Оба надгробья были похожи, как близнецы, – замшелые плиты, положенные на кирпичное основание. Внимание привлекали разве что надписи, оставленные за двести лет посетителями, многие из которых не поленились нацарапать свое имя на камне. Вздохнув, Дебора отступила еще на шаг, всматриваясь в церковь.

Да, и здание особенно живописным не назовешь. Два совершенно разных архитектурных периода боролись в этой постройке, то отрицая друг друга, то сливаясь воедино. Строгие оконные проемы XV века в стиле Тюдор, утопающие в выцветшей кирпичной стене, соседствовали со стрельчатыми арками из древнего кремня и известняка нормандского периода. Раздражающее отсутствие художественной цельности.

Дебора продолжала хмуриться. Это провал! Она вытащила из сумки с камерой рукопись книги, написанной кембриджским профессором, которую и должны были иллюстрировать фотографии. Разложив несколько листов на надгробье, венчавшем могилу Томаса Грея, Дебора просмотрела не только «Элегию, написанную на сельском кладбище», но и профессорский комментарий. Ее внимание привлекла одиннадцатая строфа стихотворения. Сосредоточившись, проникаясь пониманием, Дебора перечитала:

Вотще над мертвыми, истлевшими костямиТрофеи зиждутся, надгробия блестят;Вотще глас почестей гремит перед гробами —Угасший пепел наш они не воспалят.<Здесь и далее – в переводе В. А. Жуковского.>

Подняв голову, она увидела кладбище таким, каким описывал его Томас Грей: теперь она знала, что ее фотография должна отразить простоту и ясность жизни, что именно это поэт пытался передать своим читателям. Убрав бумаги с надгробья, Дебора принялась расставлять треножник.

Ей не потребуется никаких уловок, никаких ухищрений мастерства – простая фотография, свет и тени, правильно рассчитанный угол и глубина передадут невинную прелесть вечернего сумрака. Дебора старалась сфотографировать все небогатые подробности этого клочка земли, где спали вечным сном деревенские предки Грея. Напоследок она сфотографировала и тис, давший тень поэту, писавшему под ним эти строки.

Завершив работу, Дебора отошла от камеры и посмотрела на восток, в сторону Лондона. Да, больше оттягивать встречу нельзя. Нет больше никаких причин медлить вдалеке от дома. Но ей требовалось как-то приготовиться к свиданию с мужем. Чтобы укрепить свой дух, Дебора решила зайти в церковь.

И прямо посреди нефа, едва она вошла в церковь, Дебора увидела это – восьмиугольную мраморную купель для крещения, казавшуюся совсем маленькой под высоким сводчатым потолком. Все стороны купели были украшены искусной резьбой, два высоких оловянных канделябра нависали над ней, свечи ждали, чтобы их зажгли для церемонии, отмечающей принятие еще одного ребенка в общину христиан.

Подойдя к купели, Дебора коснулась рукой ее отделки из гладкого дуба. На мгновение, на одно только мгновение она разрешила себе вообразить, как держит в руках младенца, как легкая головка касается ее груди, как малыш испускает негодующий вопль, когда вода капает на нежный, беззащитный лоб. Дебора почувствовала, как крохотная, хрупкая ручонка сжимает ее палец. На миг она забыла, что вновь – четвертый раз за полтора года – лишилась ребенка, не сумела выносить дитя Саймону. Позволила себе поверить, что она не лежала в больнице, не было этого последнего разговора с врачом. Не было – но, хотела она того или нет, Дебора вновь слышала его слова:

– Аборт не обязательно лишает женщину способности к детороясдению. Но в некоторых случаях подобное может произойти, Дебора. Вы сказали, это было шесть лет назад. Могло иметь место осложнение. Рубцевание, например. Точнее мы сможем сказать только после полного исследования. Если вы и ваш супруг пожелаете…

– Нет!

Врач сразу все понял.

– Значит, вы ему не сказали?

– Мне было восемнадцать. Это случилось в Америке. Он не знает… Он не должен…

Дебору вновь охватила паника. Она слепо нащупала небольшую дверцу, отделявшую ее от ряда сидений, распахнула ее и упала на стул.

«У тебя не будет ребенка, никогда не будет, – безжалостно твердила она себе, растравляя рану. – У тебя мог быть ребенок – в тот раз. Ты могла почувствовать, как трепетная жизнь зарождается и растет в твоем теле. Но ты уничтожила ее, отреклась от нее, выбросила прочь. Теперь ты расплатишься, ты понесешь ту кару, какой заслуживаешь. Ты никогда не родишь Саймону ребенка.



Другая женщина могла бы это сделать – быть может, когда-нибудь это и произойдет. Но союз твоей любви с его любовью, твоего тела с его телом никогда не произведет на свет дитя. Никогда, никогда, никогда».

Дебора уставилась на развешенные над сиденьями подушечки, на которых молящиеся преклоняли колени, посреди каждой подушечки вышит крест, и все они призывали Дебору обратиться к Господу за утешением в ее безбрежной скорби. Разложенные повсюду пыльные сборники гимнов в красных и голубых переплетах подсказывали слова хвалы и благодарения. На дальней стене висели венки из пожухших шелковых маков. Даже на таком расстоянии Дебора различала подписи: «Герлскауты», «Брауниз», «Рейнджеры Стоук-Поджеса». Нет, и здесь ей не найти покоя.

Покинув свое место, Дебора подошла к ограде алтаря. Здесь ее также ждала весть, желтые буквы на выцветшей голубой дорожке, устилавшей каменные ступени: «Придите ко Мне все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас».

«Успокою, – горько вздохнула она. – Утешение, но не исцеление, не чудесное исправление содеянного, даже не прощение. Для меня не будет чуда, не будет вод Лурда, лечения наложением рук, отпущения грехов».

Она вышла из церкви.

Солнце уже близилось к закату. Дебора подобрала свое снаряжение и пошла по тропинке вниз к своей машине. У внутренней сводчатой калитки она в последний раз оглянулась на церковь. Последние лучи заходящего солнца превратились в ореол над деревьями позади церкви, над древней нормандской колокольней.

В другое время Дебора тут же взялась бы за фотоаппарат, чтобы сохранить навеки игру оттенков вечернего неба, те потрясающие краски, какими прощается с землей умирающий день, но сейчас она могла лишь любоваться постепенным угасанием света и красоты. Теперь она знала, что обязана нынче же вернуться домой и предстать лицом к лицу перед Саймоном, перед его не ведающей подозрений, не ставящей ей никаких условий любовью.

На тропинке, у самых ее ног, запрыгали, что-то сердито вереща, две белки. Они вырывали друг у друга какой-то лакомый кусочек и ни за что не желали уступать. Вот они помчались вокруг изысканного мраморного надгробия на краю кладбища, вскарабкались на невысокую, в полчеловеческого роста стену, отгораживающую церковные земли от прилегающей фермы – ее не видать за высокими, размашистыми елями. Белки принялись бегать взад-вперед по стене, то одна, то другая отваживалась перейти в нападение. Они пустили в ход и передние лапы, и зубы, и, наконец, задние лапы, а столь драгоценная пища тем временем свалилась На землю.

Белки отвлекли Дебору от тяжелых мыслей.

– Хватит, эй! – окликнула она их. – Нечего драться! А ну, перестаньте!

Она подошла поближе к зверюшкам, и те, испугавшись, удрали на дерево.

– Так-то лучше. Сколько можно драться? – проговорила Дебора, следя взглядом за их передвижениями по нависавшим над кладбищем ветвям. – Ведите себя как следует. Ссориться нехорошо, тем более здесь.

Одна белочка забралась в развилку, образованную отходящим от ствола суком, другая исчезла из виду. Оставшаяся белка следила за Деборой блестящими глазками, чувствуя себя в полной безопасности. Успокоившись, она принялась охорашиваться, лениво потирая лапками мордочку. Того гляди устроится поспать.

– На твоем месте я была бы настороже, – посоветовала ей Дебора. – Та хулиганка небось только и выжидает момент, чтобы напасть на тебя. Где она затаилась, как ты думаешь?

Дебора принялась отыскивать глазами вторую белочку, переводя взгляд с одной ветки на другую. Потом она посмотрела вниз.

– А что, если она такая хитрая…

Голос ее замер. Во рту пересохло. Слова и мысли разом покинули ее.

Под деревом лежало тело – голое тело ребенка.

