— Я хочу попросить тебя научить Гарри всему, что ты умеешь в Темных Искусствах, Северус, — ответил Дамблдор.



— Ему достаточно того, что теперь я преподаю ему Защиту от Темных Сил, директор, — ответил Снэйп. — Он итак знает больше, чем ему нужно о защите…



— Я говорил не о Защите, Северус, — серьезно сказал Дамблдор, и Гарри напрягся. — Я хочу, чтобы ты научил Гарри тому, что ты знаешь из Черной Магии, Северус.



— Что? — выдохнул Снэйп. — Черной Магии?

Ольга нашла в кухне банку с молоком, накрошила в него хлеба, налила немного этой смеси себе в ладони, и протянула ему, потому что он забыл, как пользоваться ложкой. Он радовался всему с ним происходящему и что-то ворковал, поводя из стороны в сторону вытаращенными глазами. Покончив с тюрей, он снова потер живот в ожидании следующего блюда.



Ольга подняла металлическую корзинку с яйцами.

— Да, Северус, — ответил Дамблдор.

– Может, он хочет яичко?

При виде яиц в его мозгу что-то шевельнулось. Он встал на цыпочки и замахал руками, словно крыльями:



– Ку-ка-ре-ку-у-у-шки!

— Дамблдор, да вы в своем уме? — воскликнул Снэйп, приподнимаясь из кресла. — Учить Поттера Черной Магии? Вы что, хотите сделать из него второго Темного Лорда? Вы хоть понимаете, что вы предлагаете, Дамблдор?

– Бедняга, – сказала Ольга. – Свихнулся, да поможет ему Господь.



Резкий свист пронзил ночь, и где-то вдали они разглядели искры и смутное сияние паровоза, медленно двигавшегося в Р., различили силуэты людей с факелами, фонарями, веревками и топорами, которые шли по насыпи рядом с ним. Мелькнул белый передник медсестры, высунувшейся из окна, чтобы разглядеть лежащий перед ними путь. Ольга приняла для себя решение; все принялись вязать в узлы полезные инструменты и кухонную утварь и устремились в лес, навстречу лучистой неизвестности любви и свободы.

Ольга торопливо воткнула в яйцо иглу и протянула его Уолсеру выпить, что он с удовольствием и сделал.

— Северус, я прекрасно все понимаю, но уверен, что без этого нам не обойтись, — спокойно ответил директор. — Я очень рассчитываю на твои знания, потому что моих будет явно не достаточно. Я в этом не преуспел так, как ты.

– Ку-ка-ре-ку-у-у-у!



– Его нельзя здесь оставлять, – сказала Ольга Вере.

— Дамблдор, я не желаю в этом участвовать! — уже кричал Снэйп, что давно не случалось. — Да вы хоть представляете себе силу Поттера после таких занятий? Я боюсь, что второго Волдеморта нам уже не вынести!

– Он мужчина, пусть даже и сумасшедший, – ответила Вера. – Обойдемся без него.



Ольга медлила, словно раздумывая о том, какая же от этого молодого человека может быть польза… но времени не оставалось. Поцеловав на прощание Уолсера, она поцеловала своего собственного сына и все свое прошлое. Женщины исчезли.

Уолсер присел перед корзинкой с яйцами и вскоре понял, что они легко бьются. Он с силой пнул корзину и с радостью стал наблюдать, как крутятся яйца, оставшиеся целыми. Невзирая на критичность положения, спасатели приближались неторопливым шагом, сравнимым разве что с замедленной поступью обитателей богадельни. Уолсер еще немного попрыгал и потоптал катящиеся яйца, но вскоре его интерес к ним исчез. Он снова замахал руками:

Это было впервые, когда Гарри услышал имя Темного Лорда из уст Снэйпа. Видимо, Дамблдор тоже слышал если не в первый раз, то крайне редко.

– Ку-ка-ре-ку-у-у-у! Ку-ка-ре-ку-у-у-шки!



Когда Уолсер наконец понял, что добрые женщины ушли, из его глаз безудержным потоком хлынули слезы. Крича петухом, размахивая, как крыльями, руками, он побежал было за ними, но вскоре, очарованный видом звезды, отражающейся на снегу многократными кругами света, позабыл, куда и зачем бежит.

— Северус, как Гарри должен противостоять против Тома, владея только лишь Белой Магией? — спросил Дамблдор уже возмущенным тоном. — У Гарри не будет никаких шансов, если он не будет знать что такое Черная Магия и как с ней бороться. Как он должен отражать мощные атаки черного мага Волдеморта? Это тебе не оглушающие заклятия! Северус, мне больше некого попросить, кроме тебя! Ты должен мне снова помочь!

5



Как только мы повернулись к поезду спиной, он прекратил свое существование; мы были перенесены в иной мир, брошены в средоточие лимба, карты которого у нас не было.

— Дамблдор! — Снэйп очень громко закричал и навис над стариком. — Я не желаю воспитывать второго Темного Лорда собственными руками, не желаю, вы поняли!



Нас уводили все дальше в лес, внутрь этого неторопливого обжоры, который проглатывал нас, пребывая в первозданном спокойствии и безмятежности. Мне потребовалось немало времени, чтобы успокоиться; мы удалились уже в такую непролазную глушь, что напоминали Иону в чреве кита, передвигаясь почти в темноте из-за плотных ветвей хвойных деревьев, закрывавших небо и изредка ронявших нам на головы снег, напоминавший помет каких-то крупных птиц. На опушках виднелось красное зарево оставленного позади пожара, окрашивающего ночные облака в цвет крови.

— Северус, прошу тебя…

Казалось, что нашим похитителям, чьи намерения с каждой минутой пугали меня все больше, свет был не нужен. Они знали лес как свои пять пальцев, уверенно шли по невидимой тропе между деревьями и не разговаривали ни с нами, ни между собой. Должна признаться, что воняло от этих людей просто ужасно!



Очнувшись распластанная на подергивающихся носилках, я принялась колотить своих носильщиков по спинам, пока меня наконец не отпустили. Как всегда, рядом оказалась Лиз. и я поцеловала ее в первую попавшуюся часть тела, оказавшуюся носом.

– Ну что. довольна, что идешь ногами? – приветствовала меня старая ведьма. – Этот способ перемещения больше подходит для здешних мест, правда?

— Нет! Вы понимаете, что будет, если в Поттере проснется та сила, которую ему дал Волдеморт? — кричал Снэйп, кидая на директора гневные взгляды. — Если эта сила выйдет из-под контроля Поттера, который еще плохо умеет себя контролировать, нам придется похоронить половину факультета Слизерин! Вы готовы пойти на такие жертвы, Дамблдор?

