– Все верно, – сказал Говард, чуть дольше помедлив с ответом, чем следовало, чтобы он прозвучал убедительно. Ему нравилось лицезреть себя на экране не меньше остальных. Возможно, Кейн не любил пленку, потому что его лицо единственное – в кадр не попало.

Когда Говард поднялся и начал одну из своих многословных речей, Харт прошептал что-то на ухо Солину.

– Кончай говорильню, – заявил Солин. – Мы хотим смотреть пленку.

– Ну... – растерянно выдохнул Говард.

На губах Бородина взорвался огромный розовый пузырь жевательной резинки.

– Включай телек. Твоя трепотня всем надоела, – добавил Солин. Харт рядом с ним одобрительно кивнул.

Майра увидела, что с лица Говарда совершенно сошла краска. Он постоянно опасался подобного бунта. Его терпели в роли вождя «Сионского братства», потому что оно было его детищем, и еще потому, что ни у кого из остальных членов не хватало мозгов или силы отнять у него лидерство. Харт втихую мечтал о захвате власти, но сегодня он в первый раз привлек на свою сторону союзника, вместе с которым открыто противопоставил себя Говарду.

– Я... Я счастлив, нам следует обсудить дальнейшие действия «братства», но, разумеется, мы можем обсудить их позже, если это общее желание...

– Сядь, Говард. – Солин шагнул к телевизору, чтобы вставить кассету в видеомагнитофон.

– Вернись на свое место, – негромко произнес Кейн. Он говорил спокойно, словно добродушный учитель со строптивым учеником, но в его тоне можно было безошибочно распознать угрозу. Солин развернулся, как ужаленный. Его и без того красная шея покраснела еще больше.

– Ты с кем это говоришь?

– Сядь и слушай своего вождя, – сказал Кейн. – Садись, когда тебе говорят.

У Винера вырвался нервный смешок. Бобби Льюис наблюдал за столкновением с открытым ртом.

Майре показалось, Солин сейчас лопнет от злости, забрызгав всех табачной слюной. С пылающим лицом он подошел к Кейну, который все также спокойно сидел, зажал ему ногами колени и пихнул в лицо свой необъятный таз.

– Смотри, в какую беду завел тебя твой поганый рот, сосун, – угрожающе прорычал он с грязной ухмылкой, не предвещавшей ничего хорошего.

– Друзья, не надо... – промямлил Говард. Его слова зависли в напряженной атмосфере.

– Он тебя сюда привел, и, похоже, ему придется тебя выручать. – Солин упер пах Кейну в лицо. – Что ты теперь скажешь, сосун? Не хочешь использовать свою поганую пасть по прямому назначению?

Резкий удар предплечья Кейна снизу вверх едва не оторвал Солина от пола и согнул его почти пополам. Со смертельно побледневшим лицом Солин отшатнулся, страшно хрипя и зажимая пах обеими руками. Кейн по-прежнему спокойно сидел в кресле. Солин медленно обвел взглядом товарищей, как бы ища поддержки или утешения. На его лице сквозь боль проступило выражение горькой обиды, словно Кейн его обманул, и он ждал, что кто-нибудь за него вступится. Но все в комнате потрясенно застыли, не в силах пошевельнуться. Его подстрекатель – Харт – был ошарашен не меньше остальных.

– Теперь сядь, – все так же негромко проговорил Кейн. – Мы и так уже потеряли из-за тебя достаточно времени.

Паралич, наконец, отпустил легкие Солина, и он прохрипел, упав на колени:

– Я с тобой не закончил, сука.

– Думаю, мы должны исключить его из наших рядов, – сказал Кейн, глядя на Говарда. – Он слишком глуп, чтобы когда-нибудь чему-нибудь научиться, и слишком злобен для дрессировки. Ты согласен?

Говард, казалось, не понял, чего от него хотят, и, как недавно Солин, обвел взглядом товарищей, словно ища ответ на их лицах.

Кейн стремительно поднялся и нанес Солину сильнейший удар ногой в грудь, от которого тот грохнулся спиной об пол, беззвучно ловя ртом воздух. Кейн схватил его за лодыжки и выволок в прихожую.

– Он вышел из игры, – сказал Кейн, вернувшись в гостиную и закрывая за собой дверь.

Члены «братства» сидели как громом пораженные. Только Бородин внезапно ожил, вскочил на ноги и башней навис над Кейном. Майра внутренне сжалась от страха за новенького. Хотя жестокость Кейна и на нее подействовала ошеломляюще, она невольно почувствована восхищение перед легкостью и решительностью, с какими он разделался с Солиным. Но с Бородиным ему, конечно, не справиться, подумала девушка.

– Мы не говорили, что хотим избавиться от него, – сказал Бородин.

– Так решил наш вождь, – парировал Кейн, казавшийся странно спокойным перед богатырской фигурой Бородина.

– Но мы этого не говорили, – повторил Бородин, выделив голосом «мы».

– Наша организация – не демократическая партия, – сказал Кейн. – Наш вождь отдает приказы, и мы их выполняем. Понятно?

– Я тебя не знаю, – прорычал Бородин, по меньшей мере на голову возвышаясь над Кейном.