3

Страх словно парализовал ее. Деборе казалось, будто ей в позвоночник вонзился ледяной прут, обездвиживший ее. Все подробности страшной картины, увеличиваясь до неправдоподобных пропорций, врезались в ее сознание.

Губы ее непроизвольно раскрылись, холодный воздух с силой ворвался в легкие. Почему она не кричит? Только пронзительный вопль выпустит этот воздух наружу, освободит ее легкие – иначе они лопнут.

Но она не могла кричать, да и что толку– поблизости никого нет. Она могла лишь шептать: «Боже, Боже». А потом непроизвольно, бессмысленно: «Саймон!» Она хотела бы отвести взгляд, но против собственной воли все смотрела и смотрела, сжимая пальцы в кулаки, напрягая мускулы, пытаясь убежать – но что-то все не отпускало ее;

Ребенок лежал на животе у самой стены, на клумбе отцветшего крапивника. Волосы коротко подстрижены. Мальчик. Мертвый, давно уже мертвый.

Если б даже Дебора попыталась в истерике убедить себя, будто ребенок жив, он только уснул, она бы все равно не смогла поверить, что он спит совершенно голый на улице, осенним вечером, когда с каждой минутой воздух становится все более промозглым, что он улегся спать под сосной, где еще холоднее, чем на открытом месте, под угасающими лучами закатного солнца. И как можно спать в подобной позе – весь вес тела приходится на правое бедро, ноги раскинуты, правая рука неловко подвернута, словно сложена вдвое, голова откинулась влево, лицом он уткнулся в землю, в ползучие растения? Однако кожа розовая, почти красная – ведь это признак жизни, биения пульса, притока крови…

Белки возобновили свою возню. Они спрыгнули с дерева, предоставившего им убежище, приземлившись прямо на неподвижное тело у подножия сосны. Первая белка зацепилась лапкой за кожу на левом бедре мальчика. Пленница громко заверещала, отчаянно вырываясь, – ее преследовательница приближалась, она нее спешила удрать. Рывок, еще рывок – кожа на ноге мальчика лопнула, и белка умчалась прочь.

Дебора убедилась – в маленькой ранке, оставленной когтями зверька, не проступила кровь. «Как странно», – подумала она, но тут же вспомнила, что после смерти кровотечения не бывает – это привилегия живых.

И тут она закричала, повернулась спиной, бросилась бежать, однако страшная картина уже отпечаталась в ее мозгу с такой ясностью, что Дебора никуда не могла уйти от нее. Она видела все: осенний лист, запутавшийся в каштановых волосах, шрам в форме полумесяца вокруг левой коленки, у копчика– грушеобразная родинка, слева, вдоль всего тела, насколько она могла разглядеть, – большая ссадина, словно мальчика тащили по земле.

Может быть, он уснул? Он уснул?

Но даже с расстояния в два ярда Дебора успела заметить о многом поведавшие следы на запястьях и лодыжках– ярко-белые обручи омертвевшей кожи на фоне красной, воспаленной плоти. Она догадывалась, что означают эти следы, она понимала также, о чем говорит множество одинаковых круглых пятен-ожогов на тонкой коже с внутренней стороны руки.

Он не уснул, он мертв, и смерть была жестока к нему.

– Господи! Господи! – закричала она.

Крик словно придал ей сил. Дебора побежала к машине.



Саймон Алкурт Сент-Джеймс затормозил у линии полицейского ограждения, выставленной перед въездом на стоянку у церкви Сент-Джилс. Свет фар на мгновение выхватил показавшееся совсем белым лицо молодого неуклюжего констебля, назначенного охранять этот пост. Зачем, собственно, понадобился тут дежурный, ведь церковь хоть стоит и не на отшибе, но не так уж близко к соседним домам и толпы любопытных на дороге отнюдь не видно?

Потом Сент-Джеймс вспомнил, что остается не более часа до вечерней воскресной службы. Сегодня прихожан не пустят в церковь.

Дальше на узкой дорожке он разглядел яркую дугу света – там собрались полицейские машины. Назойливо, в постоянном пульсирующем ритме вспыхивал синий свет – кто-то так и оставил не-выключенной мигалку на крыше машины.

Сент-Джеймс отпустил ручное сцепление и вытащил ключи зажигания. Он неловко выбрался из машины, левая нога, скованная протезом, уперлась в землю под неправильным углом, и Сент-Джеймс едва не упал. Молодой констебль внимательно смотрел, как Сент-Джеймс выпрямляется, ломая голову, что положено делать в таких случаях: помочь калеке или приказать ему покинуть запретную зону? В итоге полицейский выбрал последнее, более привычное ему решение.

– Здесь нельзя останавливаться, сэр! – рявкнул он. – Идет расследование.

– Я знаю, констебль. Я приехал за своей женой. Мне звонил ваш инспектор. Она обнаружила тело.

– Вы мистер Сент-Джеймс? Тогда извините. – Констебль откровенно рассматривал вновь прибывшего, словно пытаясь удостовериться, тот ли он, за кого себя выдает. – Я вас не сразу узнал. – Сент-Джеймс ничего не ответил, и молодой человек продолжил: – Я видел вас в новостях неделю назад, но там вы не…

– Разумеется! – прервал его Сент-Джеймс, прекрасно догадываясь, о чем думал этот глупец – лишь в последний момент неуместные cлова замерли у него на губах. Разумеется, в телевизионной передаче он не выглядел калекой. С какой стати? Он стоял на ступенях здания Верховного суда, рассказывал корреспонденту, как в только что завершившемся процессе анализ ДНК помог определить личность преступника, и совершенно не был похож на инвалида – камера демонстрировала только его лицо, не показывая, что авария сотворила с его телом.

– Где моя жена? – спросил он. Констебль махнул рукой в сторону дорожки, отходившей от шоссе:

– Она в том доме. Оттуда она звонила нам. Сент-Джеймс кивком поблагодарил констебля и поспешно пересек шоссе. Указанный ему дом стоял чуть в стороне, за распахнутыми створками кованых железных ворот, открывавших проем в кирпичной стене. Ничем не примечательное здание, крытое желобчатой черепицей, гараж на три машины, на всех окнах – одинаковые белые занавески. Сад перед домом отсутствовал, подъездная дорожка упиралась в невысокий склон, который вместе со стеной отгораживал дом от дороги. Переднюю дверь, сделанную из цельного куска матового стекла, обрамляла белая деревянная рама.

Сент-Джеймс позвонил. Дверь открыла женщина в полицейской форме и провела его в гостиную в дальней части дома. Здесь на обитых ситцем стульях и на софе возле кофейного столика расположились четыре человека.

Сент-Джеймс приостановился в дверях. Открывшаяся сцена напоминала старинные картины: двое мужчин и две женщины словно позировали в студии художника, противостоя друг другу и тем самым уравновешивая композицию. Мужчины были одеты в обыкновенные деловые костюмы, но их профессия угадывалась с первого взгляда. Оба сидели, напряженно наклонившись вперед, один держал наготове блокнот, другой вытянул руку, видимо подкрепляя этим жестом свою реплику. Женщины сидели молча, неподвижно, не глядя друг на друга. Похоже, они готовились к новым расспросам.

Одной из двух женщин едва ли сравнялось семнадцать. Махровый халат повис на ней бесформенными складками (один манжет был перепачкан шоколадом), на ногах– толстые вязаные носки, чересчур большие для нее, с грязными подошвами. Маленькая, болезненно-бледная девчушка, губы потрескались, словно от сильного ветра или безжалостного солнца. Нельзя назвать ее непривлекательной, нет, она миленькая, легкая, как дымка, но сразу видно, как ей неможется, особенно на фоне Деборы, подобной пламени, Деборы, с копной огненных волос и кожей цвета слоновой кости.

Сколько раз за время последней поездки жены Сент-Джеймс порывался выехать ей навстречу, но Дебора отказывалась повидаться с ним в Йоркшире или в Бате– в результате разлука продлилась почти месяц. Они общались только по телефону, и эти разговоры становились все более принужденными, Дебора все глубже уходила в себя. Ее уклончивая речь позволяла Саймону лишь догадываться, как она поглощена скорбью о так и не родившемся ребенке, но любую его попытку заговорить на эту тему жена тут же отвергала односложным: «Не надо, прошу тебя». И теперь, когда Саймон глядел на жену, впитывая ее присутствие, будто одного этого соприкосновения взглядами было достаточно, чтобы вновь привязать ее к себе, он впервые осознал, какому риску подверг себя и всю свою жизнь, вверив свою любовь Деборе.

