего не знали о холодном сне и той, что спит до сих пор в \"Хранилище Жизни\".
— Нет, это невозможно.
Даль, мой новый друг, стал с жадностью расспрашивать мариан, которые кое-как понимали его. Галактион и Эльга показали себя подлинными изучающими. Несмотря на все пережитое, они были увлечены теперь историей \"ископаемой народности\", как назвал Галактион глубинных мариан.
Мне же горько было узнавать историю увядания великой марианской культуры, наследовавшей цивилизацию фаэтов, а ныне задавленной, поглощенной религией Страха.
Видимо, не сразу восторжествовало это мрачное учение. Культура мариан сопротивлялась. И не один раз был нарушен запрет Моны лететь к Земле. Но, очевидно, привезенные оттуда впечатления говорили не в пользу людей. И недальновидные Советы Матерей вместе с новыми жрецами повернули цивилизацию мариан в тупик. Уничтожались всякие следы пребывания мариан на поверхности. Ее можно было видеть лишь жрецам-стражам через оптические устройства, которые люди называли перископами.
От такого перископа не отходила младшая из женщин Земли, Таня. Она больше других страдала от нашего заключения, первая ощутила себя пленницей.
Мариане, конечно, не прибегали к силе, к принуждению. Мы пользовались в Городе Долга полной свободой. Но скафандров и шлемов с переговорными устройствами у нас не было.
Когда Таня увидела в перископ двух пилотов \"Поиска\", бродивших на месте наших недавних раскопок, она поняла, что не в состоянии дать им о себе знать без скафандров и шлемов. Она попросила Даля объяснить марианам, что необходимо сигнализировать пилотам. Но мариане боялись. И слова Даля пугали их еще больше.
Таня не понимала этого, не могла понять.
Мне тоже нелегко было понять, как отказались мариане от познания Вселенной, вычеркнули из своих знаний звездоведение. Выводы учения Страха, хоть на чем-то прежде основанные, постепенно выродились, превратились просто в пугающие образы демонов с Земли. Как же могли мариане выдать свое присутствие этим демонам, сила которых таилась в их угрожающей башне?
И мариане затаились в своих норах. А вместе с ними свободными пленниками сидели и мы.
Пилоты приходили к месту раскопок каждый день и, выбиваясь из сил, пытались откопать наши трупы. Но им удалось найти лишь механический копатель, которым управлял Даль, и больше ничего.
По-видимому, они получили с Земли какое-то указание, потому что принесли с собой странное сооружение из легких труб. Вероятно, они оставляли указательный знак, где \"погибла первая марсианская археологическая экспедиция\", чтобы новые корабли землян могли найти это место и откопать погибших археологов.
Водрузив знак, пилоты двинулись к видневшемуся вдали \"Поиску\". За ними тянулись цепочки следов на песке.
- Они уходят! - в отчаянии крикнула Таня и залилась слезами. - Они сейчас улетят!
Рыдания не надо переводить на другие языки, они понятны всем и на Земле, и на других планетах.
- Надо догнать, остановить их, - сказал Даль и обратился к Великому Жрецу, умоляя его отдать хотя бы один скафандр или даже шлем от него, в котором было переговорное устройство.
Великий Жрец закивал своей тяжеловесной для его хрупкого тела головой, что означало у мариан отрицание, отказ.
Мне пришлось объяснить это Далю.
Мы с ним вместе прильнули к перископу.
Шлюзы находились над нами, выбитые в утесе. Я хорошо знал их устройство. Их никто не охранял, да мариане и не способны были применять силу.
Решение озарило меня. В памяти вспыхнули незабвенные дни юности и увлечения бегом без дыхания.
Кара Яр, Нот Кри!
— А Хота мог, как ты думаешь?
Многим тогда это казалось нелепым дурачеством. Но вот настал миг, когда я должен был доказать, на что способен марианин.
- Что он делает! - закричала Таня. - Остановите его!
— Мог. Он-то как раз ничего не контролировал, вечно был бухой… В общем, вся эта хрень продолжалась несколько месяцев, но летом нас всех хорошенько встряхнуло дело о двойных преступлениях. Нам с Хотой все это оказалось только на руку: все были заняты чем-то другим, и ни Лучо, ни ты не заметили появления Аннабель. Мы не знали, как вы на нее отреагируете — вдруг снова откроются старые раны…
Мариане испуганно отшатнулись от меня, когда я ринулся к шлюзам.