– Ты только что познакомился со мной.

– Я тебя не знаю, – тупо настаивал Бородин.

– Сядь, – скомандовал Кейн тоном, которым разговаривал с Солиным.

Говард решил вмешаться и проговорил: «Я думаю...», но было предельно ясно, что всем наплевать, что он думает. Майра поморщилась от беспомощности брата. Огромный кулак Бородина сжался для удара ниже пояса. «С ним так просто не справишься, как с Солиным, – вновь подумала девушка. – Он раздавит Кейна». Майра не могла понять, радует ее эта перспектива или огорчает.

– Сядь на место, – раздельно проговорил Кейн. Внезапно в его руке что-то появилось. Он держал это что-то около своего бока, но так, чтобы Бородин мог это видеть. Майра присмотрелась; он сжимал шило для колки льда.

– Сядь, – повторил Кейн без злости и угрозы. Он не кажется опасным, отметила Майра, но его действия внушают страх.

Бородин послушно сел.

– Это верно, что ты меня не знаешь. Все вы меня не знаете, – заговорил Кейн. – Наш вождь только представил меня вам, поэтому я покажу вам кое-что. – Он опустил ладонь на пачку лежавшей на столе Майры писчей бумаги. – Как и все вы, я здесь, чтобы служить нашему вождю. Вместе мы под его руководством достигнем наших целей. Его цели – наши цели. Его желания – наши желания. Его нужды – наши нужды. Наш вождь знает, что у нас множество врагов. Наш народ всегда окружали и преследовали враги. Сегодня они не менее опасны и коварны, чем в прошлом. Однако сегодня мы знаем, как с ними бороться. Сегодня мы можем говорить с ними на единственном языке, который они понимают, – языке силы. Разумом нам не усмирить наших врагов, но мы можем заставить их бояться нас. Они боятся того, что не поддается их пониманию и контролю. Наше «братство» станет орудием, которое нагонит на них страху. Это потребует от нас всей нашей смелости, преданности и самоотверженности. Я хочу доказать вам, что обладаю необходимой смелостью и самоотверженностью.

Члены «братства» увлеченно слушали. Майра никогда раньше не видела их такими – почти разумными существами. Что на них больше подействовало, гадала она: речь Кейна или расправа над Солиным? И кто этот вождь, о котором он говорит с таким почтением? Неужели ее брат Говард?

Кейн раздвинул пошире большой и указательный пальцы, затем занес шило над лежавшей на бумаге рукой. Майра, испугавшись того, что он намеревается сделать, попыталась отвести глаза в сторону, но не смогла. Кейн магнетически притягивал ее взгляд. Он приставил острие шила к натянутой коже между большим и указательным пальцами и надавил на рукоятку. У всех присутствующих вырвался вздох ужаса. Майра вскрикнула, но ее никто не услышал. Острие прошло через кисть Кейна, пригвоздив ее к бумаге. Он не дернулся, не застонал, а продолжил нормальным голосом:

– Мы должны быть готовы к страданиям. – Кровь сочилась на белые листы. – Мы должны делать то, что должно быть сделано.

Его тело напряглось почти до судорог, лицо перекосилось, но он смотрел на слушателей, а не на металл, пронзивший его руку. Кейн стоял, дрожа всем телом, и пылающим взором заставлял всех смотреть себе в глаза, а не на его руку. Нервы Майры не выдерживали ужасного зрелища, но она не могла отвести от него глаз.

Наконец Кейн извлек шило, вытаскивая его столь же медленно, как втыкал. При этом выражение его лица не менялось. Он что-то говорил, но Майра несколько секунд не могла разобрать ни слова.

Остальные слушали с открытыми ртами, но Майра не сомневалась, что их загипнотизировал поступок Кейна, а не его речь. Он поднял раненую руку ладонью вверх, как человек, дающий клятву. Кровь потекла по запястью в рукав рубашки.

– Ради торжества нашего вождя и во имя нашего дела, – провозгласил он, и Майра осознала, что он несколько раз повторил эту фразу: – Во имя нашего дела и ради торжества нашего вождя.

Кейн шагнул к Говарду, слушавшему его выступление с тем же благоговейным восторгом, что и остальные.

– Наш вождь. – Он жестом попросил Говарда встать.

– Ради торжества нашего дела и нашего вождя. – Кейн занес окровавленную руку над головой Говарда, словно благословляя его.

– Ради нашего вождя, – повторил он, на этот раз как команду.

Харт отозвался первым.

– Ради нашего вождя.

Другие неуверенно подхватили.

– Ради нашего вождя, – повторил Кейн, все еще осеняя окровавленной рукой голову Говарда. Его глаза провалились в глазницах от боли, что придало им оттенок безумия. «Да он просто самозваный Иоанн Креститель, полубезумный в исступленном восторге от своей миссии провозглашать скорое пришествие Христа»! – ударило Майру.

– Ради торжества нашего дела, – снова провозгласил Кейн, продолжая тянуть литанию гротескового крещения.

– Ради торжества нашего дела, – повторили все остальные теперь уже в унисон.