Она подняла взгляд, увидела его и улыбнулась, но в глазах у нее стояла боль. Эти глаза не умели лгать ему.

– Саймон!

Все остальные тоже обернулись к двери. Саймон прошел через комнату, встал за спиной у жены, коснулся ее ярких волос. Он хотел бы поцеловать ее, прижать к груди, сообщить ей свою силу, но он чувствовал себя вправе всего лишь спросить:

– Ты как?

– Все в порядке. Не знаю, с какой стати они вызвали тебя. Я бы и сама доехала до Лондона.

– Инспектору показалось, что тебе нехорошо.

– Полагаю, сказался шок. Но я уже оправилась. – И лицо ее, и фигура противоречили сказанному. Под глазами отпечатались темные круги, одежда мешком висела на ней– Саймон видел, как сильно она похудела за прошедшие четыре недели. В душе его зародился страх.

– Одну минуту, миссис Сент-Джеймс, сейчас мы отпустим вас. – Старший из двух полисменов, вероятно, сержант, на которого возлагалась обязанность снять предварительный допрос, сосредоточил все внимание на девушке. – Мисс Фелд! – обратился он к ней. – Разрешите называть вас «Сесилия»?

Девушка кивнула, но на лице проступила настороженность, словно обращение по имени показалось ей какой-то ловушкой.

– Насколько я вижу, вы больны?

– Больна? – Девушка, похоже, не понимала, что подобный наряд в шесть часов вечера уместен только для больного. – Я… нет, я не больна. И не болела вовсе. Может, немного простудилась, но это же не болезнь. Ничего особенного.

– В таком случае мы можем повторить все еще раз напоследок, – продолжал полисмен. – Надо ведь убедиться, что мы ничего не перепутали? – Хотя он построил последнюю фразу как вопрос, прозвучала она скорее приказом.

Еще один раунд допроса явно превышал силы Сесилии. Девушка выглядела страшно усталой, изможденной. Скрестив руки на груди, опустив голову, она исподлобья изучала присутствовавших, как если бы недоумевала, зачем они вообще собрались в ее доме. Правой рукой она рассеянно водила по левому локтю– вверх-вниз, вверх-вниз, а затем вокруг руки, будто поглаживая.

– Не думаю, что я смогу еще чем-нибудь вам помочь, – возразила она. Девушка старалась говорить спокойно, но голос выдавал нетерпение. – Дом стоит не так уж близко к дороге. Вы сами это видели. Я ничего не слышала. Я тут целыми днями ни звука не слышу. И ничего не видела, это уж точно. Ничего подозрительного. Никаких признаков того, что маленький мальчик… маленького мальчика…– Слова давались ей с трудом. Она запнулась, на мгновение прекратила поглаживать локоть. Потом это движение возобновилось.

Второй полицейский прилежно записывал каждое слово огрызком карандаша. Вероятно, ему пришлось не один раз за вечер записать этот монолог, но он и виду не подавал, будто все это уже слышал.

– Вы же понимаете, почему мы пришли к вам, – заговорил сержант. – Ваш дом стоит ближе всех к церкви. Если кто и мог услышать что-нибудь подозрительное, заметить убийцу, так это вы. Вы или ваши родители. Но вы ведь говорите, что они в это время отсутствовали?

– Это мои опекуны, – уточнила девушка. – Мистер и миссис Стридер. Они сейчас в Лондоне. Вернутся сегодня вечером.

– Они были здесь в выходные? В пятницу, в субботу?

Девушка поглядела в сторону камина. На каминной доске выстроился ряд фотографий, среди них трое молодых людей, вероятно– дети Стридеров.

– Они уехали в Лондон вчера утром. Поехали на выходные, чтобы помочь дочери с переездом в новую квартиру.

– Получается, вы тут совсем одна?

– Меня это устраивает, сержант, – отпарировала она. Ответ прозвучал совсем по-взрослому, в нем не было вызова, только бесхитростное принятие реальности как она есть.

Обреченность в ее голосе заставила Сент-Джеймса призадуматься, как девушка попала в этот дом. Жилье казалось удобным, обжитым, хозяева явно больше заботились об уюте, нежели о моде. Комната тесно заставлена хорошей мебелью, на полу шерстяной ковер, на стенах акварели, на каминной доске корзина искусственных цветов, расставленных без особого вкуса, но с любовью. На полке пониже– большой телевизор и видеомагнитофон. Повсюду книги, журналы– есть чем занять досуг. Но девушка здесь чужая, она сама так сказала, и фотографии на каминной доске подтверждают ее слова, а печальная, усталая интонация свидетельствует, что изгоем она себя чувствует не только здесь, а повсюду.

– Но ведь сюда доносятся звуки с дороги, правда? – настаивал сержант. – Вот мы тут сидим, а мимо проезжают машины. Мы же их слышим.

Все прислушались, проверяя справедливость его утверждения. Словно по сигналу, мимо пронесся грузовик.

– Кто обращает на них внимание? – удивилась девушка. – Машины все время проезжают по шоссе.

– Вот именно, – усмехнулся сержант.

– Вы считаете, его обязательно привезли на машине? Но почему? Вы сказали, тело мальчика нашли в поле позади церкви. По-моему, оно могло попасть туда с другой стороны. Есть еще несколько путей, и если подобраться по одному из них, ни я, ни Стридеры, ни соседи ничего бы не заметили, даже если бы мы просидели на дежурстве все выходные напролет.

– Несколько других путей? – переспросил сержант. Новая информация явно возбудила в нем любопытство.

– Можно пройти через то самое поле оттуда, с фермы, – пояснила девушка. – Через поле Грея, оно примыкает к церкви.

– Вы обнаружили там что-нибудь, подтверждающее данное предположение? – спросил сержант у Деборы.

– Я? – всполошилась та. – Нет. Но я и не искала следов. Я ни о чем таком не думала. Я приехала на кладбище, чтобы сделать фотографии, этим и занималась. А потом увидела тело. Я запомнила только, как он лежал. Его швырнули на землю, будто куль с зерном.

– Да. Швырнули. – Сержант уткнулся взглядом в свои руки. Больше он ничего не сказал. В тишине послышалось громкое урчание – второй полисмен низко опустил голову, видно смущенный тем, что творилось у него в желудке. Сержанту этот звук словно напомнил, где он находится, чем он занят и как долго, – он неторопливо поднялся на ноги, и все остальные последовали его примеру.

– Завтра вы обе подпишете свои показания, – объявил сержант женщинам. Кивнув на прощание, он вышел из комнаты, его напарник пошел за ним. Через мгновение оставшиеся услышали, как захлопнулась дверь дома.

Сент-Джеймс обернулся к жене. Он видел, что Деборе не хочется оставлять Сесилию одну. Ситуация сблизила их, они сплотились перед лицом неясной угрозы.

– Спасибо большое, – поблагодарила Дебора девушку. Она потянулась было, чтобы дотронуться до руки Сесилии, но та резко отпрянула, хотя тут же извинилась взглядом за эту непроизвольную реакцию.

– Похоже, зайдя к вам позвонить, я навлекла на вас неприятности.

– Наш дом ближе всего к дороге, – ответила Сесилия. – Полицейские так и так пришли бы к нам. К соседям они наверняка тоже заглянут. Вы тут ни при чем.

– Да, верно. Что ж, все равно спасибо. Надеюсь, теперь вы сможете отдохнуть.

Девушка сглотнула в замешательстве, опять обхватила себя за локти.

– Отдохнуть! – повторила она, словно впервые пробуя на вкус это слово.

Супруги вышли из дома, пересекли подъездную дорожку и направились к шоссе. Сент-Джеймс отметил, что жена держится на некотором расстоянии от него. Длинные волосы упали Деборе на лицо, мешая мужу заглянуть ей в глаза. Сент-Джеймс подыскивал какие-то слова. Впервые за годы их брака он чувствовал, как их что-то разделяет. Месяц ее отсутствия превращался в непреодолимую бездну.

– Дебора, любимая! – Голос мужа остановил Дебору у самых железных ворот. Услышав его, она судорожно схватилась рукой за одну из металлических перекладин. – Ты не должна нести этот груз одна.