Без всякого скафандра, в одном облегающем костюме, в котором я пролежал тысячелетие в \"Хранилище Жизни\", я выскочил из шлюза в пустыню.
— Почему ты не сказал, что вы снова с ней встречаетесь? Я все равно узнал бы.
Здесь, на Маре, я уподобился земным ловцам жемчуга, ныряющим порой на несколько минут в океан.
В свое время, увлекаясь бегом без дыхания, мы с Ивой и Карой Яр мечтали, что мариане когда-нибудь смогут приспособиться к острому дыханию, наподобие остродышащих ящериц, чтобы наши потомки смогли наконец выйти из глубинных убежищ на поверхность, под фиолетовое небо, победив неуклонное увядание нашей расы. К сожалению, это так и осталось несбывшейся мечтой. На деле наши потомки совсем отказались от поверхности планеты с ее непригодной для дыхания атмосферой. И их раса вконец увяла.
— Ты же меня знаешь, черт возьми. У меня нет воображения, не умею я импровизировать. Чувак, я чуть не помер, когда ты позвал нас всех троих в сад у стены… В четверг Аннабель мне не звонила, но я и вообразить не мог, что она умрет.
Но я принадлежал еще к прежним марианам, которые шутя, ради спорта, пробегали без дыхания в пустыне по тысяче и больше шагов.
«Значит, убийца считает кандидатами в отцы и тебя, и Хоту», — подумал я.
Помню, как волновал меня всегда переход от пещерных потемок к сиявшей в лучах солнца пустыне. Правда, это не шло ни в какое сравнение с земным освещением. Но глаз наш непостижимо приспосабливается к самым резким изменениям силы света.
— Как ты думаешь, могла ли она в тот день отправиться с кем-нибудь в горы?
Я бежал вначале зажмурившись, потом открыл глаза и увидел перед собой две удалявшиеся фигуры в скафандрах.
— Аннабель всю жизнь ходила в горы рано утром, выбиралась из Витории ночью, но я понятия не имею, была ли она одна или с компанией.
Сколько сот шагов до них?
— А не знаешь, не появился ли у нее какой-нибудь новый приятель?
Ноги мои размеренно двигались, неся меня.
На мгновение Асьер задумался.
Последний вдох я сделал в шлюзе перед тем, как выскочить в пустыню. Конечно, ни один марианин не мог представить себе, что это возможно. Но я должен был спасти людей, я должен был спасти мариан, победив их лжестрах, я должен был пробудить свою Эру.
— Не исключено, — отозвался он наконец. — Иногда она говорила о какой-то новой подруге, но подробностей не рассказывала. Ее звали… тьфу, вылетело из головы. Помню только, Аннабель говорила, что та поддерживает ее с того момента, как она забеременела.
Я пробежал шагов триста. В глазах у меня помутилось. Ведь я так давно не тренировался в этой игре!.. И все-таки навыки, обретенные моим телом ценой неустанных тренировок, не исчезли бесследно. Даже спустя долгие годы (я исключаю тысячелетия сна, к счастью ничего не изменившего во мне) весь я, словно ощущая вернувшуюся юность, превратился в бег. Да, именно не бежал, а превратился в бег.
— В смысле?
В другое время я не поверил бы, что это возможно: И еще мне в помощь дул со спины ветер, больно раня песчинками голый затылок, шею и уши, но помогая бежать.
— Она появилась вскоре после того, как несколько месяцев назад Аннабель рассказала про беременность в социальных сетях. Думаю, это какая-нибудь фанатка ее комиксов, связалась с Аннабель, чтобы та поставила ей автограф, они подружились и продолжали встречаться. Мне это показалось странным — Аннабель с бо́льшим удовольствием тусовалась с парнями, чем с бабами. Наверняка у нее появлялись какие-то новые друзья, но со мной она про них не говорила, а я ничего не спрашивал. Кто угодно мог подняться с ней в горы.
Вскоре я почувствовал, что сил больше нет, рот открылся, чтобы глотнуть отравленный воздух, как это бывает на Земле с тонущими под водой. Мне показалось, что ноги мои подкашивались, что я падаю, в глазах помутнело.
— Я не видел на похоронах ни одной подруги.