Должна заметить, что, когда я называю Лиз «ведьмой», не стоит воспринимать это всерьез, поскольку я – существо рациональное, более того – впитавшее свой рационализм с ее молоком, и можно сказать, что этого рационализма, обеспеченного ее не совсем незаслуженной репутацией, иногда слишком много, поскольку дважды два для нее нередко равно пяти, ибо она соображает гораздо быстрее многих. Как в ней уживаются ее принципы поведения и своеобразные причуды? Только не спрашивайте об этом меня! Спросите лучше ее семейку анархистов-бомбометателей! Кто подложил бомбу в bombe surprise на свадьбе Дженни? Работы для нашего Джанни – на полминуты, несмотря на его слабые легкие; да и кому бы пришло в голову искать динамит в кафе-мороженом, среди милых ребятишек?



А ведь именно сейчас дома, в Бэттерси, наши дети наверняка спрашивают: «А где наша тетя Лиз? Где Феверс?», но ни Феверс, ни Лиз им на этот вопрос не ответят! Вспоминая о детях, я пытаюсь нащупать на груди «фиалки удачи», подаренные мне моей любимой Виолеттой на прошлое Рождество, но, увы, их там нет, они потерялись где-то в Сибири.

— Северус, я уверен, что с нашей помощью, Гарри научится все это контролировать в нужный момент, — ответил Дамблдор. — Ты же будешь его учить, не сам Волдеморт! Ему необходима эта сила, Северус, жизненно необходима! Без нее он не справится со следующей атакой Темного Лорда — ты же должен это понимать!

Услышан, что я всхлипнула, Лиз спрашивает вполголоса:



– Как твое крыло?

Теперь уже Дамблдор вышел из себя, крича на Снэйпа. Видимо, сила Дамблдора все-таки солидно превышала силу Снэйпа, потому что Мастер Зелий просто плюхнулся в свое кресло и мгновенно успокоился.

– Очень плохо.



Она сжимает мне руку.

— Я так понимаю, что у меня снова нет выбора, директор? — спросил Снэйп.

– Кроме того я потеряла свои счастливые фиалки, – добавляю я.

Лиз резко бросает мою руку; сантименты не для нее.



– Плевать на твои счастливые фиалки, где бы они ни были, – говорит она. – Готовься к худшему, девочка. Мы потеряли чертовы часы, да? Наверняка сгорели при крушении. Сначала твой стилет, потом мои часы. Скоро совсем потеряем ход времени, что тогда будем делать? Часы Нельсон. Потеряли. И это еще не все. Мой саквояж. Его тоже нет.

Вот это действительно катастрофа, и такая ужасная, что я не решилась даже подумать о грозящих нам последствиях.

Мы двигались все дальше вглубь неизведанной земли, которая вызывала одновременно чувство клаустрофобии (из-за скрывающих нас деревьев) и агорафобии (из-за огромного пространства, занимаемого этими деревьями). Мы ставили одну невыразимо уставшую ногу перед столь же уставшей другой, и все было тоскливо и необъяснимо, как дождливое воскресенье, пока наконец мы не выбрались на заваленную грязным снегом поляну, на которой за частоколом были беспорядочно разбросаны разные жилища; одни из них напоминали вигвамы, другие – армейские палатки. Там же стояло несколько сараев из неотесанных бревен с замазанными глиной щелями, что свидетельствовало об их крайне поспешном возведении. Разбойники зажгли шипящие сосновые факелы, я видела все до мелочей, и мои подозрения о том, что среди них нет ни одной женщины, с лихвой оправдались. Не скажу, что это открытие придало мне в них веры.

— Ты можешь отказаться, Северус, — ответил Дамблдор.

Все мужики сгрудились вокруг меня, глазели на меня, что-то бормотали и восклицали; на Принцессу же и на Миньону не обращали никакого внимания. У меня сложилось впечатление, что я оказалась для них «гвоздем» программы, хотя, поверьте, очень плотно куталась в свое одеяло.



Однако обошлись с нами по-доброму. Нас угостили чаем, обжигающей горло водкой и холодным мясом, кажется лосятиной, но кусок не лез мне в горло, я разрыдалась, как дурочка; Лиз потом сказала, что это последствия нервного потрясения, и еще она сказала, что впервые, с тех пор как я была ребенком, она всерьез и по-настоящему озаботилась отсутствием у меня аппетита.

В ту ночь разбойники даже выказали некое подобие заботы: не стали нас допрашивать и все такое, потому что мы были слишком напуганными и усталыми, а поместили в просторный сарай с лежанками, покрытыми медвежьими шкурами, судя по запаху, плохо выделанными. Они оставили нас, бедных, сбившихся в кучу циркачей Полковника, который что-то возмущенно бормотал, поскольку, не считая всех выпавших на нашу долю унижений, терпеть не мог водку, которой нас гостеприимно потчевали, и безмерно страдал по утраченному бурбону, как рано отнятый от груди младенец, жалобно бубня, что появление американского консула было бы, как он сказал, «з-зымечательно». «Чертовски з-зымечательно».

Снаружи послышался металлический лязг. О чем-то горячо споря, мужики заперли нас на засов. Как и мы, они не были уроженцами здешних мест Местные «лесные жители» – низкорослые, желтолицые; иногда мы видели на станциях как они грузили горой наваленные на сани шкуры в багажные вагоны: они носили необычные треугольные шапки и позвякивали оловянными украшениями. Эти же были здоровые, крепкие мужики, хотя мы и находились очень далеко от того района, где обитали их предки – крестьяне, высланные в Сибирь несколько столетий назад. Так что, полагаю, все вокруг было им так же незнакомо, как и нам.

— Хорошо, я согласен, — тихо сказал Снэйп, переводя взгляд на Гарри, до этого момента не участвующего в споре профессоров. — Поттер, но я должен тебя предупредить, что это очень сильно повлияет на твою энергетику, и ты должен будешь научиться себя контролировать.

В сарае горел костер, его дым уходил в отверстие в крыше. Разбойники приставили к нам мальчишку, который должен был просидеть всю ночь у огня, подбрасывая в него дрова. Собаки клоунов прыгали, заглядывая парнишке в лицо, в надежде поиграть с ним, но когда одна черная пуделиха с остатками красного атласного банта в кудрях напрыгнула на него с исключительно дружескими намерениями, этот общительный малый ловко ухватил ее и одним аккуратным движением своих длиннопалых рук свернул ей шею. Клоуны оцепенели от ужаса, я же перестала питать последние иллюзии относительно доброжелательности наших новых хозяев.

Взгляды, которые костровой бросал на свинку Сивиллу, напоминали мне взгляды беспризорников на Квинстаун-роуд, когда они поглядывали на Джанни, выкрикивавшего: «Мороженое, мороженое, самое вкусное мороженое!» Из чего я сделала вывод, что Сивилла – не жилица на этом свете; да она и сама все понимала и, изредка всхлипывая, старалась поглубже зарыться в полковничью жилетку.

Как бы то ни было, я упросила мальчишку разрубить полено так, чтобы Лиз наложила на мое сломанное крыло шину и закрепила ее разорванными на полоски бельем, после чего почувствовала себя лучше. Но нам некуда было от него спрятаться, и когда он увидел, чем мы заняты, его глаза буквально полезли на лоб. Бог мой, как он таращился! И, верите ли, стал креститься!