– Это шок. Я была не готова. Разве можно заранее знать, что под деревом наткнешься на мертвого мальчика, да еще совершенно голого?!

– Я не об этом говорю. Ты прекрасно понимаешь, о чем я. – Дебора все еще прятала от мужа лицо, она даже руку приподняла в попытке остановить его, но рука бессильно упала. Сент-Джеймс видел, как слабы и неуверенны ее движения, и корил себя за то, что позволил жене уехать так скоро после потери ребенка. Конечно, она непременно хотела сделать заказанную ей работу, но он мог настоять, чтобы Дебора задержалась до полного выздоровления. Он коснулся ее плеча, провел ладонью по волосам. – Любовь моя, тебе всего двадцать четыре. Времени достаточно. У нас еще много лет впереди. Доктор…

– Я не хочу… – Дебора оторвалась от кованой решетки ворот и быстрыми шагами перешла на другую сторону улицы. Саймон догнал ее уже у машины. – Прошу тебя, Саймон. Пожалуйста. Не будем об этом. Не надо настаивать.

– Разве ты не понимаешь – я и так вижу, что происходит с тобой, Дебора. Надо положить этому конец.

– Прошу тебя!

В голосе жены слышались слезы, и, как всегда, Саймон уступил ей.

– Хорошо, давай я отвезу тебя домой. За твоей машиной мы вернемся завтра.

– Нет! – Она распрямилась, улыбнулась дрожащими губами. – Я в полном порядке. Пусть только полиция разрешит мне уехать на «остине». Завтра у нас обоих много дел, некогда будет возвращаться сюда.

– Мне это не нравится.

– Я в порядке. Честно,

Саймон ясно видел: Дебора старается держаться подальше от него. Месяц прошел в разлуке, но она по-прежнему замкнута в своем горе, и это было для него страшнее любого другого удара.

– Ты уверена? – Он повторил свой вопрос, заранее догадываясь, каков будет ответ.

– Вполне. Вполне!

Констебль, во время их беседы деликатно смотревший в сторону церкви, теперь обернулся и жестом указал обоим, что они могут пересечь линию полицейского ограждения. Муж и жена пошли по дороге, путь в темноте им указывали огни полицейских машин. Вокруг машин команда экспертов собирала в специальные пакеты улики с места преступления. В тот момент, когда Сент-Джеймс и его жена подошли к машине Деборы, от группы полицейских отделился крепко сбитый мужчина. Узнав супругов, он приветствовал их взмахом руки и подошел поближе.

– Инспектор Канерон, – напомнил он свое имя Сент-Джеймсу. – Мы с вами встречались в Брэмшиле восемь месяцев назад. Вы читали лекцию о восстановлении катализатора из осадка.

– Сухая наука, – ответил Сент-Джеймс, протягивая руку инспектору. – Вы не уснули во время той лекции?

Канерон осклабился:

– Разве что на минутку задремал. Нам редко приходится иметь дело с такими материями.

– С вас хватит и этого, – кивнул Сент-Джеймс в сторону кладбища.

Инспектор тяжело вздохнул. Под глазами у него набрякли темные мешки, свидетельствовавшие о постоянной усталости, он слишком раздался и с трудом носил собственное тело.

– Бедный малыш, – пробормотал он. – Чего только в жизни не насмотришься, но никогда не привыкнешь к убийству ребенка.

– Значит, это убийство?

– Похоже на то, хотя концы пока не сходятся. Его вот-вот упакуют. Хотите взглянуть на него?

Дебора наконец-то стояла вплотную к нему, так что Сент-Джеймса отнюдь не порадовала перспектива осматривать найденный ею труп– не важно, бегло или подробно. Но что поделать – он эксперт, крупнейший авторитет в области судебной медицины. Он не может отмахнуться от подобного приглашения под тем предлогом, что ему неохота заниматься осмотром тела в воскресный вечер.

– Поди, Саймон, – послышался возле его уха голос Деборы. – Я поеду вперед. Ужасный день. Мне бы хотелось поскорее сесть в машину.

– Скоро увидимся, верно? – послушно произнес он в ответ.

– За обедом? – примиряющим тоном подхватила она и тут же добавила: – Боюсь, после такого у нас обоих испортится аппетит. Я закажу что-нибудь легкое, хорошо?

– Что-нибудь легкое. Да, хорошо. – Саймону казалось, будто огромный камень придавил его. Вот она садится в машину, в машине зажигается свет, волосы вспыхивают, золотистые искорки пробегают по бронзе локонов, кожа сияет, точно густые свежие сливки под солнечным лучом. Она захлопнула дверь, включила зажигание и тронулась с места. Саймон заставил себя не провожать глазами исчезавший в ночи «остин». – Где тело? – повернулся он к Канерону.

– Сюда.

Сент-Джеймс последовал за инспектором. Тот повел его не на кладбище, а на примыкавшее к нему поле Грея. С одной стороны возвышался во тьме памятник поэту. Почва к концу зимы приобрела красно-коричневый оттенок и сильно, до головокружения пахла перегноем. Еще месяц– и новая жизнь пробьется из-под земли к солнцу.

– Никаких следов, – комментировал Кане-рон, продвигаясь к проволочному ограждению, за которым высилась живая изгородь. Полиция прорезала отверстие в этой ограде, расчищая путь ко второму полю, где нашли тело мальчика. – Похоже, убийца пронес тело через кладбище, а потом перебросил его через стену. Иначе сюда никак не подберешься.

– А с фермы? – Сент-Джеймс махнул рукой в сторону окон, светившихся вдалеке за полем.

– Опять-таки нет следов. К тому же там три сторожевых пса – они бы мертвого разбудили, если бы кто-нибудь попытался пройти мимо них. – Они уже подходили к небольшой рощице. Под деревьями мелькали лучи фонарей, негромко переговаривались все еще не закончившие работу полисмены, кто-то из них рассмеялся. Как и все профессионалы, служаки из Слоу давно привыкли к виду насильственной смерти.

Но, видимо, Канерон так и не нарастил себе толстую шкуру. Коротко извинившись перед спутником, он решительно направился к группе людей, столпившихся под деревом, резко, горячо заговорил с ними, размахивая руками. Когда он вернулся, лицо его вновь приняло бесстрастное выражение. Слишком разнервничался, отметил про себя Сент-Джеймс.

– Прошу вас. Вот сюда.

Остальные полицейские расступились, пропуская Сент-Джеймса. Возле трупа полицейский фотограф разбирал свои принадлежности. На миг он приподнял голову, затем вновь наклонился, упаковывая камеру в большой кейс.

«Чего они ждут от меня?» – с недоумением подумал Сент-Джеймс. Внешние приметы смерти столь же очевидны для них, как и для любого эксперта, а все остальное может установить только вскрытие. Он же не маг и не волшебник, за пределами своей лаборатории он мало на что способен. И как же ему не хотелось торчать здесь, в темноте, на холоде. Ночной ветер, проносясь над полем, приподнимал его волосы, а Сент-Джеймс стоял и смотрел на тело незнакомого ребенка. Глупо думать, будто от того, что он самолично осмотрит эту мрачную сцену, что-то прояснится, откроется какая-то тайна жизни и смерти этого мальчика. Гораздо больше его в этот момент занимала Дебора. Дебора уехала от него на месяц, она покинула дом его женой, а вернулась чужим человеком. Саймон терзался тревогой за нее, сердце отяжелело от одиночества.

И все же он стоял там и смотрел на тело. Кожа красноватая, видимо, изменена формула крови. Это позволяет предположить смерть в результате несчастного случая– если бы не положение тела, которое полностью исключает подобную гипотезу. Канерон прав: концы с концами не сходятся и только вскрытие определит причину смерти. Сент-Джеймсу оставалось лишь констатировать очевидное, то, что мог бы заметить любой стажер, обратив внимание на широкую ссадину, поднимавшуюся по левой ноге мальчика.

– Тело сдвинули с места уже после смерти. Канерон, стоявший рядом, утвердительно кивнул:

– Меня больше интересует то, что произошло перед смертью, мистер Сент-Джеймс. Его пытали.

4

Линли открыл крышку старинных карманных часов и убедился, что вновь чересчур засиделся на работе. Без четверти восемь; сержант Хейверс давно ушла, отчет о расследовании уже готов и завтра же может быть представлен суперинтенданту Уэбберли. Если в последнюю минуту ничего не случится, придется все-таки идти домой.