– Ради нашего вождя, – бросил призыв Кейн.

– Ради нашего вождя! – дружно подхватили остальные, стремясь заслужить его похвалу.

Говард походил на человека, пробудившегося ото сна, в котором он получил все, что желало его сердце, но, очнувшись, он забыл, чего же именно добивался, «Вспоминай, вспоминай», – подумалось Майре.

Наконец, Говард пришел в себя настолько, чтобы надеть маску, приличествующую его положению. Теперь он смотрелся сильным и решительным и, казалось, на самом деле считал, что все сказанное относится к нему.

И тут Майра впервые серьезно испугалась за судьбу брата и его клоунов. У них наконец появился настоящий лидер, и это, определенно, был не Говард.

Кейн отвернулся от слушателей и шагнул к двери в комнату Майры. Обернув кровоточащую руку прихваченной со стола салфеткой, он еще на шаг приблизился к комнате девушки. Их взгляды встретились, и Кейн подмигнул ей, стоя спиной к остальным.

Майра была ошарашена. Так он знал, что она подглядывает? Неужели все это было только игрой? Если да, то ради чего или кого он устроил весь этот спектакль? Для нее или Говарда? Или ради собственной выгоды?

Кейн вернулся к остальным и сел рядом с Говардом.

– Полагаю, ты хочешь обсудить наши дальнейшие цели, – сказал он. Говард согласно кивнул, и все наклонились поближе к нему, чтобы не пропустить ни слова.

10

Эдгар Аллен Маккиннон сидел, подавшись вперед, и улыбался на этот раз настоящей, искренней улыбкой, а не суррогатом, призванным скрыть боль в спине. Он искренне любил Беккера, наслаждался разговором с ним и часто думал, что у них много общего. Молодой агент, напоминавший ему самого себя в молодости, был выкован из того сорта стали, из которого сделаны немногие, и чему остальные могут только завидовать. Беккер не нуждался в рекламе, он был подлинным шедевром, если держаться аналогии со сталью. Люди типа Хэтчера – очень полезные, самоотверженные и трудолюбивые – всю жизнь следуют установленным правилам и поэтому разгребают рутину: в этом их предназначение. Они заслуживают доверия, проявляют скрупулезность, не пропуская ни единой детали, но в широком смысле не понимают, для чего делают то или иное. Их разум не способен охватить дело целиком. Для этого требуется искра гениальности. У Беккера такая искра имелась. Между Хэтчером и Беккером та же разница, размышлял Маккиннон, что между человеком, ловящим рыбу сетью, и рыболовом, который пользуется линем и самодельной наживкой: они оба добиваются успеха, но только один из них разбирается в повадках добычи.

Беккер попросил его о частной беседе без участия Хэтчера, поэтому Маккиннон предположил, что разговор пойдет именно о нем. Но еще по тону приветствия он понял, что Беккера беспокоит что-то другое, более важное для него, чем бюрократические склоки.

– Я хочу отстраниться от расследования, – заявил Беккер после короткого обмена шутками.

От неожиданности Маккиннон выпрямился. Встреча, кажется, обещала быть не столь приятной, как ему рисовалось в воображении.

– Давай, выкладывай все до конца, – потребовал он.

Беккер покачал головой.

– Мне не хотелось бы этого касаться. Это глубоко личное.

– Что с тобой, Джон? Тебя достал Хэтчер?

– Хэтчер тут ни при чем. Если необходимо, я могу терпеть его общество.

– Тогда в чем дело?

– Я откомандирован к вам только временно, на добровольных началах, и, если надо, могу уйти без объяснения причин.

– Ты прав, но говори это кому угодно, только не мне. Рассказывай, что у тебя стряслось.

Беккер помолчал, раздумывая, стоит ли отвечать, потом спросил:

– Тебе приходилось убивать?

– Да, – подтвердил Маккиннон. В разговоре с другим он добавил бы привычную присказку, что это была необходимая самооборона, но перед Беккером ему не требовалось формальное оправдание.

– Скольких ты убил?

– Четверых.

Беккер вновь замолчал.

Маккиннон ждал, глядя на него. Беккер смотрел в пол, словно ожидал найти на ковре ответ на свой невысказанный вопрос.

– И что ты при этом чувствовал?

Маккиннону много раз задавали этот вопрос, обычно третьим-четвертым по счету на вечеринках или во время лекций. И у него имелся готовый, хорошо отрепетированный ответ, исполненный ужаса и отвращения к самому факту убийства, со ссылкой на то, что он исполнял свой долг. Великолепный ответ, удовлетворявший большинство спрашивавших, поскольку он вписывался в рамки их ожиданий. Однако Маккиннон понимал, что Беккеру он не подойдет, поэтому осторожно сказал:

– Каждый раз по-разному.

Беккер понимающе кивнул.

– А в четвертый раз? Что ты чувствован тогда? – спросил он.

– Что мне пришло время сменить род деятельности, – ответил Маккиннон.

– Это слишком просто.

– Ладно, вот тебе развернутый ответ. Я чувствовал, что у меня это слишком хорошо получается. Очень умело и эффективно. И еще я чувствовал, что это беспокоит меня меньше, чем следовало бы.