Наконец Принцесса пришла в себя и нарушила свое многолетнее молчание мстительными выкриками, не относящимися ни к кому, ибо это явно была истерика с бессмысленным бормотанием. Ее не могла успокоить даже Миньона. Ясно было: Принцесса поняла, что «мавр может уходить». Ее руки словно ей уже не принадлежали, как будто отныне ей больше не суждено было использовать их как руки, а бедные пальцы не гнулись и напоминали шляпные крючки в прихожей.



Она так страшно кричала, так стенала о гибели своего рояля и любимых тигров, что клоуны рассвирепели и стали требовать, чтобы мальчишка вышвырнул ее на мороз, но тут Лиззи отыскала в своей сумке колоду карт, и, возмущенные, но притихшие, они расселись играть, а горе Принцессы тем временем иссякло, и она тихо прикорнула в объятиях Миньоны, лишь изредка испуская истерические всхлипы.

— Я постараюсь, сэр, — ответил Гарри.

Лиз обняла меня, поцеловала и, несмотря на скрывающиеся за ее внешним спокойствием переживания, тут же, на моих глазах заснула под вонючими медвежьими шкурами. Я же была так потрясена случившимся, что никак не могла сомкнуть глаз, хотя давно уже спали клоуны, сжимая в руках карты и стаканы, крепко спал Полковник, медленно погружались в сон Миньона и Принцесса.



Лесную тишину нарушал только волчий вой – леденящие кровь звуки, совершенно не похожие на человеческие: они напоминали мне о моем одиночестве и о том, что в наступившей ночи нет ничего, что могло бы утолить нескончаемую скорбь этих Богом забытых мест.

— Постараешься? — повысил голос Снэйп, скривившись. — Ты постараешься? Ты хоть имеешь представление о Черной Магии, Поттер? Кроме того, что ею владеет Темный Лорд?

Я лежала, уткнувшись лицом в руки, как вдруг услышала едва различимые на земляном полу шаги, а потом прикосновение – легчайшее, нежнейшее прикосновение, какое только можно себе представить, – к моей спине. Я резко подпрыгнула, но не смогла его поймать, потому что мальчишка уже как ни в чем не бывало сидел, скрестив ноги по-турецки, у костра и поигрывал малиновым пером.



Упрекнуть его у меня не хватило духу.

Мое движение потревожило Полковника; он перевернулся на спину и вскоре захрапел на пару со своей свиньей. Их дуэт, вероятно, меня и убаюкал, потому что следующее, что я помню, был грохот отпираемой двери.

— Нет, сэр, — тихо ответил Гарри.

Получилось так, что атаману разбойников захотелось встретиться со мной наедине, и за мной пришли, чтобы проводить в его хижину. Меня усадили на грубо сколоченный табурет перед столом, на котором я увидела простоквашу, черный хлеб и чай. Сон меня освежил, я подумала: «Пока живу надеюсь» и, несмотря на все свои страдания, обмакнула кусочек хлеба в простоквашу и заставила себя проглотить. Все это время атаман теребил свои длинные усы, свисающие с верхней губы к кадыку, и испытующе поглядывал на меня близко посаженными, но незлыми глазами.



Должно быть, я действительно выглядела нелепо в остатках кружевного вечернего платья, купленного по случаю в «Свон и Эдгарс»,[98] которое не шло мне даже новое. К тому же я была без нижней юбки, да еще укутана, словно тогой, одеялом. Манеры его, впрочем, сохраняли все черты высокомерной обходительности нищего; он ни разу не попросил меня показать крылья, видимо, полагая это бестактностью, хотя ему, конечно же, очень хотелось посмотреть.

— Черная Магия в неумелых руках — катастрофа только для него; в руках сильного мага — страшное оружие; в руках безумца — катастрофа для него и его окружения, — быстро говорил Снэйп, впившись черными глазами в Гарри. — А теперь все это соедини вместе и получи Лорда Волдеморта!

– Вы – в Забайкалье, где реки промерзают до дна и рыбы застывают во льду, как мошки в янтаре, – объявил он. Как вам известно, у меня талант к языкам, я хватаю их на лету, как блох, и, хотя его русский и не был петербургского выговора, я все равно все понимала.



— Северус, ты пугаешь его! — вступился Дамблдор. — Нельзя так!

– Я это уже поняла, – сказала я.



– Добро пожаловать в братство свободных людей!

— Можно! — отрезал Снэйп. — Он должен знать, что его ждет, если он просто \"постарается\"! Поттер, Черная Магия скрыта в тебе, ее вложил в тебя Темный Лорд. Если ее вытянуть наружу и не уметь контролировать — ты станешь вторым Темным Лордом. В тебе уже сейчас столько силы, хоть она основана только на Белой Магии, что, сильно захотев, ты сможешь колдовать без палочки! А твоя черная сторона проявила себя, когда ты убил Беллу!

– «Братство», вот как? Но я не довожусь вам братом! – Его братское приветствие было совсем не к месту, и я презрительно усмехнулась, на что он не обратил никакого внимания и продолжал:



– Мы не заключенные, не изгои и не поселенцы, сударыня, хотя братство наше возникло именно из этих сословий; мы живем вне закона, не знающего к нам пощады, и своей жизнью и поступками доказываем, что жизнь в лесу может принести свободу, равенство и братство тем, кто готов платить за них бездомностью, опасностями и даже жизнью. Отныне, как говорится, наши сестры – сабли остры; наши жены – ружья заряжены, с которыми мы каждую ночь делим свои лежаки и – ревнивые – никогда не спускаем с них глаз. Мы идем на смерть с той же радостью, с какой идут под венец.

Не думайте, что я не прониклась духом его разглагольствований, хотя, как мне казалось, они должны были подчиняться определенному смыслу. «Сестры – сабли, жены – ружья» – что это такое, в самом деле! Что за разговор? Пойти с кем-нибудь из них под венец было равносильно приглашению на эшафот, не иначе. Этот малый мешает метафоры, как пьяница – выпивку, и, смею заметить, пьянеет от них примерно так же. Более того, мне кажется, что его речь отлично легла бы на музыку, на духовые с барабаном, а в некоторых местах не помешал бы и мужской хор. И однако же, хоть он и был нашим похитителем, в тот момент я была настроена скорее в его пользу, чем против.

— Северус, замолчи! — крикнул Дамблдор, вскакивая со стула. — Ты не смеешь ему этого говорить!

– Только катастрофа, – говорил он, – способна завести мужчину в такую глушь.



Но не я ли – живое доказательство того, что и женщины появляются здесь отнюдь не по собственной воле? Чтобы скрыть свое раздражение, я попросила у него еще стакан чая. Мою просьбу он любезно исполнил под звон и бряцанье оружия, поскольку, помимо прислоненного близ него к козлам ружья, на поясе у атамана болтались два пистолета, а его армяк был накрест перепоясан патронташем. Кроме того, у него имелась сабля с широким клинком, похожая на турецкую. Таково было снаряжение этого дикаря, украшенного свирепейшими усами. Его одежда напоминала одеяние бандитов из комических опер, только подражал не он, а ему, а от деревянного приклада его ружья, которое наверняка участвовало в крымской кампании, почти ничего не осталось.