Линли не скрывал от себя, что изо всех сил пытается оттянуть момент возвращения. В последние два месяца дом перестал служить ему прибежищем, он не находил в нем ни уюта, ни утешения – воспоминания враждебно поджидали его там и набрасывались на него, едва Линли переступал через порог.

Сколько лет он прожил беззаботно, даже не пытаясь оценить место, принадлежащее леди Хелен Клайд в его жизни. Она просто была рядом; то врывалась к нему в кабинет, с трудом волоча за собой сумку, битком набитую грошовыми детективами– почему-то ему непременно следовало их прочесть, – то являлась в дом в полвосьмого утра и делилась планами на ближайший день, а он, в свою очередь, делился с ней завтраком; то потешала его нелепыми рассказами о своей работе у Сент-Джеймса в лаборатории судебной медицины («Боже, Томми, дорогой, ты представь только: этот негодяй принялся разделывать печень как раз в тот момент, когда мы сели пить чай!»). Она ездила с ним в Корнуоллскую усадьбу, она мчалась бок о бок с ним верхом через поля, она вносила свет в его жизнь.

Каждая комната в доме напоминала Линли о Хелен– каждая, кроме спальни, ибо Хелен была ему только другом, но не любовницей, когда же она поняла, что он хотел бы отвести ей иное место в своей жизни, хотел бы, чтобы она стала чем-то большим, чем спутницей и верным товарищем, она уехала от него.

Если бы он только мог презирать, ненавидеть ее за то, что она сбежала, если б он мог завести роман с другой женщиной, забыться с ней! И ведь найдется немало женщин, готовых вступить с ним в недолговечные, но бурные отношения, но, оказывается, ему нужна только Хелен. Он страстно желал коснуться ее неясной, теплой кожи, запутаться пальцами в ее волосах, ощутить, как ее стройное тело в восторге самозабвения льнет к его разгоряченному телу, но он мечтал о большем – он мечтал не о миге обладания Хелен в постели, а о полном слиянии, о союзе и тел, и душ. В этом ему было отказано, и ему опротивел собственный дом. Линли с головой ушел в работу. Надо же чем-то заполнить день, лишь бы не возвращаться все время мыслью к Хелен.

И все же в такие минуты, как эта, когда рабочий день заканчивался, а Линли не успевал подготовиться к возвращению домой и включить защитные механизмы, его мысли сами собой устремлялись к Хелен, повинуясь инстинкту, словно птицы, летящие под вечер к знакомому гнезду в поисках приюта на ночь, однако для него воспоминание о Хелен отнюдь не служило убежищем, нет, оно, словно острый нож, лишь глубже и глубже бередило сердечные раны.

Взяв в руки последнюю присланную ею открытку, Линли вновь перечитал уже затверженные наизусть слова – жизнерадостные и ни к чему не обязывающие, вновь попытался убедить себя, что за равнодушно-вежливыми строчками таится скрытая любовь и готовность уступить– надо лишь поразмыслить над ними как следует, и этот смысл сделается явным. Но что толку лгать себе? Сообщение от Хелен оставалось все тем же: ей требуется время, ей требуется преодолеть разделявшее их расстояние. Предложение Линли нарушило хрупкое равновесие их отношений.

Безнадежно вздохнув, Линли засунул открытку в карман куртки и смирился с неизбежным: Пора идти домой. Когда он поднялся из-за стола, взгляд его упал на фотографию Мэттью Уотли, оставленную Джоном Корнтелом. Линли всмотрелся в нее.

Удивительно красивый мальчик, темноволосый, кожа цвета спелого миндаля, а глаза темные, почти черные. Корнтел говорил, что мальчику сравнялось тринадцать, его приняли в третий класс Бредгар Чэмберс, однако на вид он казался куда моложе, черты лица нежные, точно у девочки.

Вглядываясь в это лицо, Линли почувствовал, как в нем нарастает беспокойство. Долгие годы службы в полиции научили его, какой бедой может обернуться исчезновение столь красивого ребенка.

Стоит задержаться на минуту, заглянуть в компьютер. Компьютерная сеть соединяла все полицейские участки Англии и Уэльса. Если Мэттью уже нашли, живым или мертвым, но не сумели установить его личность, в компьютере появится полное его описание. Так всегда делается на случай, если кто-нибудь в другом отделении полиции обладает информацией, недостающей тем, кто ведет следствие на месте. Попытка не пытка.

В этот поздний час в компьютерном зале оставался лишь один человек, констебль из отдела по расследованию ограблений. Линли знал его в лицо, но имени не припомнил. Оба они небрежно кивнули друг другу, не вступая в разговор. Линли подошел к одному из мониторов.

На самом деле он не рассчитывал получить какую-то информацию относительно ученика из Бредгар Чэмберс так скоро после его исчезновения, а потому, набрав ключевые слова, отсутствующим взглядом уставился на экран и едва не пропустил сообщение из полицейского отделения Слоу: тело мальчика, волосы темные, глаза карие, возраст от девяти до двенадцати лет, найдено возле церкви Сент-Джилс в Стоук-Поджесе. Причина смерти на данный момент неизвестна. Личность не установлена. На левом колене отчетливый шрам длиной четыре дюйма. У основания позвоночника родимое пятно. Рост четыре фута шесть дюймов. Вес около шести стоунов. Тело обнаружено в 5.05 вечера.

Погрузившись в собственные мысли, Линли не вчитывался в это описание и обратил на него внимание лишь потому, что в самом конце сообщения, где указывались данные лица, нашедшего тело, внезапно мелькнуло знакомое имя. Линли изумленно следил, как выплывают на экране слова: «Дебора Сент-Джеймс, Чейни-роу, Челси».



Инспектор Канерон, руководивший расследованием на месте преступления у церкви Сент-Джилс, бросил взгляд на часы. Прошло уже три часа с тех пор, как найдено тело. Лучше не сосредоточиваться на этой мысли.

После восемнадцати лет службы в полиции ему следовало бы привыкнуть к зрелищу смерти, приучиться смотреть на труп бесстрастно, словно это не останки человека, настигнутого насильственной смертью, а просто атрибут его работы.

Когда инспектор вел последнее дело, ему показалось, что он обрел наконец способность воспринимать последствия людской жестокости отстраненно, как того требует его профессия. При виде тела давно состоявшего на учете в полиции сутенера, распростертого у подножия замусоренной лестницы в наполовину сгоревшем доме, Канерон не почувствовал ни малейшего желания предаться размышлениям о таящемся в человеке звере, тем более что в глубине души– весьма пуританской, надо сказать, души– инспектор полагал, что мерзавец получил по заслугам. Нагнувшись над телом, осмотрев затянутую на шее удавку и не почувствовав ни малейших признаков дурноты, Канерон уверился, будто достиг той невозмутимости, к которой столько лет стремился.

Но в этот вечер его невозмутимость рассыпалась вдребезги, и Канерон догадывался о причинах этого потрясения: ребенок выглядел точь-в-точь как его родной сын. На один ужасный миг ему даже представилось, что перед ним Джеральд, в уме промелькнул ряд немыслимых событий, цепочка совпадений, начинающаяся с того, что Джеральду сделалась невыносимой жизнь в Бристоле с вступившей во второй раз в брак матерью и ее новым мужем, и завершающаяся его гибелью. В воспаленном воображении Канерона пронеслись ужасные детали: сын позвонил ему домой, не застал, сбежал из дому и отправился на поиски отца куда-то в район Слоу. На обочине его подобрал некий садист, запер в каком-нибудь сарае и принялся пытать, чтобы доставить себе несколько минут извращенного наслаждения. Ребенок умер под пыткой, умер в одиночестве, в страхе и отчаянии. Разумеется, Канерон сразу же убедился, что перед ним отнюдь не Джеральд – для этого достаточно было второй раз взглянуть на тело, – однако этот миг парализующего страха, сама вероятность того, что на месте погибшего мог оказаться его сын, смыла с него безразличие, с каким он надеялся отныне приступать к исполнению своего долга. Теперь Канерону приходилось пожинать последствия заставшего его врасплох мгновения.

Он редко виделся с сыном, он делал вид, будто при своей загруженности лишь изредка может урвать выходной для встречи с ним. Теперь он понимал, что это ложь, – теперь, когда эксперты удалились с места преступления, полицейский врач повез тело в больницу и оставалась одна лишь женщина-стажер, дожидавшаяся, пока начальник позволит ей собрать вещи и тоже удалиться. Правда заключалась в том, что Канерон редко виделся с сыном, ибо свидания эти были для него невыносимы. Где бы они ни встречались, пусть в совсем не домашней обстановке, Канерон остро ощущал свою утрату и начинал осознавать, насколько пустой сделалась его жизнь после того, как распалась семья.