– И больше ничего?

Маккиннон какое-то время изучал лицо Беккера. Сначала ему показалось, он понял, чего от него добивается Беккер, теперь он уже не был в этом уверен.

– Еще у меня было ощущение, что мокрая работа просто липнет ко мне, – откровенно признался он.

– Липнет? – переспросил Беккер.

Маккиннон кивнул.

Беккер опять затих, затем спросил:

– А не было такого, чтобы тебя к ней тянуло?

– Нет, – удивленно ответил Маккиннон, – такого не было.

Беккер был заметно разочарован.

– Так вот что тебя гнетет, Джон, – догадался Маккиннон. – Что тебя, как ты думаешь, тянет... Джон, я хорошо знаком с твоим личным делом. Это все чушь. В каждом случае тебе давалось задание, которое ты обязан был выполнить. В каждом деле тебя назначали другие люди. Ты же не мог знать загодя, чем все это обернется.

– Но я мог быть причиной таких оборотов.

– Но каждый случай признан самообороной. Ты же никого не ставил к стенке и не расстреливал, ты защищал свою жизнь. Единственное, чему ты был «причиной», так это тому, что не позволил своим противникам укокошить себя.

– Все можно было сделать по-другому.

– Не смеши меня, Джон, я же тебя знаю. Если бы все можно было сделать по-другому, ты бы так и поступил. Зачем тебе было специально убивать?

– Зачем? – пожал плечами Беккер. – Спроси что-нибудь полегче.

– До тебя дошли слухи, которые ходят по Бюро?

– Какие слухи? – спросил Беккер, и Маккиннон мгновенно понял, что сболтнул лишнее. – Что обо мне говорят? Что я сам вызван необходимость в тех убийствах?

– Это лишь злобные сплетни. Люди просто завидуют твоим успехам. Мало ли что говорят за твоей спиной? Тебя это не должно волновать.

– Народная мудрость всегда содержит изрядную долю истины, – заметил Беккер с усмешкой. – Слухи есть, а дыма без огня не бывает.

– Джон, относись ко всему проще. Ты принимаешь свои задания слишком близко к сердцу. Именно поэтому ты так хорош в деле, но это просто работа. Вернее, издержки нашей работы, а не призвание к убийству.

– Так все и начинается. По первости это были просто издержки работы, и я вовсе не предполагал, что мне это даже будет нравиться.

– Это приобретенный вкус.

– Все верно, – произнес Беккер, растягивая слова. – Тонко подмечено, в этом есть свой вкус. И я его приобрел, лучше и не скажешь.

– Джон, останься в деле. Ты мне нужен. Я же вижу, ты уже вцепился в него зубами.

– Я беспокоюсь не о своих зубах.

Маккиннон тяжело вздохнул.

– Что тебя беспокоит? Говори прямо, я помогу, если смогу. Но если у тебя обычная депрессия, то ты обратился не по адресу. Не имею понятия, что надо делать в таких случаях, что тебе посоветовать и какие вопросы надо задавать.

– Ты не задал мне самого главного вопроса, – сказал Беккер.

– Какого же?

– Того же, что я задал тебе – что ты чувствовал, убив в четвертый раз?

– Ладно, спрашиваю. Что ты почувствовал, убив в четвертый раз, Джон?

Беккер покачал головой, уклоняясь от ответа.

– Я просто пошутил.

– Нет уж, скажи, что ты тогда почувствовал. Хотя бы из соображений справедливости, я же тебе ответил. Так что ты почувствовал?

Лицо Беккера напряглось, и он резко отвернулся.

– Что-то ужасное? Но не может же быть, чтобы это тебе нравилось? Джон, тебе это не понравилось, правда?

Беккер снова повернулся и посмотрел Маккиннону прямо в глаза. Несмотря на весь свой опыт, Маккиннон ощутил одновременно ужас и жалость в такой полноте, какую ему редко доводилось испытывать.

Не выдержав напряжения, оба отвели глаза. Маккиннону казалось, будто он заглянул прямо в истерзанную душу Беккера – жуткое зрелище, которое ему бы не хотелось увидеть еще раз.

– У нас есть люди, с которыми ты можешь поговорить, если тебе это необходимо, – сказал он. – Некоторые из них отличные профессионалы.

– Психоаналитики?

– Советники для оказания психологической помощи в случаях, подобных твоему. Я слышал немало хороших отзывов об одном из них по фамилии Голд.

– Я не доверяю психоаналитикам.

– Почему?

– Потому что ни разу не слышал, чтобы их работа приносила результат, а ты?

– Я в этом не разбираюсь, Джон. Но некоторые рекомендуют обращаться к ним.

– К ним рекомендуют обращаться те, кто провалялся на их кушетках пяток лет. Таким необходимо одобрение психоаналитика, даже чтобы шнурки завязать.

– Наши советники не станут с тобой долго возиться. Выслушают, что-нибудь посоветуют и отправят обратно – работать. Особенно у них хорош Голд, насколько я слышал.

– Я подумаю.

– Не помешает, если ты, по меньшей мере, встретишься с ним. Посмотришь, как он тебе покажется, и тогда решишь, что делать.