— Смею, Дамблдор, смею! — перекричал его Снэйп. — Вы же от него все время что-то скрываете, боясь причинить ему неудобства — я же не буду так нежен!

– Каждый из нас, включая последнего мальчишку, скрывается здесь от закона, который готов нас покарать за месть мелким чиновникам, армейским офицерам, помещикам и им подобным негодяям, некогда насильно обесчестившим наших сестер, жен и возлюбленных, которые теперь далеко, далеко от нас…



Так вот где в либретто появляются женские партии! Подруги, которых с нами нет!

— Я не понимаю, причем тут Белла, — вставил Гарри тихим голосом.

– Что вы имеете в виду под словом «обесчестившим»? – спросила я, с отвращением вылавливая из чая дохлую муху, но поскольку для мух здесь слишком холодно, оказалось, что это всего лишь чаинка. Я еще раз прощупала его на предмет «бесчестья».



– Атаман, а где вообще находится женская честь? В п… или в душе?

— Вы же ничего не объяснили ему, Дамблдор? — взорвался Снэйп. — Поттер, как ты думаешь, почему тебе удалось убить Беллу?



Мой лаконичный софизм, положенный на музыку, тоже прозвучал бы неплохо. То ли мой вопрос его расстроил, то ли произнесенное вслух неприличное слово моментально охладило его пыл. Не привыкший к тому, что его мнение оспаривают, он всосал усы в рот и яростно их пожевал.

— У меня получилось случайно, наверное, я хотел отомстить ей, — неуверенно ответил Гарри, пожав плечами. — Не знаю, а что?

– Лично я считаю, – добавила я, – что девушка должна пристрелить своих насильников самостоятельно.



И так выразительно посмотрела на его ружье, что даже если бы у него что-то и было на уме, он немедленно бы передумал.

— А то! — крикнул Снэйп. — Ты что, тренировался применять смертельное заклинание, которым убил ее, Поттер?

– Это мои люди, – сказал он, очевидно не желая обсуждать со мной эту тему, – взорвали железную дорогу.



– Прекрасно! – произнесла я иронично. – Вот это дело! Взорвать цирковой поезд! Интересная задумка.

И тут, Боже мой, у этого огромного, непорочного, великодушного мужика глаза потекли жирными слезами, он отшвырнул козлы, в ярости опрокинул остатки моего недоеденного завтрака и, упав передо мной на колени, приступил к своей главной арии.

— Нет, я…

– Удивительная госпожа из-за гор и далекого моря! Если бы царь-батюшка знал обо всем происходящем в его государстве, он никогда бы не допустил, чтобы таких честных крестьян, как мы, отлучили от сохи и, словно зверей, послали жить вдали от дома и вне закона, потому что мы не сделали ничего такого, чего не сделал бы он сам, если бы царице-матушке или его бесценным дочерям угрожало бесчестье.



Когда мы в последний раз ограбили железнодорожный разъезд в Р., мы взяли там газеты, чтобы посмотреть, что о нас пишут, и прочитали, что вы, знаменитая воздушная гимнастка, крылатое чудо, британский ангел, приближенная к английской королевской семье…

— Не говори мне, что ты поставил против нее щит, от которого в нее срикошетило ее же проклятие! — продолжал бушевать Снэйп. — Я прекрасно знаю, что чем ты убил ее, Поттер!



(Черт бы побрал Полковника с его рекламными штучками!)

— Северус, прекрати, я тебя умоляю, Гарри не вынесет еще и эту новость! — взмолился Дамблдор, закрывая лицо ладонями.

…поедете через Забайкалье к Великому океану, через который переправитесь в Страну Летящего Дракона, чтобы встретиться там еще с одним Императором. Мы взорвали железную дорогу, милая барыня, только для того, чтобы захватив вас, иметь возможность обратиться к вам, умолять вас, бить, так сказать, челом – «ибо дела его не расходятся со словами», – чтобы вы ходатайствовали перед вашей будущей свекровью, королевой Англии…



(Что это такое Полковник выдумал? Что за бредни? Он за это ответит!)

— Какую новость? — спросил ошарашенный Гарри. — О чем вы, профессор?



…чтобы вы ходатайствовали перед королевой Викторией, милой бабушкой, восседающей на английском троне, поддерживая дуновением своих королевских мехов горение угля в кипящем самоваре Империи, в которой никогда не заходит солнце. Я умоляю вас, милостивое и удивительное существо, ходатайствовать перед Королевой-императрицей, чтобы она просила мужа своей внучки, то есть русского царя – это ведь дело семейное! – простить всех нас и позволить вернуться свободными людьми в свои родные деревни, взять в руки брошенные в полях плуги, подоить коров, которые давно уже ревут с переполненным выменем, собрать несобранный урожай…

— Поттер, ты убил Беллу сильнейшим заклинанием Черной Магии, — ответил Снэйп. — Это заклинание под силу единицам! Ему нас учил сам Темный Лорд — и оно получалось не у всех. Для проклятия \"Avada Kedavra\" необходимо владеть Черной магией в достаточной мере; по правде сказать, это заклинание может применить только либо очень могущественный Белый маг, как Дамблдор, например, — либо тот, в ком сильно развита Черная магия. Ты понимаешь, о чем я, Поттер? Ты должен не \"просто постараться\" ее контролировать — ты должен управлять этой силой, иначе…

Ибо царь – воплощение справедливости, но он не знает и половины того, чем занимаются его чиновники и что происходит в его государстве.



Если бы к моему горлу не подступили слезы, я бы, наверное, рассмеялась над жалкой простотой этого человека, над его ни с чем не сравнимым великодушием, над его верой страдальца в то, что существует какая-то высшая, несокрушимая сила, которая понимает и любит истину всякий раз, когда с ней, как в «Фиделио» Бетховена, столкнется; благородство духа рука об руку с неспособностью к анализу – что всегда и отличало трудовой народ. Я попыталась остановить атамана, но он покрывал подол моего вечернего платья влажными поцелуями.

— Я стану вторым Волдемортом, — закончил Гарри.



– Милостивая государыня, вы… вы должны написать письмо королеве Виктории, мы передадим его с поездом, и поезд помчит его далеко-далеко, до самого города Лондона. И в одно туманное утро лакей во фраке принесет наше письмо с незримым грузом надежды и веры честных людей самой Королеве-императрице, сидящей на подушках в Букингемском дворце, в то время, когда она будет постукивать золотой ложечкой по яйцу в золотой рюмочке. Она увидит ваш знакомый и милый почерк на конверте и радостно воскликнет: «Письмо! Письмо от моей почти невестки!» А потом…

— Не произноси при мне его имя! — взревел Снэйп, вскочив на ноги. — Сколько еще раз я тебе должен повторять?