Но, сильно нагнувшись вперед и вынося перед собой ноги, я не упал. И еще через мгновение снова с прежней яркостью увидел башню корабля \"Поиск\", две фигуры в скафандрах, приближавшиеся к нему.
Асьер пожал плечами:
Я думал только о том, что от того, добегу ли я до корабля или нет, зависит все будущее Мара, мариан, людей, Эры:
— Ты же знаешь, я туда не ходил.
И силы вернулись ко мне раньше, чем я пробежал половину пути до \"Поиска\". Снова ноги сами собой понесли меня к цели.
Тут один из пилотов обернулся, может быть, для того, чтобы в последний раз взглянуть на оставленный знак, насколько он приметен. И он увидел меня, ошеломленный несуразным видением. Мог ли человек (а я ему представился, конечно, человеком) бежать без скафандра по марианской пустыне?
— Ты не ходил, но мы все там были.
Он бросился мне навстречу. Но я бежал быстрее. Сказались мои натренированные в земных условиях мышцы. Ведь на Маре для меня была лишь половина привычной тяжести. И я не бежал, а летел к \"Поиску\".
— А как ты все это объяснил Арасели, а? — вскочил он в ярости. — Я не хотел, чтобы жена задавала мне вопросы, не хотел, чтобы она узнала от вас или от какого-нибудь сплетника на похоронах, что покойница была беременна, и связала концы с концами.
И я добежал. Я промчался мимо космонавта, спешившего мне навстречу (это был Крутогоров), мимо другого, только теперь обернувшегося на возглас командира.
— А деньги? Ты должен мне все объяснить, Асьер.
Я ухватился за внешние скобы, как когда-то мой древний друг Чичкалан (Пьяная Блоха), и взлетел по ним к шлюзу корабля, который открывался сам собой.
Больше я ничего не помню.
— Меня так взбесило, когда Аннабель выиграла в эту лотерею… К тому времени я собирался с ней расстаться. Она была беременна; думаю, это ее изменило, она искала стабильности для ребенка, а ждать чего-то от Хоты было бессмысленно. Аннабель настаивала, чтобы я бросил Арасели и ушел к ней, убеждала, что ребенок, скорее всего, мой, хотя мы предохранялись. Она утверждала, что такое случается — уж в ее-то воображении наверняка случалось все, что угодно. Ты же знаешь, какой она была — врала одно и то же, пока ей не начинали верить, и думала, что может убедить кого угодно в чем угодно, и мы всё проглотим. Я хотел ее бросить, я устал от этой истории, от нее самой и от того, что Хота с каждым днем все больше шел вразнос. Думаю, толком он ничего не знал, но что-то подозревал — держался со мной напряженно, разговаривал сухо. Обычно Хота так себя не вел, но он был трусом, у него не хватало смелости спросить меня прямо.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ДОЛГ РАЗУМА.
— Значит, ты собирался ее бросить, а она выиграла в лотерею… — напомнил я.
Любовь, гений, труд - все это вспышки сил, вышедших из единого пламени:
— А ты не помнишь пророчество, которое она выдала двадцать четыре года назад, в лагере?
Р. Роллан
— Какое такое пророчество?
Глава первая. ПРОБУЖДЕНИЕ.
— Пари, которое мы заключили, когда она заявила: «В тот день, когда умру, я буду богаче тебя».
Я поклялся вернуться к своим запискам лишь в день пробуждения Эры. И вот я дождался его:
— Не пудри мне мозги, Асьер. Ты имеешь в виду тот ребяческий треп?
— Тот ребяческий треп осветил мне путь и сделал меня тем, кто я есть. Вот почему я стал фармацевтом, а вовсе не потому, что мне нравится смешивать микстуры. Аннабель поставила передо мной цель, помогла понять, что я не хочу быть похожим на отца-неудачника, не хочу прозябать, хочу зарабатывать бабки. Клянусь, я вспоминал ее слова каждый день с четвертого июля девяносто второго года, когда эта чертова баба их произнесла.
Трудно передать, что переживаю я сейчас, умудренный несколькими жизнями, которые прожил на непохожих планетах в разные тысячелетия.
«Эта чертова…» — мысленно отметил я.