– Не обещаю, но все может быть.

– Джон, тебе нужно перед кем-то выговориться.

– Я найду себе слушателя.

– Но это не должен быть первый встречный.

Беккер рассмеялся.

– Разумеется, я не стану раскрывать душу перед первым встречным. Мне надо найти такого, кто, черт возьми, поймет меня, а таких наберется – по пальцам пересчитать.

Он поднялся, заканчивая разговор.

– Мне нужно, чтобы ты остался в деле, – сказал Маккиннон. – Ты можешь довести его до конца.

Рука Беккера задержалась на дверной ручке.

– Уверен, ты можешь поймать этого сукиного сына, – добавил Маккиннон.

– Я тоже в этом уверен, – эхом откликнулся Беккер. – Это-то и пугает меня больше всего.

– Не бросай это дело, прошу тебя.

– А что, у меня, пожалуй, есть резон остаться, – задумчиво сказал Беккер. – Поймав его, я найду себе подходящего собеседника, чтобы поговорить о моих проблемах. Он один из тех немногих, кто способен меня понять.

– Так ты останешься? Джон, кто бы он ни был, он последний мерзавец, и ты можешь его поймать.

Беккер все медлил уходить.

– Меня не волнует его поимка, меня волнует, что я могу от него заразиться.

– Не понимаю, о чем ты говоришь, но он – хладнокровный убийца. В монреальском аэропорту он убил двоих, чуть не прикончил третьего, потом ради паспорта убил четвертого, и это все, видимо, еще до того, как он приступил к выполнению своего основного задания...

– Почему именно я нужен тебе для этого дела? – спросил Беккер. – Что во мне такого особенного, ведь у тебя под рукой целая армия других агентов?

– Их я тоже привлеку к расследованию, – сказал Маккиннон. – Или это сделаешь ты. Они достаточно квалифицированы, но они – исполнители, их необходимо направлять, а у тебя особый дар.

– Какой еще особый дар?

– У тебя особый талант к этой работе – дар сопереживания.

– Сопереживания, – ровным голосом повторил Беккер.

– Называй это как хочешь, но со стороны кажется, что ты можешь предвидеть, на что способны люди определенного сорта. Как это у тебя получается, я не знаю. Возможно, Джон, у тебя действительно дар предвидения, а насколько мне известно, это большая редкость. Ты словно можешь читать мысли таких людей.

Беккер криво усмехнулся.

– А что, если я начитаюсь их до обалдения и сам стану думать, как они?

Маккиннон предпочел пропустить его вопрос мимо ушей.

– Джон, даже при всех своих недостатках ты на стороне добра. Ты нам нужен. Ты сделаешь чертовски хорошее дело, если уберешь этого типа с улиц.

– Я подумаю, – пообещал Беккер.

– Что случилось в Детройте? – спросил Маккиннон. Беккер опустил взгляд на свою руку, сжимавшую дверную ручку, и секунду изучал расположение вен.

– Я все изложил в рапорте.

– Предельно сухо и конкретно. Что случилось?

– Я навестил отца Роджера Бахуда.

– Ну и?

– Отец часто бил Бахуда, и в один прекрасный день молодой Бахуд воткнул конец вешалки ему в ухо, превратив в растение.

– Ты виделся со стариком?

– Я провел с ним около часа.

– Что он тебе сказал?

– Он не может говорить, – объяснил Беккер, – тем не менее, мы прекрасно пообщались. Это было нечто вроде сентиментального экскурса в прошлое.

Наступила тишина. После паузы Маккиннон повторил:

– Останься в деле, Джон. Если хочешь поговорить с Голдом, я дам тебе направление к нему. Не хочешь, не ходи. Оставляю это на твое усмотрение, но прошу, останься в деле.

– Я дам тебе знать.

– Не бросай это дело, Джон, – сказал Маккиннон в спину Беккеру.

Когда Беккер вышел, Маккиннон придвинул к себе блокнот и написал на чистой странице «Беккер». Затем после краткого раздумья добавил рядом «Голд». Через мгновение он зачеркнул слово «Голд» и какое-то время смотрел на фамилию Беккера.

Потянувшись, он с некоторым изумлением осознал, что в течение последних нескольких минут совсем не чувствовал боли. Затем он вырвал из блокнота листок с фамилией Беккера и, смяв, выбросил его в мусорную корзину.

Теперь, когда все было сказано и сделано, Маккиннону пришлось признаться себе, что он никудышный психоаналитик и отец-исповедник. И даже, может быть, никудышный друг, но зато превосходно умеет добиваться того, что ему нужно.

* * *

Наступила ночь. Свет в комнатах Говарда и Кейна наконец-то погас, квартиру освещали только огни города внизу, в остальном она была погружена во мрак, и Майра, наконец, могла покинуть свою комнату. В такие минуты она чувствовала себя оборотнем, вылезающим из своей пещеры на зов полной луны и преображающимся в уродливую шутку жестокой природы. В фильмах ужасов оборотни – это всегда люди, ставшие чудовищами не по доброй воле, которые стремятся противостоять своим кошмарным метаморфозам и горят желанием получить серебряную пулю – единственное средство, способное избавить их от безраздельной власти луны. Вампиры, казалось, обожали свое призвание, и никто никогда не сожалел об их гибели, тогда как у Майры оборотни вызывали симпатию.