К этому времени мои колени промокли от слез и поцелуев, и у меня не осталось сил все это терпеть. – Бедняжка ты мой, ну разве можно верить всему, что пишут в газетах! Я никогда не была помолвлена с принцем Уэльским! Неужели у него еще нет прекрасной и замечательной жены? Милый, да я даже близка с ним не была, а за ту близость, что он предлагал. Виндзорская вдова[99] ни за что не погладила бы его по голове, ни за что! Что за праздная глупость думать, будто бы великих мира сего хоть сколько-нибудь беспокоит несправедливость, от которой вы страдаете? Не они ли сами плетут гигантскую паутину несправедливости, оплетшую уже весь мир?



— Да что ж такое! — не выдержал Гарри. — Почему вы сейчас назвали его имя, почему директор его произносит, а мне нельзя? Я не боюсь его имени!

Сначала он мне не поверил; потом, когда мои доводы его убедили, разразился почти вагнеровской бурей ярости, горя и отчаяния. Он на чем свет стоит поносил этот мир, газеты, двуличность государей и свое собственное легковерие, и, должна сказать, я искренне ему посочувствовала; он начал крушить все, что было вокруг, пинком разломал козлы и стулья – такова была сила его разочарования. Вбежали его приближенные, но ничего не смогли сделать, чтобы усмирить его, и тогда я сказала: «Пошлите за Самсоном», и наш старый знакомый Самсон-Силач ухватил его и дал как следует по башке, после чего в наступившей тишине мы побрели к нашей хижине, в которой – таковы особенности человеческого сердца, готового прильнуть в экстремальных обстоятельствах к любому проявлению безопасности, – мы уже чувствовали себя как дома.



— Ах, ты и этого не знаешь, Поттер?! — удивлению Снэйпа не было предела. — Дамблдор, вы меня поражаете! Вы ему и этого не сказали?

«Подонки!» – проговорила Лиз, когда я ей все рассказала, но имела в виду не разбойников. Даже Полковник, как водится, пришел в замешательство, хотя он ни за что не взял бы на себя ответственность за наше плачевное положение, мыча что-то про покупателя, который сам во всем виноват, и о том, что дураки сами должны за все расплачиваться.



— А что, это снова как-то связано со мной? — попытался отгадать Гарри. — Я думал, что вас просто бесит, что его имя произносит не чистокровный маг и все.

Но… что сделает атаман разбойников, когда очнется? Направит ли свой гнев против нас? Захватывать его оружие нет смысла, потому что все разбойники вооружены до зубов и уже пристреляли на нас свои ружья. Да, попали мы в переделку!..



Принцесса ходит из угла в угол, лишенная самого дорогого, простерши перед собой бесполезные руки, мертвенно-бледная, как Леди Макбет, преследуемая призраками своих жертв. Миньона не отстает от нее ни на шаг, опасаясь, как бы она с собой что-нибудь не сделала. Клоуны уже вполне оправились и развлекают мальчишку-кострового карточными фокусами, забыв или простив ему эпизод с пуделем, но я предвижу бурю, когда у них кончатся сигареты. Полковник, возможно от непризнанной вины, настолько преодолел свое отвращение к водке, что скоро уже сидел пьяный, без перерыва распевая баритоном песни о «старом Кентукки». Те, кто еще хочет и может сформировать военный совет, сидят на деревянном настиле: ваша покорная слуга, Лиззи и… Силач.

— Поттер, я думал, что ты догадаешься! — воскликнул Снэйп, опускаясь в кресло. — Поттер, имя Темного Лорда — не просто имя — это магия. Каждый раз, когда ты произносишь его имя, он это чувствует, особенно, если ты говоришь это при том, на ком есть его метка.



Я начинаю понимать, что в лобных долях Самсона происходят кое-какие изменения. Глаза его, извечно полные ярко выраженной пустотой, потемнели, с каждым часом становясь все задумчивее, и, хотя его время вступить в дискуссию еще не настало, я возлагаю на него все большие надежды, если, конечно, нам суждено остаться в живых. Силач не принимает участия в разговоре, но живо все воспринимает и, как и мы, разрывается между искренним сочувствием к обманутым преступникам и тревогой за наше собственное положение.

— Тогда почему же вы называете его имя и не боитесь, что он это почувствует? — нагло спросил Гарри.

«Солнце ярко светит, – поет Полковник, – на мой дом в Кентукки».



— Потому, что ты еще не владеешь Окклюменцией в нужной степени, Поттер, чтобы не бояться оказаться под властью Темного Лорда, — резко ответил Снэйп. — Каждый раз, называя его имя при мне, ты впитываешь черную магию его имени, Поттер. Каждый раз, называя имя, когда рядом находится черная метка — ты отдаешь ему часть своей силы и даешь возможность довлеть на твой разум. Как ты думаешь, ему удалось в свое время одурманить стольких людей?

Когда он напивался, Сивилла, похоже, порывала с ним все отношения и устраивалась на медвежьих шкурах как можно дальше от кострового но мы решили, что неплохо было бы «спросить оракула», и Лиззи вытащила карты с буквами из кармана Полковника, даже не заметившего этого. Все что Сивилла могла сказать, было: «Ж-Д-И-Т-Е» а снаружи тем временем опять повалил снег, который привел кострового в движение, чему я была рада.



Потом до нас донесся шум: это разбойники топили в вине свою печаль. Удивительным образом напоминая бандитов из комических опер, они низкими баритонами в несколько голосов затянули жалобную песнь. От их тоскливого пения, которое становилось все фальшивее и фальшивее, хотелось повеситься.

— Они произносили его имя вслух? — сказал Гарри, и Снэйп теперь рассмеялся.



«Вот мы и оказались, – проговорила Лиз, – у черта на куличках с толпой чесоточных отморозков, наивно уверенных в том, что королева Англии пустит слезу, как только узнает об их страданиях. У тебя сломано крыло, и мы не можем улететь. И часы погибли. И не узнать, дошла ли последняя почта до дома или нет».

— Поттер, ты не перестаешь меня удивлять своей тупостью! — издевался Снэйп. — Нельзя же мыслить только в одном направлении, Поттер! Его имя подчинит тебя, если ты будешь его произносить вблизи того, кто связан с Лордом. Так что, будь любезен — называй его как угодно при мне, только не по имени!

Вот это уж самое последнее, что должно нас волновать: получили ли товарищи в Лондоне свежие новости с поля боя. Когда я сказала ей это, мы поссорились, впервые за все время! Наговорили друг другу грубостей. Потом, надувшись, забились в разные углы сарая, и рядом с безучастной заплаканной Принцессой, злящейся Миньоной, с Полковником, все более фальшиво распевающим содержимое песенника Стивена Фостера,[100] словно пытаясь заглушить доносящиеся снаружи стенания разбойников, словно при реках Вавилонских сидящих и плачущих, стенания, к которым добавлялось завывание волков и хриплый хохот, сопровождавший все более непристойные игры, в которые клоуны втягивали мальчишку-кострового, я начинаю в расстройстве думать, что в прошлой жизни совершила что-то действительно ужасное и потому угодила в такую неприятность.