Я снова чувствую себя робким, как в непостижимо далекой юности. Мне страшно предстать перед Эрой. Какие чувства вызову я в ней: радость или горе? Имею ли я право что-либо напоминать ей, вступающей в новую жизнь? Люди слишком часто разрушают свои семейные пары, расходятся. Можем ли мы с Эрой быть исключением?
— И видишь, как все повернулось. Пари свое Аннабель проиграла. В день смерти она была не богаче меня. Мы были равны, у нас обоих было по полтора миллиона евро в банке.
Вместе с двумя земными учеными вхожу я в космический корабль ближних рейсов, который постоянно курсирует между земными научными центрами и \"Хранилищем Жизни\", доставленным на околоземную орбиту.
— Значит, она выиграла в лотерею и отдала тебе часть…
Сколько раз я уже подлетал к этому космическому центру, выросшему вокруг прозрачной камеры, где продолжала спать моя Эра!
В стороны от прозрачного куба протянулись толстые спицы огромного колеса, напоминающего Фобо. По существу, это и было орбитальной научной станцией, на оси которой, сохраняя невесомость парящего в воздухе саркофага Эры, находилось \"Хранилище Жизни\". В ободе же колеса, где ощущалась нормальная земная тяжесть, работали, сменяя друг друга, ученые. Сменяя: в поколениях.
— Я сказал, что брошу Арасели, что перееду к ней, что мы будем семьей, но я прошу у нее доказательства того, что она тоже хочет серьезных отношений.
— Например, общий счет в банке.
Сколько раз посещал я их лаборатории, знакомясь с ходом столь трудных, требующих непостижимой выдержки и терпения планомерных и неотступных работ. И всякий раз я просил провести меня к прозрачной камере с висящим саркофагом, вход куда до поры до времени был строжайше запрещен. Через прозрачные стенки и крышку гроба, биованны, я с болью любовался чертами дорогого мне лица.
— Как ни странно, она не кривлялась. Она не заботилась о деньгах — материальные потребности были у нее как у бомжа, и ей вполне хватало того, что она зарабатывала на комиксах. Она не была материалисткой — целыми днями жила в собственном выдуманном мире, у нее не было времени ходить по магазинам и делать покупки, это для нее было слишком обыденно. Ей не стоило особого труда поделиться со мной этими миллионами.
Оно, как на миллионах изображений, знакомых каждому живущему на Земле, оставалось прежним, готовым улыбнуться, ожить, радуясь свету и добру:
Я посмотрел на Асьера. Потом посмотрел на часы у себя на запястье.
Я занимал кресло напротив профессора Петрова. Но это не он, не вождь первого отряда людей, разбудивших меня. По фантазии родителей имя его звучит как игра слов. Неон Дальевич Петров, - сын моего первого друга среди новых людей.
Виднейший биолог (Жизневед по-мариански) объединенного мира Земли, посвятивший свою жизнь проблеме анабиоза высших организмов. В свое время Даль сказал, что если не он, то его сын Неон сделает так, что я увижу свою Эру живой и по-прежнему прекрасной.
Дедушка ждал нас с Германом в Вильяверде к ужину. Альба и ее мать ужинали вместе в Лагуардии и пригласили к себе Эстибалис, у которой семьи не было; в противном случае она провела бы рождественскую ночь одна или с нами. Уже половина седьмого вечера, мне пора было идти, но чем дольше я расспрашивал Асьера, тем больше вопросов у меня возникало. Я хорошо его знал — он редко откровенничал, а значит, у меня еще не скоро появится новая возможность поболтать с ним по душам.
Сам он занимался совсем иными проблемами, но слово свое сдержал. Напротив меня сидели его сын и его внук, заслуженный профессор и молодой ученый. Десятки тысяч животных были погружены ими в холодный сон и благополучно вернулись к жизни.
— А то, что ты сразу же снял двести тысяч евро, ее не насторожило?
Более тысячи человек проделали на себе опаснейший эксперимент, и пробуждены. И последним из них был сам Неон Петров. Потому он кажется таким молодым, хотя недавно отметил свой пятидесятилетний юбилей, а также появление внучки, которую назвали Эрой, - в честь моей подруги, ждавшей своего пробуждения, и в честь новой эры (таково совпадение звуков марианской и земной речи!), наступившей со дня начатого полвека назад космического \"переливания крови\".
Сын Неона Иван сам разбудил отца после его семилетнего сна в анабиозе. Это была первая видная научная работа молодого ученого.