За эти годы Канерон не раз наблюдал, как полицейские разводились с женами, но он и не думал, что его брак также падет жертвой сверхурочных дежурств и бессонных ночей, составляющих неотъемлемую часть работы детектива. Даже убедившись, что жена его глубоко не удовлетворена жизнью, инспектор предпочел не обращать внимания на ее поведение, твердя себе, что женщина она непростая, но если он проявит достаточно терпения, все рассосется, ведь она сама понимает, как ей повезло с ним, кто бы еще мог с ней ужиться, учитывая ее тяжелый характер? Выяснилось, однако, что немало мужчин вполне готовы ухаживать за миссис Канерон, а один из них и впрямь женился на ней и увез ее вместе с Джеральдом в Бристоль.

Канерон налил себе кофе. Напиток выглядел угрожающе черным. Он понимал, что после чашки крепкого кофе не уснет до утра, и все же сделал быстрый глоток, морщась от излишней горечи. Только так разум и сердце смогут вместить случившееся с тем маленьким мальчиком, найденным на кладбище. Запястья и лодыжки ребенка были туго связаны, на теле остались следы ожогов, его перебросили через стену, точно мешок с мусором. А он так похож на Джеральда…

Канерон осознавал, что этот случай потряс его, потряс настолько, что он не в состоянии даже сообразить, как приступить к расследованию, чтобы отомстить за эту смерть. Когда накал эмоций выбивает полицейского из седла профессионализма, дело следует передать другому следователю, но Канерон не имел подобной возможности, в участке он был единственным детективом-инспектором.

Зазвонил телефон. Канерон стоял у двери и слышал лишь реплики взявшей трубку женщины-стажера:

– Да, маленький мальчик… Нет, пока неясно, откуда он. Похоже, его привезли сюда и бросили. Нет, не выставили на холод, сэр. Понимаете, раньше он был связан… Нет, в данный момент мы не имеем ни малейшего представления… – Женщина помедлила, прислушиваясь к словам собеседника, напряженно сдвинув красивые брови, и наконец сказала: – Я передаю трубку инспектору, сэр. Он стоит рядом.

Канерон подошел ближе, и женщина протянула ему трубку. С ней к Канерону пришло избавление.

– Инспектор Линли, – послышался голос в трубке. – Нью-Скотленд-Ярд.

Вплотную подъехать к коттеджу Уотли, стоявшему над самой рекой, Линли не смог, остановился на Квин-Кэролайн-стрит, припарковав машину на единственном свободном участке, нарушив тем самым правила и наполовину заблокировав выезд из многоэтажного дома. Во избежание неприятностей он оставил под стеклом визитную карточку с указанием своей должности. По обе стороны улицы тянулись угрюмые ряды зданий послевоенной застройки, учреждения из бетона цвета грибов-переростков соседствовали с жилыми домами из грязновато-коричневого кирпича. И те и другие, совершенно лишенные архитектурных изысков, выглядели жалкими, тесными, негостеприимными.

Даже в этот час, поздним воскресным вечером, здесь все гудело и рокотало от шума незатихающей к ночи жизни. Шум разносился по улице, сотрясая дома. По эстакаде и по расположенному рядом мосту Хэммерсмит мчались легковые автомобили и грузовики, с их деловитым гудением смешивались крики, доносившиеся почти из каждого двора, голосам людей вторил в унисон собачий лай.

Дойдя до конца улицы, Линли перешел на набережную. Начался прилив, в темноте вода переливалась, точно холодный черный шелк, но ее свежий, жизнетворящий аромат почти полностью забивали выхлопные газы транспорта, проносившегося над его головой по мосту.

Пройдя еще несколько сот ярдов по набережной Лауэр-Молл, этому ветхому напоминанию о славном прошлом Хэммерсмита, Линли отыскал жилье семейства Уотли, старый, давно не ремонтировавшийся рыбацкий коттедж с белеными стенами, проступающими узкими черными балками, слуховыми окнами под самой крышей.

Пройти к коттеджу можно было лишь по тоннелю, отделявшему дом от соседствовавшего с ним паба. Проход был узкий, насквозь пропитанный хмельным запахом пива и эля, плиты под ногами неровные. По пути к двери дома Линли не раз касался головой грубых деревянных перекрытий, пересекавших низкий свод тоннеля.

Пока дело шло согласно обычной процедуре. В результате звонка Линли в следственную группу, работавшую в Стоук-Поджесе, Кевин Уотли был менее чем через час вызван для опознания тела своего сына. После этого Линли предложил взять на себя координацию расследования, поскольку в него уже были вовлечены полицейские отделения двух графств: Западного Сассекса, на территории которого располагалась школа Бредгар Чэмберс, где мальчика в последний раз видели живым, и Бэкингемшира, где возле церкви Сент-Джилс было найдено тело. Инспектор Канерон с готовностью принял предложенную ему помощь – это тоже казалось неожиданным, обычно местные полицейские совсем не приветствуют вмешательство центра в «свое» дело, – и Линли оставалось только получить «добро» от непосредственного начальника, суперинтенданта Уэбберли, чтобы раздобыться очередной работой, погрузиться в нее на дни и недели, покуда следствие не завершится. Для этого ему пришлось отвлечь Уэбберли от его любимого воскресного телешоу. Суперинтендант торопливо выслушал отчет Линли, разрешил ему вмешаться в расследование и поспешил вернуться к программе Би-би-си-1.

Единственным пострадавшим от очередной затеи Линли, повесившего на их многострадальные шеи новое дело, станет сержант Хейверс, но что тут поделаешь.

Линли постучал в давно не крашенную, утопавшую в стене дверь. Ее верхняя перемычка просела, точно удерживая на себе вес всего строения. Дверь не открывалась. Линли поискал глазами звонок и, не найдя его, вновь, уже сильнее, замолотил кулаком по дереву. Изнутри послышался скрежет ключа и отодвигаемого засова. Линли увидел перед собой отца погибшего мальчика.

До того момента смерть Мэттью Уотли казалась Линли удачным предлогом для того, чтобы избежать пустоты собственного существования, позабыть о гложущих его печалях. Теперь же, при виде муки, проступившей на оцепеневшем лице Кевина Уотли, Линли устыдился собственных эгоистических побуждений. Вот она – истинная пустота, бездна отчаяния. Что такое его утрата, его одиночество по сравнению с этим!

– Мистер Уотли? – спросил он, предъявляя удостоверение. – Томас Линли, инспектор Скотленд-Ярда.

Уотли даже не взглянул на документы, он словно бы и не слышал его слов. Присмотревшись внимательнее, Линли догадался, что отец только что вернулся с опознания тела сына. Он так и не снял с головы заношенную до дыр шерстяную шапочку, из-под тонкого твидового пальто виднелся коричневый костюм со слишком широким воротом и брюками, отвисшими на коленях.

Опыт подсказывал Линли, что этот человек будет бороться со своей утратой, пытаясь напрочь ее отрицать. Каждый мускул его тела застыл, повинуясь жесткому контролю мозга, серые глаза потускнели, как галька.

– Вы позволите мне войти, мистер Уотли? Я должен задать вам несколько вопросов. Я понимаю, час уже поздний, но чем скорее мне удастся получить информацию…

– Что толку, а? Информация не вернет нам Мэтти.

– Вы правы. Не вернет. Мы можем лишь восстановить справедливость. Я знаю, что для вас в вашей утрате это слабое утешение. Я знаю это, поверьте.

– Кев? – послышался с верхнего этажа женский голос. Голос звучал слабо, вероятно, женщина приняла успокоительное. Уотли мигнул, реагируя на звук, но лицо его не дрогнуло. Он все еще преграждал Линли путь в дом.

– С вами кто-нибудь останется на эту ночь? – осведомился Линли.

– Нам никого не нужно, – возразил Уотли. – Мы с Пэтc справимся. Мы вдвоем.

– Кев? – Голос приближался, звук шагов становился все отчетливее – очевидно, ступеньки лестницы не были покрыты ковром. – Кто это, Кев?

Уотли через плечо оглянулся на жену. Линли со своего места разглядеть ее не мог.