И я невольно вздрагиваю от суеверной мысли, пусть детской и нелепой, но все равно… маленький кортик, всегда служивший мне оружием, и Сатурн, всегда пребывавший рядом, пропали, пропали навсегда.

— Да, сэр, простите, сэр, — замямлил Гарри.

Подозреваю, что у меня не только сломано крыло, но и разбито сердце.



— Отлично, с этим мы разобрались, — разрядил обстановку Дамблдор. — Так ты готов, Гарри? Северус прав — ты должен знать возможные последствия своей силы. Черная Магия будет расти в тебе быстрее, чем ты можешь себе представить — уже появились ее первые ласточки — \"Avada Kedavra\".

Еды нам не принесли – разбойники были слишком поглощены своими песнопениями. Но Лиззи, за действиями которой я искоса наблюдала, выпросила у мальчишки нож и принялась резать медвежьи шкуры, задумав, видимо, сотворить из них какую-то одежду, чтобы мы выдержали местный климат, и я только дивилась тому, что в ее хитроумной голове может родиться какой-то особый план. Однако я ни о чем ее не спрашивала, потому что мы не разговаривали.



Вскоре в дверь постучали, и чей-то незнакомый интеллигентный голос спросил: «Есть кто-нибудь?»

«Засов снаружи! – крикнула я. – Отпирайте и входите!»

— Дальше будет еще круче, Поттер, — заверил Снэйп. — Поэтому мы начнем с того, что ты будешь учиться контролировать себя, а потом уже твою силу. Иначе, как я уже сказал, мы похороним на кладбище Хогвартса половину Слизерина.

Так мы познакомились с беглым каторжникам.



— А что, в Хогвартсе есть кладбище? — удивился Гарри.



6

— Так не прочитал историю школы, в которой учишься, Поттер? — вскинулся Снэйп. — Попроси Гермиону Грейнджер тебе рассказать об этом. У тебя же есть карта Мародеров — ты не видел его там?



Раннее утро. Синее небо отбрасывает на снег синие пятна. Луна, словно поддразнивая, появляется и исчезает за шарфом из голубого газа. Все прозрачно. В чаще мелькает неуловимая фигура с легкой серебристой щетиной на челюсти, кажется переставшая воспринимать холод, поскольку, потеряв штаны, свои смешные подтяжки и парик, бредет, как ни в чем не бывало, полураздетая. В волосах фигуры среди каких-то корешков, колючек, веточек, грибов и мха запутались перья полярной совы, нырка, ворона… Этот человек выглядит так, словно он родился в лесу, словно он – детище леса.

— Наверное, я не обращал внимания, — пожал Гарри плечами.

Он путает звезды с птицами и щебечет с ними, будто никогда не знал другого языка. Возможно, тот ангел, что осеняет своим крылом малых птиц, несмотря на размеры этого человека, принял его под свою опеку? Во всяком случае, не считая исцарапанных голеней, он абсолютно цел, и крошки жизненного сора, шебуршащие в той самой коробке, что доселе хранила его разум, иногда, подобно узорам в калейдоскопе, выстраиваются в нежное пернатое создание, которое, вполне возможно, когда-то высидело его из яйца.



Его гребешок давно пропал, но он все равно кричит: «Ку-ка-ре-ку-у!»

— Уже поздно, Северус, Гарри должен идти. А мы с тобой обсудим остальные детали и без него, — сказал Дамблдор.

Уолсер, пустая сердцевина пустого горизонта, бьет крыльями среди заснеженных равнин. Он – создание еще чувствующее, но уже не разумное; он – сама чувствительность, но без грана разума, и только чувственным впечатлениям дано отныне воздействовать на него и приносить ему радость. Одушевленный, он прислушивается к ударам бубна.



Как странно для здешних мест! Как будто звуки самой земли пробиваются из-под снега или нависшего над ней неба. Гулкие, настойчивые удары, сначала приглушенные, потом звучащие все громче… пра-па-пра-па-та-та… та-та… бим-бам-бум. Тра-та-та-па-та-та… тра-та-та – дроби и риффы, не менее замысловатые, чем афро-карибские.

На самом деле он не понимает, что это бьют в бубен. Разве это не порождение его свихнувшихся мозгов, а? Он замирает на одной ноге, как аист, нюхает воздух, словно пытаясь уловить, откуда доносится этот молящий призыв, но при каждой остановке его мошонку схватывает морозом, и он с отрывистым криком устремляется вперед и на этот раз останавливается возле сброшенных оленьих рогов, которые торчат из снега, словно выброшенная на свалку вешалка для шляп.

— Спокойной ночи, директор, — сказал Гарри, поднимаясь из кресла, — спокойной ночи, Мастер Снэйп.

Когда Уолсер принюхался на этот раз, его ноздри расширились от пронзившей его струи чего-то удивительно вкусного и ароматного. С каждым шагом, приближающим его к восхитительному запаху, удары становились все громче и громче, а ритм – все необычнее, пока он не наткнулся среди деревьев на жаровню с горящими угольками, от которой поднимался дымок. Возле огня стояло живое создание, составленное из кожаной бахромы, ярких лохмотьев и позвякивающих металлических украшений. Создание держало в одной руке деревянную колотушку, било ею в бубен величиной с ведро, сделанный из растянутой на деревянном ободе ярко разукрашенной кожи, вроде тех, что ирландские музыканты называют «бодрам». Этот бубен разговаривал с глушью на своем собственном языке.



Увидев Уолсера, шаман ничуть не удивился, потому что довел себя ударами в бубен до экстаза и дух его пребывал в окружении рогатых предков, птиц с плавниками, рыб на ходулях и тому подобных призраков, среди которых Уолсер был совершенно заурядной фигурой. Уолсер присел у огня, наслаждаясь запахом дыма и восстанавливая в себе ощущение тепла. Наконец глаза у шамана выкатились из орбит, на губах выступила пена, и он, отбросив бубен, упал в снег.

Гарри решил, что ему пора прочесть историю Хогвартса, как давно советовала Гермиона. Так же, Гарри решил, что немедленно посмотрит на карте Мародеров, где находится кладбище на территории школы.

Уолсер поднял бубен, но оказалось, что он способен извлечь из него только несколько приглушенных рокочущих звуков. Он не знал, как заставить бубен говорить, и даже если бы это ему случайно удалось, все равно не понял бы его слов.

Время шло. Шаман громко вздохнул, поднялся, стряхнул снег со своей кожаной одежды и заметил, что Уолсер по-прежнему здесь. Путешествуя к духам, шаман был готов ко всему, он с радостью приветствовал Уолсера, приняв его за призрака, который немного задержался после того, как смолк вызвавший его бубен, но со временем тихо и незаметно исчезнет. Но, увидев, как Уолсер потер себе круговыми движениями живот, вспомнив чудесные события, однажды за этим последовавшие, шаман повел себя по-другому.

Глава 21. Раздвоение личности.

Он обратился к Уолсеру на каком-то финно-угорском диалекте, способном привести в замешательство не одно поколение лингвистов.