— Ты не поверишь, но мы об этом не говорили, даже не касались этой темы. Скорее всего, она не проверяла ежедневно остаток на счете; к тому же я снял эти деньги в понедельник, а в четверг она была уже мертва.
Но что значит семь лет по сравнению с тринадцатью тысячами лет сна моей Эры! Но ведь я-то живу, как и все остальные на Земле, спавшие только по ночам! Так я успокаиваю сам себя.
— Ты хоть понимаешь, насколько подозрительным все это покажется судье?
Неон уверен в успехе пробуждения, к которому так долго никто не решался приступить. Но я знаю: более критически настроенный и не по летам осторожный Иван волнуется.
Из тысячи человек, погружавшихся в анабиоз, только двое не проснулись. И трое скончались вскоре после пробуждения.
— А ты понимаешь, что я говорю тебе правду, несмотря на то, что это может мне навредить, — и все равно говорю тебе гребаную правду, Унаи? — сердито буркнул он.
- Только пять человек на тысячу, - говорил отец.
— Что ты собираешься делать с деньгами?
- Целых пять человек на тысячу! - говорил сын.
Все зависит, как на это смотреть:
Он задумался. Это меня удивило: холодный мозг Асьера заранее должен был все спланировать.
Но почему мне волноваться? Поколения ученых в течение полувека во всех тонкостях изучали аппаратуру древних мариан. Разобрав на детали саркофаг-биованну, в которой я спал, они построили второе \"Хранилище Жизни\" и для пробы усыпляли и пробуждали в нем животных и людей, самоотверженно шедших на риск.
— Как только ты закончишь свое расследование, поймаешь виновного и никто не будет больше меня подозревать, я расстанусь с Арасели. Сниму со счета свои миллионы. К счастью, мы поженились на условии раздельного владения собственностью, и она не сможет ни на что претендовать. На эти деньги я рассчитаюсь с долгами и возьму тайм-аут, чтобы переосмыслить свою жизнь.
Чем отплатить мне им? Впрочем, они рассматривают свои усилия как выполнение долга перед марсианами, в свое время предотвратившими столкновение Земли с Луной.
Пилоты привычно подвели космический корабль к месту стыковки. Сердце колотилось во мне, готовое выскочить. Я не думал, что оно может так вести себя у стариков.
Бритое, энергичное, оттененное седыми висками, пожалуй, даже чуть суровое лицо Неона Петрова спокойно, а Иван щурится, проводит рукой по белокурым длинным волосам и нервно теребит курчавую, плохо растущую бородку.
По внутреннему переходу в месте стыка корабля мы перебираемся на орбитальную станцию. Научные сотрудники исследовательского центра почтительно встречают своего руководителя и радуются Ивану, общему любимцу.
Неон действует быстро и решительно. Слишком много времени уже было затрачено на подготовку. Он предлагает немедля приступить к пробуждению Эры.
— Не думал, что тебе это нужно. Ты выглядишь таким…
К своему изумлению и радости, я узнаю среди присутствующих, прилетевших раньше нас, своих старых друзей: прежде всего Эльгу Сергеевну, ныне члена-корреспондента Академии наук, все еще бодрящуюся, но досадно пополневшую женщину с белоснежными волосами, заложенными тяжелым узлом на затылке. Десять лет назад я присутствовал на ее серебряной свадьбе с академиком Леонидом Песцовым. Галактион Петров, тоже уже давно академик, не мог ей простить разрыва с ним, и, хотя прошло много лет, все же не явился на их серебряную свадьбу. Но сюда он прилетел. Очень постаревший, сутулый, обрюзгший, с ненужной в условиях невесомости, но привычной палочкой в руках, он стоял в стороне, удерживаемый магнитными подошвами. Он присутствовал здесь как самый почетный гость, как руководитель первого отряда ученых, нашедших в космосе \"Хранилище Жизни\".
«Самодовольным», — мысленно закончил я фразу.