Она не встречалась с Кейном со времени их знакомства два дня назад. Майра выходила поесть только в тихие, ночные часы. Если бы только она могла возникнуть прямо перед ним, мечтала девушка, с хорошо спрятанными под одеждой недоразвитыми членами, словно актриса после поднятия занавеса, она бы постаралась общаться с ним подольше. Он бы отвечал на ее улыбки и шутки – он интеллигентен. Она бы нравилась ему, пока оставалась неподвижной. Правда, чтобы уйти, ей тоже понадобился бы занавес. О, если бы она могла стать на пару часов королевой, пылкой королевой Елизаветой – молодой, а не современной матроной, – с нарисованным, фарфоровым личиком и рыжими волосами, она дала бы Кейну аудиенцию, пофлиртовала бы с ним в величественной королевской манере, посмеялась бы вместе с ним, подразнила бы его недосягаемой славой, тянущейся за шлейфом ее горностаевой мантии, а затем милостиво отпустила бы, чтобы получить возможность слезть с трона и никем не видимой дохромать до спальни.

Пока эти фантазии могли осуществиться только в ее воображении, Майра оставалась в своей комнате. Она, конечно, видела Кейна и следила за каждым его движением, когда он появлялся около ее двери, но Кейн редко смотрел в ее направлении после вчерашнего поразительного эпизода с подмигиванием. Майра больше не была уверена, что это ей не померещилось. Ее воображение вполне могло разыграться при виде его руки, проткнутой шилом для колки льда, думала девушка. Кейн больше ничем не выдал, что знает о том, что она наблюдает за происходящим в гостиной, но о Майре он помнил. Она слышала, как он спрашивал Говарда, выходит ли сестра когда-нибудь из своей комнаты. И еще, когда они вечером смотрели телевизор, Кейн поинтересовался у Говарда, не следует ли им попросить Майру присоединиться к компании.

Говарда ужаснуло это предложение, и он промямлил что-то о том, что сестра любит уединение. Брат любит ее, понимала Майра, и не желает делить с другими.

Майра намазала паштетом хлеб, порезала салат (зачем ей следить за весом? для кого сохранять фигуру?) и стоя поела, прислонившись к кухонному столу. Макароны с соусом почти обжигали рот. Было темно, мужчины спали, но девушка боялась, что Кейн может снова появиться в гостиной: она слишком мало знакома с ним, чтобы досконально знать его привычки. Прихватив в качестве десерта яблоко, Майра поковыляла обратно в свою комнату, напоминая самой себе диснеевскую ведьму, подарившую Белоснежке отравленный плод. Правда, ведьмы всегда горбатые, а она – нет: спина у нее прямая и гладкая. Отражение в зеркале показывало Майре прямую линию позвонков, но при ходьбе ей приходилось кособочиться из-за короткой ноги, и девушка ощущала себя горбуньей.

Едва она оказалась у себя, как послышался звук открываемой двери, и в гостиную вышел Кейн – в полотенце, обернутом вокруг бедер. Майра ясно рассмотрела его, пока он шел к окну, желая взглянуть на ночной город. «Боже мой, до чего он красив»! – пронеслось у нее в голове. Длинный торс Кейна покрывали волосы, тянувшиеся от линии горла по мощной, широкой груди и уходившие сужающейся полоской под полотенце. Волосы росли также на его икрах, бугрящихся мускулами, словно он стоял на носочках. «Какой он сильный и мужественный с виду, – подумала Майра, – гораздо красивее плоскогрудых самцов из журнальчиков Говарда». Кейн был настоящим, в буквальном смысле этого слова, мужчиной – из плоти и крови, и находился на расстоянии всего протянутой руки... Он походил на медведя, такого красивого-красивого медвежонка...

Майра постаралась успокоить дыхание, чтобы он ее не услышал. Девушке казалось, что ее дыхание слышно всему дому. Кейн наклонился к объективу телескопа, и полотенце свалилось на пол.

«Боже! – мысленно ахнула Майра. – Как он огромен! И прекрасен. Господи, до чего же он прекрасен! И это в спокойном состоянии? Господи, да такую красоту стыдно прятать под одеждой»! Она впервые в жизни видела наяву мужскую плоть.

Кейн забавлялся с телескопом, но Майра едва осознавала, что он делает. Ей только хотелось, чтобы он вечно стоял около окна – обнаженный и не знающий стыда, как Адам.

Но телескоп быстро надоел Кейну. Слишком быстро, по мнению Майры. Он потянулся, затем, уперев ладони в поясницу, прогнул спину, выставив таз в направлении Майры. «Боже!» – мысленно простонала она. Кейн, не наклоняясь, поднял полотенце пальцами ноги, перехватил его рукой, и направился к себе в комнату. Мускулы на его ягодицах играли при каждом шаге.