Гарри все же решил поехать в дом Сириуса на каникулы и позвать с собой друзей. Рон, Гермиона и Джинни только этого и ждали, как предполагал Дамблдор. Они с радостью согласились поехать к нему, учитывая, что родители Уизли практически не покидали этот дом, работая на Орден. Гарри так же отправил письмо близнецам, Биллу и Чарли. Для этого Гарри встал в день отъезда на каникулы раньше всех, чтобы написать письма и поручить отправить их Хедвигу — его сове, давно скучавшей без работы. Ребята собрали вещи заранее, и после завтрака уже собрались оправиться через замерзшее озеро до платформы в Хосгмиде, откуда отправлялся Хогвартс — Экспресс до Лондона. Друзья вытащили вещи на снег, запорошивший лестницу перед входными дверями школы, как их остановил знакомый голос.

– Путь… ты держать… откуда? Путь… ты держать… куда?



Уолсер хихикнул: он никуда не шел и разве что тер себе живот. Из мешочка, в котором шаман носил свои амулеты, появился граненый стакан для чая (заваренного из плиточного чая на жаровне для восстановления сил). Шаман стыдливо отвернулся, задрал свою юбку и помочился в стакан. Затем с улыбкой протянул стакан с дымящейся янтарной жидкостью своему нежданному гостю.

— Гарри, Гермиона!

– Жаль, что без сахара, – сказал Уолсер. – Да и без лимона.

Но его мучила жажда, и он выпил.



Глаза его завертелись в орбитах, из них посыпались искры, как от огненных шутих, что испугало даже шамана, привыкшего к действию мухоморов, профильтрованных через почки. У Уолсера немедленно начались галлюцинации, в которых птицы, ведьмы, матери и слоны смешались с образами и запахами рыбацкой пристани, лондонского театра «Альгамбра», Императорского цирка в Петербурге и многих других мест.

— Римус! — воскликнул Гарри, обнимая друга родителей. — Что ты здесь делаешь?

Вся его жизнь пронеслась перед ним насыщенными, но разрозненными фрагментами, и он не смог отыскать ни их начала, ни концы. Он что-то беспомощно проговорил на незнакомом шаману языке, что лишь возбудило его любопытство.



Шаман собрал свои пожитки и перекинул бубен через плечо. Вытряхнул угли из жаровни и затоптал их. Сложил жаровню. Теперь он был совершенно уверен, что Уолсер – кто бы он ни был – вовсе не плод его галлюцинаций, а, возможно, ученик шамана из другого племени, другого, как он отметил, физического типа, который заблудился в неудачном путешествии. Невысокий, но очень крепкий, шаман перекинул Уолсера через плечо и понес в деревню.

— А Дамблдор тебе не сказал? — спросил Люпин, пожимая руки друзьям юноши. — Вы поедете со мной и с ним на автобусе \"Ночной Рыцарь\" до дома.

Перевернутый вниз головой Уолсер без устали бормотал ругательства в вышитую спину шаманского ритуального плаща. Галлюциногенная моча запустила в его черепе заржавевший было мотор.



– О! – декламировал он в сторону надвигающегося сибирского рассвета. – Какое чудо природы человек!

— Мы поедем не на поезде? — удивился Рон.

7



Беглец отворил дверь, вошел, получил краюху поджаренного на костре хлеба и с радостью обнаружил, какая разношерстная компания оказалась в заложниках у разбойников. Он был образованным молодым человеком, нет, мальчишкой, потому что ему не исполнилось еще двадцати, да он и на них-то не выглядел – со свежим лицом и ясными глазами – энергичный херувимчик, который прекрасно говорил по-французски и сносно – по-английски. Он привнес какую-то свежую струю в наше угрюмое обиталище, ибо никогда не произносил слова «вчера». Он говорил только о «завтра», о сияющем утре мира, о любви и справедливости, когда человеческая душа, на протяжении всей истории жаждущая гармонии и совершенства, наконец-то их обретет. От грядущего столетия он ждал квинтэссенции всего самого доброго, что могло принести его идеальное «завтра».

— Дамблдор поедет с нами? — более настороженно спросил Гарри. — С чего вдруг такая излишняя забота?

Его сослали за попытку приблизить на один шаг Утопию посредством подрыва полицейского участка, и Лиз поначалу прониклась к нему уважением. Но после того как он смущенно признался, что ни взрыва, ни разрушений не произошло, потому что взрывчатка промокла, Лиз поцокала языком по поводу дилетантизма, недовольно нахмурилась и яростно набросилась и на его «душу», и на его «завтра».



— А ты не рад будешь поболтать со мной, Гарри? — непринужденным тоном спросил директор, появившись за спинами ребят.

– Прежде всего, молодой человек, о какой душе вы говорите? Покажите мне, где она в человеке находится, и тогда я, возможно, вам поверю. Уверяю вас. что никакое вскрытие никакой души не обнаружит. А можно ли сделать совершенным то. чего не существует? Поэтому прогну вас не упоминать в разговоре слово «душа». Во-вторых, как говорится: «Завтра никогда не наступает», и потому варенье детям всегда обещают завтра. Мы живем здесь и сейчас, в настоящем. Лелеять надежды на будущее означает строить их по догадкам, которые, к слову сказать, ровно ничего не значат. Мы должны довольствоваться тем, что есть здесь и сейчас. В-третьих, каким образом вы узнаете «совершенство», когда столкнетесь с ним? Определить совершенное будущее можно только по несовершенному настоящему, а настоящее, в котором мы, как ни крути, живем, всегда кому-то покажется несовершенным. Вот это настоящее время и кажется вполне совершенным для таких, как Великий князь, который хотел заполучить мою приемную дочь (она тоже здесь), чтобы пополнить свою коллекцию игрушек. Для бедных крестьян, своим трудом оплачивающих его сумасбродства, настоящее – сущий ад.



Если отбросить грамматическую метафору, то я соглашусь с вами, что настоящее, которое нам довелось разделить, в какой-то степени несовершенно. Но это печальное обстоятельство не имеет ничего общего с душой или, отбросив теологический подтекст, с «природой человека». Не то чтобы природа Великого князя велит ему быть сволочью, в это трудно поверить; но она и не в том, чтобы его работники были рабами. То, с чем мы сейчас сражаемся, мой мальчик, это длинные тени исторического прошедшего (вернемся ненадолго к грамматической аналогии), которые породили соответствующие учреждения, создающие в первую очередь человеческую природу в настоящем.

— Простите, сэр, — сказал Гарри, но старик не придал значения его предпоследней фразе.

Не нужно ковать человеческую «душу» на наковальне истории – чтобы изменилось человечество, необходимо изменить саму наковальню. Только тогда мы сможем увидеть если не «совершенство», то что-нибудь лучшее или, не питая ненужных иллюзий, хотя бы не худшее.

Она заметно оживилась, и Беглец получил гораздо больше, чем рассчитывал, остановившись в лагере разбойников, но до того, как они сцепились с Лиз на предмет самого эффективного способа облагородить человечество, я быстро вклинилась и спросила, что происходит снаружи.