А вот Даля и его жены Татьяны Сергеевны, близких моих друзей, не было. Оба они долго жили в Антарктиде. Он освобождал ото льда материк, а она искала там стоянки доисторического человека, и не только искала, но и нашла! Успела найти до своей кончины: Я обещал прилететь туда к Далю, и, возможно, с Эрой, после ее пробуждения:
— Я не знаю, хочу ли и дальше быть фармацевтом. Аптека — всего лишь способ зарабатывать, а это становится все труднее. Не хочу тратить время и силы, заклеивая пластырем пробоины в тонущем корабле. Может, закрою обе аптеки и вложу деньги в какое-то новое дело… А может, буду управлять своим имуществом до выхода на пенсию… Не знаю пока. В этой жизни мне хотелось только денег, чтобы жить по-человечески, а не прозябать, как отец, и Аннабель мне их дала. Забавно, правда?
После пробуждения!
Этого было достаточно, более чем достаточно для моих ушей. Допрос подошел к концу. В желудке тянуло — из-за вина или из-за того, что я только что услышал от Асьера…
Как предстану я перед нею, седобородый глубокий старик, заканчивающий свою жизнь на Земле, куда мы с Эрой так стремились. Ей еще предстоит увидеть дальнейшую жизнь людей, которые распространяют сейчас на весь земной шар те принципы, которые мы с нею вместе закладывали когда-то в основу общины инков: трудятся все, бесплатный хлеб всем:
— Ладно, я узнал достаточно. Можешь идти, Асьер.
Кем я стану для Эры? Древний старец, лишь носящий имя любимого в прошлом юноши?
— Да, пойду-ка я, пожалуй. Так будет лучше, — сказал он, встал и начал спускаться по ступенькам. — Знаешь, что я скажу тебе, Кракен? Ты испортил мне глинтвейн, а заодно этот чертов сочельник. Пойду домой, Арасели и родители меня заждались. Счастливого Рождества.
Живое, но дряхлое материализовавшееся вдруг воспоминание о прежней жизни?
Некоторое время я наблюдал, как угрюмый Асьер спускается по лестнице и лавирует между пешеходами, спешащими домой, чтобы готовить семейный ужин, самый важный в году.
Впрочем, я не так уж дряхл. В особенности если сравнивать меня с Галактионом или хотя бы с тем же неистощимым весельчаком Песцовым, супругом Эльги Сергеевны. По курьезному стечению обстоятельств, если сбросить со счетов время моего многотысячелетнего сна, то я как-никак моложе этих академиков.
Я не знал, что делать дальше — защищать ли Асьера, который запросто мог стать следующей жертвой, или просить у судьи ордер на арест, потому что у моего друга имелись мотивы и достаточно хладнокровия, чтобы собственными руками убить Ребекку, Аннабель и Хоту.
Слабое утешение! Вряд ли оно поможет Эре перенести неотвратимый удар.
Но ничего не поделаешь. Можно с помощью холодного сна перескочить через десяток тысячелетий, но невозможно двинуться хоть на день назад, не говоря уже о том, чтобы помолодеть хоть на десять лет! Таков закон причинности!
39. Гора До́бра
Десять лет! Смешно! Что значат они в моем преклонном возрасте? Восемьдесят, семьдесят - не все ли равно!
15 июля 1992 года, среда
Чтобы быть ровней моей Эре, мне надо помолодеть на пятьдесят, вернее, на пятьдесят один земной год!..
Между четырьмя членами компании росло напряжение, которое сказывалось в мелочах.
Цилиндрический коридор, в конце которого помещалось \"Хранилище Жизни\", чем-то напоминает мне оранжерею фаэтов, хотя и не прозрачен.
— Эй, можешь дать бритву?
Мы, присутствующие при пробуждении, стоим около единственной прозрачной стенки, примыкающей к \"Хранилищу Жизни\". Отсюда виден висящий в воздухе гроб моей Эры.
— Не, у меня кончились.
Впрочем, его надо называть биованной.
Ложь.
Иван ведает автоматикой, той самой, которая не сработала полвека назад. Неон руководит последовательностью операций, отвечая за их биологический и психологический результат. Мы с ним долго обсуждали, как подготовить Эру к встрече со мной.
Крошечные стычки, трение, раздражение — пока еще невысокая стена, растущая между ними.
Доверие, шутки, открытость — все это осталось в прошлом. Прежняя близость угасала по мере того, как проходили дни, и четверо друзей, разинув рот, взирали на нимфу, поселившуюся у них в спальне, на существо из иного мира, куда более интересного, чем тот, который они знали до встречи с ней.