«Господи, как бы удержать его, – думала Майра. – Может, сказать, что я могу показать ему интересные виды в телескоп? Или предложить чашку горячего молока от бессонницы? Или просто сорвать с себя ночную рубашку и разлечься перед ним на полу?»

В конце концов она плюхнулась на кровать, но возбуждение не давало девушке заснуть. Она знала, что займется мастурбацией, но даже после этого все равно не сможет заснуть. Он здесь, в ее квартире, проносились в голове Майры лихорадочные мысли. Сильный и дикий мужчина, который так ее возбуждает. Здесь, на расстоянии вытянутой руки, в нескольких секундах ходьбы через гостиную, за дверью, в кровати ее матери. Она может преодолеть эту дистанцию меньше, чем за минуту. Может, но не станет этого делать.

Интересно, выйдет ли он завтра ночью взглянуть на город? Пусть завтра ему снова не удастся заснуть, молилась Майра, тогда у нее тоже случится бессонница.

11

Пока Хэтчер излагал данные, добытые на имевшихся в списке подозреваемых, Беккер ел. Он выдвинул условие, чтобы они встретились в кафетерии, а не в кабинете Хэтчера, по трем причинам: во-первых, в кабинете Хэтчера он немедленно оказывался в подчиненном положении; во-вторых, ему не хотелось иметь перед глазами исключительно Хэтчера и похвальные грамоты, развешанные на стенах его кабинета; и в-третьих и последних, он выбрал местом встречи кафетерий, поскольку знал, что это вызовет у Хэтчера раздражение.

– Я слушаю, слушаю, – сказал Беккер, провожая взглядом новых посетителей.

– Что-то непохоже, – проворчал Хэтчер.

– Я, да будет тебе известно, слушаю ушами, а не глазами.

– Ну, хоть это у тебя, как у людей, – фыркнул Хэтчер.

– Ты говорил, что один из пятнадцати подозреваемых умер, – сказал Беккер. Он откусил от сэндвича, глядя при этом на Хэтчера, затем его взгляд снова уплыл в сторону.

Хэтчер сверился со списком.

– Да, он умер от сердечного приступа у себя дома на следующий день после посещения паспортной службы. Один арестован и помещен в городскую тюрьму Монреаля за то, что пырнул кого-то ножом во время пьяной драки в баре.

– Это не наш мальчик, – сказал Беккер.

– Откуда ты знаешь?

– Человек, которого мы ищем, не настолько глуп, чтобы ввязываться в пьяные драки. Иначе никто не платил бы ему по два миллиона долларов. Что еще?

– Шестеро сейчас находятся за границей. Один в Англии, один в Австралии, остальные – в различных европейских странах. Мы проверили всех шестерых. Все они путешествуют со своими паспортами.

– Значит, остается семеро.

Хэтчер дернулся.

– Я тоже умею считать.

– Так это же здорово, Хэтчер. Видишь, как много у нас с тобой общего: мы оба слушаем ушами и умеем отнять восемь от пятнадцати. Но не стоит обольщаться этим поверхностным сходством. Оно еще не повод для сближения.

– Я лично буду только счастлив сохранить с тобой чисто деловые отношения, – буркнул Хэтчер.

– Вот и отлично. Что об оставшихся семи?

– Мы сумели установить местонахождение и побеседовать с тремя из них. Один бывший поджигатель, второй – офицер канадской армии, ударивший подчиненного. Третий двадцать лет назад убил свою жену и всего пять, как вышел из заключения.

– Вычеркни всех троих.

– Почему? Все они склонны к насилию. С какой стати их вычеркивать из списка подозреваемых?

– А с той, что ты их нашел. Наш мальчик не стал бы убивать ради паспорта, чтобы потом пассивно дожидаться, пока ему начнут задавать вопросы. Так его можно было бы раскрыть в два счета. Он окажется одним из исчезнувших. Расскажи мне о них.

– Это четверо, чье местонахождение в данный момент неизвестно. Лестер Гэннон разыскивается в течение шести лет за разбой, вооруженный разбой, разбой с попыткой убийства и так далее. У него список прошлых арестов длиной с твою руку. Последние шесть лет успешно скрывается от правосудия. Мне он импонирует, как возможный кандидат.

– Дальше. – Мимо столика прошла женщина лет сорока. Беккер проводил ее одобрительным взглядом.

– Рикард Финкбайнер. Родился в Германии, постоянно проживал в Канаде с 1984 года. Политической деятельностью не занимался, не арестовывался и к суду не привлекался. Его отпечатки попали в картотеку, когда он регистрировался для получения вида на жительство. Неизвестно местонахождение в течение последних двух лет.

– Где он жил в Германии?

– В Бонне, но родился в Лейпциге в Восточной Германии.

– Этот тебе тоже импонирует?

– Он родом из Восточной Германии. Пересек границу Западной Германии, когда ему было двадцать три – достаточный возраст, чтобы ему успели внушить определенную идеологию и соответственно обучить. Он тихо просидел два года в ФРГ, переехал в Канаду, затаился еще на пять лет, показав, что он безвреден и достоин доверия, затем бесследно исчез. Да, он тоже подходит на роль вероятного кандидата.

– Дальше.