Оказывается, разбойники настолько расстроились, что я не принцесса Уэльская и никогда ею не буду, что решили утопить свое горе в вине. Увы, это им не помогало. Чем больше они пили, тем больше плакали, словно все, что в них вошло, должно было и выйти. Если мы их как-то не успокоим, сказал нам Беглец, то не исключено, что они устроят небольшую перестрелку, и тогда – все, до свидания. Господи, прости! Finito.[101]

— Рад тебя видеть, Римус, — по-отечески обнял Люпина Дамблдор. — Вы готовы, ребята?

У него были и другие новости. Не так давно он столкнулся с группой женщин, продвигавшихся в глубь края, которые сбежали из расположенного неподалеку заведения для умалишенных преступниц, заперев там начальницу, чего, по их словам она вполне заслуживала. Эти женщины задумали основать в тайге женскую Утопию и попросили Беглеца об одной услуге: обеспечить их литром-другим спермы, которая замерзает при низкой температуре этой местности и которую они могли бы хранить, как в термосе, в ведерке для льда, которое они несли с собой, чтобы, начав оседлую жизнь, воспользоваться ею для оплодотворения, обеспечив, таким образом, выживание республики свободных женщин. Беглец обещал помочь, из чего я поняла, что он – настоящий джентльмен.



– А что они будут делать с младенцами-мальчиками? Скормят белым медведям? Или медведицам? – безапелляционно спросила Лиз, пребывавшая в язвительном настроении и, вероятно, представлявшая себя в Уайтчепле на заседании дискуссионного клуба имени Годвина и Уоллстоункрафт.[102] Я заставила ее замолчать. Упоминание о ведерке для льда возбудило мое любопытство.

Те кивнули в ответ, и группа волшебников пешком двинулась в сторону деревни Хогсмид. Как только они достигли ворот на границе территории Хогвартса, Люпин выбросил вперед правую руку с палочкой, голосуя. Из ниоткуда появился трехэтажный фиолетовый автобус, на подножке которого появился кондуктор Стэн Шанпайк и приготовился зачитывать приветственную речь по затертой бумажке, когда увидел перед собой столько знаменитых людей.

– Я спросил, откуда оно у них появилось, – сказал Беглец. – Они сказали, что из вагона-ресторана поезда, потерпевшего крушение на Сибирской железной дороге.



Услышав про слонов, безжизненные тела которых валялись вдоль железнодорожных путей, как опрокинутые автофургоны, Полковник не выдержал и, обгоняя слезы, принялся без остановки сморкаться в кучу шелковых американских флажков, запас которых у него оказался поистине неистощимым. Я расспросила Беглеца о выживших, и – о, радость! – оказалось, что под горой скатертей и салфеток женщины раскопали белокурого иностранца без единой царапины, но оставили его, заметив приближающихся спасателей, а к тому времени, как с ними повстречался Беглец, уже жалели, что лишились такого замечательного спермохранилища. Когда я это услышала, я чуть было не сошла с ума от радости и, забывшись, выкрикнула:

– Мой мальчик придет и спасет нас!

— Албус Дамблдор собственной персоной! — крикнул Стэн. — И Гарри Поттер! Нам сегодня дважды повезло, Эрн!

– Прямо уж, сентиментальная ты дурочка… Не уверена, что он в состоянии спасти самого себя, – сказала Лиззи. – Спасатели нравятся мне больше.



Выяснилось, однако, что Беглец скрывается как раз от этих спасателей, которые намерены «спасти» его назад на каторгу. Да и разбойникам лучше было бы немедленно сняться с места, потому что, когда появятся пожарные, врачи и полиция, им много за что придется держать ответ.

— Мы хотели бы пройти внутрь, Стэнли, — спокойно сказал директор, отдавая парню мелочь за проезд. — Нам до Лондона, я скажу, где остановить.

Полковник, впрочем, был вне себя от радости и уже сочинял в уме шикарные газетные заголовки – только бы добраться до ближайшего телеграфа! Он полагает, что его катастрофа рано или поздно окончится для него неплохими барышами. Его оптимизм не знает пределов, и его внезапный всплеск радости и энергии (Полковник издает боевые кличи индейцев и пускается в пляс) спускает меня с небес на землю, ибо, что бы ни случилось потом, в данный момент мы находимся в снежной глуши среди агрессивных, перепившихся, до зубов вооруженных разбойников, которых, для их же блага, необходимо убедить бросить нас и поскорее скрыться.



– Ребята, – обратилась Лиззи к клоунам. – Пора сбросить с себя апатию. Устройте-ка нашим хозяевам представление, встряхните их так, чтобы они прислушались к голосу разума. Заставьте их улыбаться, смеяться, и тогда мы сможем с ними поговорить. Верните их к жизни, мальчики…

После этого, Стэн уже не таращился на двух известных личностей, едущих в его автобусе. Путь до Лондона занял не больше тридцати — сорока минут, и вот они уже вышли в начале улицы, на которой стоял дом Сириуса. Дамблдор напряженно смотрел по сторонам, пока они шли до дома номер двенадцать по площади Гриммо. Ребята уже привыкли к тому, что дом появляется, только если Дамблдор назовет его адрес, или даст записку, где обозначено местонахождение. Сейчас директор назвал адрес очень тихо, и тут же между домами десять и четырнадцать стал появляться еще один дом.

Возможно, она использовала не совсем удачные слова, вызвав в их памяти номер с похоронами клоуна, который им уже никогда не исполнить. Поначалу идея показалась им сомнительной, потому что главного персонажа номера, Буффо, с ними не было, из одежды осталось рванье, из музыкальных инструментов – скрипка, бубен, треугольник – и все; клоуны были явно не в форме, хотя карточные фокусы и имели у мальчишки-кострового потрясающий успех.



– Пусть это будет, – предложила Лиззи, – реквием по Буффо.

Дамблдор открыл дверь, и ребята вошли с мороза в теплое помещение. Сегодня там горел свет — видимо, теперь его там никогда не выключали. Гарри вспомнил, как несколько месяцев назад он вошел сюда вместе с Тонкс, а сегодня ее уже нет в живых. Казалось, что Люпин подумал о том же, но он сказал это вслух.

Услышав ее слова, клоуны как-то странно, мрачно и печально переглянулись, и если бы этот взгляд удалось озвучить, он снова и снова отражался бы от них, как звуки одинокого органа в огромном соборе. Когда умолк последний отголосок этого взгляда, этой безмолвной вести, этого неведомого нам торжественного заявления, старый Грок поднял треугольник и стукнул по нему, а Грик вытащил из шляпы крохотную скрипку. Не скажу, что я возрадовалась, когда они затянули похоронный марш из «Саула»; мои волосы зашевелились от предчувствия грядущей неприятности, но отступать было уже поздно. Один рыжеволосый малый, чуть поколебавшись, схватил полено и огрел им карлика. Костровой покатился по полу от хохота. Я отворила дверь, и клоуны выбрались гуськом наружу.