– Полиция. Какой-то тип из Скотленд-Ярда.

– Пусть войдет. – Кевин не трогался с места. – Кев, впусти его.

Внезапно показалась женская рука – ухватившись за створку двери, она широко распахнула ее, и Линли впервые увидел перед собой Пэтси Уотли. Матери умершего мальчика было около пятидесяти; совершенно заурядная женщина, она даже в скорби ничем не выделялась, безлико сливаясь с окружавшим ее фоном. Наверное, никто из прохожих ни разу в жизни не бросил на нее заинтересованного взгляда, даже если в молодости она и цвела недолгой красой. Фигура женственная, но с годами расплылась, придав своей обладательнице ложную солидность. Волосы чересчур темные, угольная чернота неровно распределяется по голове – несомненно, это не дар природы, а последствия не слишком умелого применения дешевого красителя. Нейлоновый халат сильно измят, китайские драконы изрыгают пламя на уровне ее груди и ниже, у самых бедер. По-видимому, этот халат с безвкусным узором был особенно дорог Пэтси Уотли– она даже подобрала зеленые тапочки под цвет украшавших его драконов, правда, не совсем того оттенка.

– Входите. – Свободной рукой она нащупывала пояс халата. – Я выгляжу ужасно… Ничего не успела, понимаете… с тех пор как…

– Уверяю вас, все в порядке, – пробормотал в ответ Линли. Неужели бедняжка думает, что полицейские рассчитывают видеть мать только что убитого ребенка в наряде по последнему слову моды? Какая нелепость! Но эта женщина, тщетно пытающая разгладить неровный шов, явно воспринимает его пошитый на заказ костюм как упрек своей внешности. Линли стало не по себе, он впервые пожалел, что не сообразил пригласить с собой сержанта Хейверс. Ее пролетарское происхождение и способность не теряться ни в каких обстоятельствах позволило бы им сразу преодолеть трудности, вызванные его трижды проклятым университетским выговором и одеждой от портных с улицы Сэвил-роу.

Входная дверь открывалась прямо в гостиную. Мебели маловато: тройка– диван и два кресла, шкафчик с отделкой из шпона, одинокое кресло без подлокотников, обтянутое шотландкой в желто-коричневую клетку, и длинная полка под окном с двумя коллекциями: каменных фигурок и сувенирных чашек. Обе коллекции могли бы многое рассказать о своих хозяевах.

Как и любое произведение искусства, каменные фигурки свидетельствовали об определенном индивидуальном вкусе: обнаженные женщины, распростершиеся в необычных позах, острые груди торчат вверх; парочки, переплетающиеся друг с другом, изгибающиеся в пародии на страсть, обнаженные мужчины проникают в тела обнаженных женщин, а те принимают их ласки, восторженно запрокинув голову. Похищение сабинянок, подумал Линли, только эти сабинянки мечтают быть похищенными.

На той же полке красовались сувенирные чашки с памятными надписями, собранные за воскресные поездки по разным уголкам страны. На каждой чашке– пейзаж или приметное здание, а на случай, если местность не удастся опознать по картинке, золотые буквы тут же сообщали ее название. Даже отсюда, от двери, Линли мог разобрать часть надписей: Блэкпул, Уэстон-супер-Мар, Ильфракомб, Скегнесс. Другие чашки были обращены к нему не той стороной, но он угадывал их происхождение по изображению: мост Тауэр-бридж, Эдинбургский замок, Солсбери, Стоун-хендж. Несомненно, Уотли возили сына во все эти места, а сувениры собирали как запас радостных воспоминаний на грядущие годы– теперь они станут еще одним источником боли. Вот что приносит с собой внезапная смерть.

– Садитесь, прошу вас… инспектор, кажется? – Пэтси кивком указала в сторону дивана.

– Да. Томас Линли.

Диван, обитый голубым синтетическим материалом, сверху был накрыт еще и розовым чехлом для пущей сохранности. Пэтси Уотли сняла чехол и принялась аккуратно, уголок к уголку, его складывать, разглаживая морщины. Линли сел. Пэтси Уотли последовала его примеру– она выбрала клетчатое кресло. Садясь, она проверила, не распахнулся ли ее халат. Супруг Пэтси остался стоять у камина. В камине можно было включить электрическую имитацию огня и согреть неуютное холодное помещение, но Кевин даже не подумал об этом.

– Я мог отложить визит до утра, – произнес Линли, – но мне показалось, будет разумнее приступить к расследованию немедленно.

– Да! – подхватила Пэтси. – Немедленно. Мэтти… Я хочу знать. Я должна.

Супруг ее не говорил ни слова. Взгляд его тусклых глаз сосредоточился на фотографии, занимавшей почетное место на полке. Мэтти, ухмылявшийся до ушей – только что принят в школу, – во всем блеске ученической формы Бредгар Чэмберс: желтый пуловер, синий блейзер, серые брюки и черные ботинки.

– Кев! – неуверенно позвала Пэтси. Ей явно хотелось, чтобы муж присоединился к ним, но было очевидно, что в намерения Кевина сотрудничество с полицией отнюдь не входит.

– Расследование берет на себя Скотленд-Ярд, – продолжал Линли. – Я уже беседовал с Джоном Корнтелом, заведующим пансионом, в котором жил Мэттью.

– Ублюдок! – коротко прокомментировал Кевин Уотли.

Пэтси выпрямилась, не сводя глаз с Линли. Пальцы ее продолжали мять зажатую в кулаке складку халата.

– Мистер Корнтел. Мэттью жил в «Эреб-хаусе». Мистер Корнтел главный в этом пансионе. В Бредгар Чэмберс. Да.

– Насколько я понял, мистер Корнтел считает, будто Мэттью мог в последние выходные отправиться куда-то по собственным надобностям, – заметил Линли.

– Нет, – возразила Пэтси.

Линли знал, что она непременно, даже не задумавшись, будет отрицать такую возможность, а потому продолжал, будто ничего и не слышал:

– Мэттью заранее запасся бланком школьной амбулатории, подготовил справку об освобождении от футбольного матча, который проходил в субботу после обеда. Некоторые учителя полагают, что Мэттью не сумел прижиться в школе, а потому хотел воспользоваться приглашением, полученным от семейства Морантов и, предъявив эту справку, ускользнуть на выходные, вероятно, поехать в Лондон, так, чтобы никто и не догадывался о его отсутствии. По мнению этих учителей, Мэттью пытался поймать попутную машину и кто-то в самом деле подобрал его на дороге.

Пэтси поглядела на мужа, словно надеясь, что он вмешается в разговор. Губы Кевина конвульсивно задергались, но он так ничего и не сказал.

– Этого не могло быть, инспектор, – стояла на своем Пэтси. – Наш Мэттью не сделал бы ничего подобного.

– Как у него обстояли дела в школе?

Пэтси вновь поглядела на мужа. На этот раз их глаза встретились, но Кевин тут же отвел взгляд. Сдернув с головы шерстяную шапочку, он мял ее в руках– сильные руки ремесленника, отметил Линли, загрубевшие, с многочисленными порезами.

– Мэттью хорошо учился, – сказала Пэтси.

– Ему там нравилось?

– Да, нравилось. Он получил стипендию – стипендию от совета попечителей. Он прекрасно понимал, как много это для него значит – попасть в хорошую школу.

– До прошлого года он ходил в местную школу, верно? Возможно, он скучал по своим товарищам.

– Ничего подобного. Мэттью был в восторге от Бредгар Чэмберс. Он понимал, как важно получить настоящее образование. Это был его шанс. Он не мог отказаться от него только потому, что соскучился по какому-нибудь приятелю. Он ведь мог повидаться с друзьями на каникулах, правда же?

– Может быть, к кому-то здесь он был особенно привязан?

Линли успел заметить непроизвольную реакцию Кевина на этот вопрос– он резко повернул голову к окну:

– Мистер Уотли?

Мужчина ничего не отвечал. Линли терпеливо ждал. Заговорила Пэтси Уотли.

– Ты подумал насчет Ивоннен, Кев, верно? – спросила она, тут нее пояснив для Линли: – Ивоннен Ливсли. Она живет на улице Квин-Кэролайн. Они с Мэттью вместе ходили в начальную школу, играли вместе. Обычная детская дружба, инспектор. Ничего большего – просто дружба. Не говоря уж о том…– Тут она растерянно моргнула и замолчала.