– Мойша Пинтер. Израильтянин, проживает в США по студенческой визе. Аспирант механико-инженерного факультета Рочестерского Технологического института. В документации паспортной службы нет упоминания, что он там был, хотя его отпечатки там нашлись. Его никто не видел уже больше недели.

– Он мог зайти туда с приятелем.

– Ему тридцать три года. Поздновато для учебы в аспирантуре.

– Может, он долго раскачивался.

– Он не появлялся на людях со времени убийства Кармайкла.

– Вероятно, закатился куда-нибудь с подружкой и развлекается вовсю.

– Целую неделю?

Беккер рассмеялся.

– Ну да, целую неделю. Тебе этого не понять, Хэтчер. Он, судя по всему, тоже тебе нравится, не так ли?

– Он израильтянин, а одно это уже утраивает шансы, что он может оказаться иностранным агентом. В этой стране люди из Моссада ходят толпами. Здесь израильских агентов больше, чем любых других, особенно, в сфере технологий. Шансы, что он агент, весьма велики, даже по предварительным данным. Заодно он может оказаться и террористом. Почему бы и нет? У израильтян больше, чем достаточно крови на руках. Конечно, они убивают более или менее избирательно, тут я с тобой соглашусь, но от этого их жертвы живее не становятся. Чтобы быть террористом не обязательно угонять самолеты. Чем он тебе не подходит?

– Деньги пришли из Ливии.

– Израильтяне вполне способны это устроить.

– Способны-то способны, но обычно они так не поступают. В большинстве случаев они пользуются швейцарскими банками. Или лондонскими. Или нью-йоркскими. Амстердамскими. Но чтобы они воспользовались банком в Триполи? Я про такое не слышал.

– Всегда что-то случается в первый раз, – возразил Хэтчер, – Коли на то пошло, давай посмотрим на это с другой стороны. Может быть, банк в Триполи использовали специально, потому, что деньги арабские. Если бы я был арабским террористом и имел возможность выдавать себя за израильтянина, я бы так и сделал. Что может быть лучше? Ты можешь придумать более эффективное прикрытие?

– Да. Полная невидимость.

– Великолепно. И как этого достичь?

– Исчезнуть из поля зрения семнадцать лет назад и больше не показываться на горизонте, как это сделал Роджер Бахуд.

– Так поступают многие. Исчезнуть дело нехитрое, для этого достаточно просто умереть. Откуда тебе известно, что твоего Бахуда не закопали где-нибудь давным-давно?

Беккер тяжело вздохнул.

Хэтчер, ты не забыл, с чего мы начали? Бахуд оставил свои отпечатки в Монреале. Вот откуда мне известно, что он жив. И еще, ты много знаешь убийц, которые убивают, вводя жертве посторонний предмет в ушной проход?

Хэтчер проследил за взглядом Беккера и повернулся посмотреть, что его так заинтересовало. В кафетерий только что вошла Карен Крист. Заметив, что мужчины смотрят на нее, она приветливо кивнула.

– Я слышал о подобных случаях, – сказал Хэтчер. – Это, конечно, необычный способ убийства, но я слышал о таком.

– Ты прав в одном: это необычный способ убийства, – сказал Беккер. Он посмотрел на Хэтчера, затем снова на Карен, подошедшую к стойкам с закусками. – Крайне необычный. Так Бахуд в юности разделался со своим отцом. Так был убит Кармайкл.

– Со своим отцом?

– С него он начал. Парнишка был, что и говорить, не по годам развитой. Так погиб Вилли Хольцер.

– Как сюда вписывается Вилли Хольцер?

– Не знаю. Знаю только, что это очень редкий способ убийства, и что Бахуд его использовал.

– Однажды. Семнадцать лет назад.

– А у нас имеются две жертвы, убитые этим способом с разрывом в месяц.

– Две из нескольких сотен тысяч, что погибли во всем мире за последние несколько месяцев. Не вижу связи, – сказал Хэтчер.

– Связи, может быть, и нет, но есть интересное совпадение, как у вас любят говорить. Если мы ищем террориста, то лучше всего начать копать с нашего старого приятеля Вилли. Нам известно, что в последние годы он был связан с Бени Хасаном, правильно?

– Их видели вместе.

– Что значит, видели? Звучит так, словно они вместе пили чай или прогуливались в парке. Вилли был связан с Бени Хасаном. Бени Хасан пользуется ливийскими банками. Деньги в банк Детройта пришли из Ливии. Вилли и Кармайкл были убиты тем же способом, какой Бахуд опробовал на своем отце. К тому же, на Бахуда указывает психиатр, который занимался им в юности. Он сказал, что юнец уже тогда был смертоносным оружием, готовым для убийства.

– Что-то он долго ждал, чтобы выстрелить. Целых семнадцать лет.

– Нам неизвестно, ждал он или нет. Нам известно только то, что он ни разу не попался за эти годы.

– Значит, тебе больше всех нравится Роджер Бахуд?

– Он мне не просто нравится, я его, можно сказать, обожаю. Другие тоже ничего, но они не такие сексапильные, как Бахуд.

Мимо них прошла Карен с подносом, снова кивнув на ходу.