Неон - человек редкого хладнокровия и чуткости. Меня он понимал не то что с полуслова, а просто с одного взгляда. Мне не приходилось встречать подобных людей на Земле или марсиан на Марсе, даже в мое далекое время. В нем словно одновременно жили Нот Кри, Кара Яр и Гиго Гант, друзья моей прошлой жизни.
Унаи с беспокойством наблюдал за своим приятелем Хотой, потихоньку разводил ему вино водой, старался увести подальше от напряженной атмосферы, где обитала Аннабель и некогда верные друзья неразлучной команды.
Он утешал меня:
Лучо добавлял огня. Только и слышалось: «Кракен, Кракен»… особенно если рядом была Аннабель Ли.
- Хорошо, что тебе, Инко, не удалось в свое время включить автоматику биованны Эры. Из-за обнаруженных неисправностей Эра никогда не проснулась бы.
Сауль каждое утро наблюдал за повторяющейся сценой и в середине недели все-таки решил разрядить обстановку. Как-то под вечер он предложил им съездить в Пуэнте-Виесго под предлогом того, что где-то в тех краях расположено множество кантабрийских городищ. Пока они поднимались на Добру, он рассказывал про название этой горы, которое на самом деле — теоним, то есть происходит от имени божества, кельтского Дуброна, и означает «место, где много воды». И что неподалеку нашли алтарь местного бога Эрудина.
Так или почти так сказали бы мне Кара Яр или Гиго Гант.
А еще он потихоньку следил за Хотой, который болтал с Ребеккой, и ему это не нравилось. Они что, касаются друг друга руками? Сауль плохо видел их со своей точки и немного ускорился.
- Чудо, что тебе удалось проснуться самому. Теперь все будет в порядке. - Это уже звучал голос Нота Кри.
Стоял душный июльский вечер. Сауль, сделав несколько быстрых шагов вверх по тропинке, воспользовался тем, что Унаи шагал рядом, чтобы поговорить с ним по душам.
И так же, как пятьдесят один год назад, видел теперь я заполнившийся мутным туманом прозрачный куб \"Хранилища Жизни\". Но теперь передо мной был специальный экран, на котором можно было видеть без помех все, что происходит в камере.
— Вижу, тебя задевают шутки твоего друга, — начал он.
Крышка гроба поднялась, та самая крышка, которую я так безуспешно пытался поднять силой воли, даже отчаянием.
— Я не люблю прозвища, — ответил Унаи. — За ними всегда прячется злоба.
И лицо Эры вздрогнуло. Ресницы шевельнулись. Нежные губы растянулись между ямками щек. Она улыбнулась!
— Ты явно не из тех, кого дразнят в школе, правда?
Это было невероятно!
— Меня — нет, а брата дразнят. У меня есть младший брат, Герман. Ему одиннадцать, и у него ахондроплазия.
Незадолго до этого ледяная, мертвая, как метеорит, она ожила теперь в улыбке:
— То есть он карлик?
Глаза ее открылись, и она стала кого-то искать около себя. Потом сделала движение корпусом (ее мышцы уже были разогреты массажем, им была возвращена былая сила). От этого движения тело ее взмыло над гробом и повисло в тумане.
— Можно и так сказать.
Теперь сквозь мутную пелену можно было разглядеть две отделившиеся одна от другой тени.
— И тебе приходилось его защищать?
Наука Земли победила! Чудо свершилось! Но почему же чудо? Тринадцать тысяч лет?
— Проблема не в том, должен ли я защищать его или нет. Рано или поздно меня не окажется рядом, и ему придется защищаться самостоятельно, понимаешь?
Но ведь одноклеточные организмы, обнаруженные в вечной мерзлоте Земли, оживали спустя двести пятьдесят миллионов лет! Значит, не чудо, а явление природы, которым можно овладеть. И я сам тому первое доказательство. Но теперь не я один буду свидетелем древности.
— Понимаю.
На экране видно было, как озабоченно озирается Эра, конечно разыскивая меня. Она уже заметила исчезновение из камеры второго саркофага. Он был давно извлечен, чтобы на нем изучить всю технику марианского холодного сна.
— Терпеть не могу прозвища, — повторил Унаи. — Это зло.
Неон Петров подошел ко мне и тихо сказал:
— Твое новое имя — не прозвище, а тотем.
- Ты можешь обратиться к ней, Инко. Она должна узнать твой голос, если: если память ее проснулась вместе с ней.