– Черная, – односложно завершил начатую женой фразу Кевин.

– Ивоннен Ливсли – чернокожая? – уточнил Линли.

Кевин Уотли кивнул, словно цвет кожи Ивоннен служил достаточным аргументом в пользу их мнения, будто Мэттью не стал бы самовольно покидать школу. Не слишком-то убедительное доказательство, тем более если ребята росли вместе и, по признанию матери, дружили.

– Вы замечали хоть какие-нибудь признаки того, что у Мэттью возникли проблемы в школе? Возможно, не в начале года, а в последний месяц? У него могла появиться какая-то причина для беспокойства, о которой вы и понятия не имели. Иногда дети переживают серьезные неприятности, однако не делятся ими с родителями, даже если в целом у них прекрасные отношения. Как бы дети ни доверяли родителям, случаются такие вещи, о которых они просто не могут им рассказать. – При этом Линли вспоминал о своей школьной жизни. Как он старательно притворялся, будто все идет как по маслу. Он никогда ни в чем не признавался– уж во всяком случае, не родителям.

Кевин и Пэтси Уотли молчали. Кевин пристально изучал швы в своей шапке, Пэтси смотрела вниз, на складки халата, но Линли подметил, что женщину бьет дрожь, и потому продолжал говорить, обращаясь к ней:

– Не ваша вина, если Мэттью сбежал из школы. Не вы тому причиной, миссис Уотли. Если что-то вынудило его сбежать…

– Нам пришлось послать его туда! Мы поклялись… Кев, он умер, и это мы виноваты! Ты же знаешь– это мы виноваты!

Лицо ее мужа исказилось судорогой при этих словах, но он не попытался подойти к жене. Вместо этого он обернулся к инспектору.

– Парень вроде как в себя ушел в последние месяцы, – с трудом выговорил он. – Когда он в последний раз приезжал на выходные, я пару-тройку раз натыкался на него: сидит под окошком в детской и смотрит на реку точно загипнотизированный. Но он ничего нам не сказал. Не в его характере. – Кевин оглянулся на жену, пытавшуюся вновь придать себе приличный вид – она все цеплялась за свои манеры, точно в этом и заключалось спасение. – Это мы всему причиной, Пэтc. Мы.



Барбара Хейверс осматривала фасад своего родного дома в Эктоне, мысленно отмечая, что следовало бы исправить в первую очередь, дабы придать ему более жилой вид. Ее любимое занятие по вечерам. Окна грязные, не припомнить, когда их мыли в последний раз. Она бы сама все сделала, будь у нее достаточно свободного времени, стремянка и необходимая для подобной работы энергия. Кирпичи пора скоблить – в их пористую поверхность въелся пятидесятилетний слой сажи и грязи, все стены покрыты омерзительным черным осадком различных оттенков. Деревянные рамы окон, дверь и конек крыши давно лишились последних следов краски. Барбара содрогнулась при мысли об усилиях, необходимых для придания непритязательной деревянной резьбе ее первоначального облика. Водосточные трубы, спускавшиеся по стене, проржавели, во время дождя из них, точно из решета, во все стороны брызжут тонкие струйки. Трубы не починишь – их надо заменить.

А что делать с передним двориком – не двором и не садом, а прямоугольником слежавшейся до плотности бетона грязи? Здесь Барбара парковала свою «мини», столь же старую и убогую, как и вся окружавшая ее обстановка.

Завершив осмотр, Барбара вышла из машины и направилась к дому. С порога на нее обрушились шум и вонь. В гостиной надрывался телевизор; вонь состояла из смешанных запахов плохо приготовленной пищи, прели, гнилого дерева, немытых старческих тел.

Барбара сбросила сумку с плеча на шаткий плетеный столик у двери, повесила свое пальто рядом с другими на крючок, вбитый под лестницей, и прошла в гостиную, расположенную в глубине дома.

– Милочка?! – заныл со второго этажа жалобный голосок матери. Запрокинув голову, Барбара поглядела вверх.

Мать поджидала ее на верхней площадке, одетая лишь в тонкую хлопчатобумажную ночную рубашку. Ноги босые, волосы растрепаны. За спиной матери в спальне горел свет, позволяя разглядеть сквозь почти прозрачную материю каждую деталь ее угловатого, скелетообразного тела. Барбара с тревогой посмотрела на мать.

– Ты не одета, мама, – сказала она. – Ты сегодня даже не оделась. – Она чувствовала, как с каждым словом на нее все сильнее наваливается безнадежность. Как долго еще, спросила она себя, как долго она сможет работать и при этом присматривать за двумя впавшими в детство стариками?

Миссис Хейверс смущенно улыбнулась, пробежала рукой по своему облачению, точно проверяя справедлив ли упрек дочери, убедившись, прикусила зубами нижнюю губу.

– Забыла, – пояснила она. – Я листала альбомы– знаешь, милочка, я бы так хотела побыть подольше в Швейцарии, а ты? – и просто не заметила, как время прошло. Сейчас переоденусь, хорошо, лапонька?

Вряд ли стоило тратить на это время поздним вечером. Барбара тяжело вздохнула, прижала костяшки пальцев к вискам, пытаясь отогнать подступающую мигрень.

– Нет, мама, не стоит. Тебе все равно пора уже ложиться спать.

– Я бы нарядилась для тебя. Ты посмотришь, как я с этим справлюсь.

– Разумеется, справишься, мама. Ты бы лучше наполнила себе ванну и искупалась.

Миссис Хейверс, нахмурившись, обдумывала новую идею:

– Ванну?

– Да. Только оставайся там, следи за водой, чтобы на этот раз не перелилась. Я приду через минутку.

– Ты поможешь мне помыться, дорогая? Я бы тебе пока рассказала про Аргентину. Я решила: в следующий раз мы поедем в Аргентину. Там по-испански говорят? Надо нам подучить испанский перед поездкой. Так приятно, когда можешь пообщаться с туземцами. «Буэнос диас, сеньорита. Комо се йама?» Это я по телевизору слышала. Конечно, этого недостаточно, но для начала… Они по-испански там говорят, в Аргентине? Или по-португальски? Где-то там говорят на португальском….

Барбара знала, что свой бессвязный монолог мать может продолжать часами. Порой она заводила его посреди ночи, являясь в спальню дочери в два, три часа, и вот так же бесцельно болтала, невзирая на все просьбы Барбары поскорее вернуться в постель.

– Наполни ванну, – повторила Барбара. – Я загляну к папе.

– Папа хорошо провел день, милочка. Такой молодец. Очень хорошо. Сама посмотри.

С этими словами миссис Хейверс выпорхнула из круга света, очерченного лампой. Через минуту послышался громкий плеск воды, льющейся в ванну. Барбара подождала еще немного, проверяя, не оставит ли мать кран без присмотра, но, видимо, ей удалось достаточно крепко вбить той в голову мысль о необходимости присматривать за ванной – на несколько минут это ее займет. Барбара поспешила в гостиную.

Отец, как всегда, сидел в кресле и смотрел ту программу, что он всегда смотрел по воскресеньям. Газеты устилали весь пол, валялись там, где он их бросил, наскоро просмотрев. В отличие от матери, отец хотя бы предсказуем. Живет по раз навсегда заведенному порядку.

Барбара посмотрела на него с порога, затем, приглушив неистово орущую рекламу «Кэдбери», вслушалась в сипловатый звук его дыхания. В последние две недели дышать отцу стало заметно труднее. Ему уже не хватает кислорода, постоянно поступающего в легкие через две трубки.

Джимми Хейверс, очевидно, почувствовал присутствие дочери и слегка повернулся в старом кресле с изогнутой спинкой.

– Барби! – Он, как всегда, широко улыбнулся, обнажив обломанные, почерневшие зубы, но на этот раз Барбара не обратила внимания ни на эти неухоженные зубы, ни на тот факт, что грязные, плохо пахнущие волосы отца давно нуждаются в шампуне – ее волновало сейчас лишь то, как изменился цвет его кожи. Щеки побелели, ногти сделались серовато-синими. Даже от порога, через всю комнату, она видела, как съежились, почти исчезли вены на его руках.

Подойдя к стоявшему возле кресла кислородному баллону, Барбара увеличила подачу газа.

– Завтра с утра едем к доктору, верно, па? Он кивнул:

– Завтра. В полдевятого. Придется подняться с жаворонками, Барби.