Повернувшись к терминалу спиной, она закидывает загорелую ногу на ближайший стол.

— Значит, вы отказываетесь признавать, что ваше настоящее имя Иван Богданович Саблин?

– Смотри, как мышцы подтянулись, – говорит она, оглядывая себя. – Хоть за это ей спасибо. Но как думаешь, малышка Тейси сгодится на роль главного флаера? Ведь там что главное? Баланс. А у нее одна лодыжка толще другой. Замечала когда-нибудь?

— Я Полубщиков, у кого хотите спросите!

– Нет.

— Надзиратель, арестуйте этого человека и доставьте в участок, — распорядился питерец.

– Да наверняка замечала. Вот у тебя идеально симметричное тело. Будь ты сантиметров на десять ниже, и из тебя бы вышел отличный флаер.

— Слушаюсь, ваше высокоблагородие. А в чем его обвинить?

Я замираю.

— В присвоении чужого имени. Оформите арест и посадите в камеру, пусть подумает. К вечеру я с ним побеседую.

– А рядовой Тиббс знает, что он у нее есть? – спрашиваю я.

— Ваше высокоблагородие, жена у меня болеет, — взмолился артельщик. — Если я домой не приду, кто ей лекарство даст, кто накормит?

– Что у нее есть? – отвечает Бет, играя на моих нервах. Она разглядывает мои ноги холодным оценивающим взглядом капитана.

— Жена та же, прежняя? Авдотья?

– Браслет с подвеской, – я пытаюсь подавить панику.

Полубщиков-Саблин понурился и ответил шепотом:

– Пока не знает, Аделаида, – отвечает она. – Пока не знает.

— Она.

Я беру учебники и иду к выходу.

— Пошли к тебе домой, расскажешь. А меня тоже узнал?

– Ты лучше забудь о том, какая она прекрасная и сколько внимания тебе уделяет, Эдди, – кричит она мне вслед.

— Узнал, Алексей Николаевич. Постарели мы оба, да…

Я уже у выхода, но все еще ее слышу.

Лыков отпустил надзирателя, и два давно не видевшихся человека побрели по улице.

— Рассказывай, как жил все эти годы, — потребовал сыщик. — Когда мы виделись последний раз, ты мне зубы заговаривал, а сволочь Елтистов в спину стрелял[38].

– Подтяни живот, Эдди. Ноги вместе. И улыбайся! Улыбайся! Улыбайся!

— Неправда твоя, Алексей Николаевич. Понимаю, что ты мне не веришь, но вот святой истинный крест — нет там моей вины! Елтистову я велел в окно убраться. Отвлекал тебя, да. Но только чтобы помочь ему сбечь. А он, чурбан безмозглый, решил лобовский приказ исполнить. Сам пропал и мне жизнь поломал. Пришлось нам с Авдотьей из Нижней Кары бежать и по Сибири скитаться.

Все смотрят на меня, но я уставилась прямо перед собой.

– Помнишь, что говорила тренер Темплтон, Эдди?

— Ладно, пускай будет так, как ты сказал, — примирительно махнул рукой сыщик. — Авдотья, когда я очнулся, то же самое поведала. Если заметил, я тогда весь Нерчинский каторжный район на уши поставил. А тебя не искал, отпустил.

Я толкаю дребезжащую стеклянную дверь.

— А что с Челубеем стало? Говорили, он при смерти?

– Настоящий чирлидер берет не высотой прыжка, а силой духа! – кричит она.

— Выздоровел, черт мускулястый… Его я тоже отпустил, в Америку. Яков приезжал шесть лет назад, он теперь у американцев вроде адмирала.

Саблин остановился и жалобно посмотрел на Лыкова:

— А меня? Можно меня второй раз отпустить?

— Нет. Теперь другой расклад, ты мне нужен для дела.

Глава 23

Четверг, после школы

Иван Богданович Саблин встретился Лыкову в Нижней Каре в 1883 году. Сыщик был тогда «демоном», легендированным агентом полиции, внедренным в банду «короля» Петербурга Лобова. Они приехали вдвоем с Яковом Недашевским, уголовным по кличке Челубей. Саблин был представителем Лобова в Нерчинском каторжном районе и отвечал за этапную цепочку. Доверенные люди «короля» пересылали по ней с востока на запад тех беглых, которые могли заплатить за свое освобождение. Они служили во всех крупных пересыльных тюрьмах канцелярскими служащими и писарями. Варганили документы, а подлинные сжигали. Укрывали и направляли. Сбивали полицию со следа. Этапная цепочка была предтечей той санатории, которую сейчас разыскивал коллежский советник. Разница состояла в том, что подручные Лобова использовали систему пересыльных тюрем. А нынешняя организация орудовала на воле. Поэтому как только сыщик узнал Саблина, то сразу же уверовал, что тот занимается прежним ремеслом. Но уже под рукой Ононашвили. Тогда, в восемьдесят третьем, сыщик отпустил Ивана Богдановича. Точнее, не поместил его в список лиц, объявленных в розыск, когда Саблин узнал о сыщике и сбежал. Теперь он был настроен иначе.

– Четыре дня, сучки! – кричит Мэнди.

— Иван, — сказал он, сворачивая в ближайшую чаевую, — давай угостимся и заодно выложим картишки на стол. Я служу все там же, в Петербурге, в Департаменте полиции. Только в чинах подрос, был поручик, а стал полковник. И приехал сюда, чтобы найти и разорить ваш притон. Мы называем его санаторией, а иногда номерами для беглых. А суть одна: место, где за немалые деньги люди Нико Ононашвили перемазывают беглецов, чтобы потом отправить их, куда попросят. Понял меня?

Рири наклоняется, сверкая трусами с блестящими полосками.

— Нет.

Новенькая просматривает ролики на лэптопе – станты из арсенала команды поддержки «Кельтов».

— Врешь, Иван Богданыч, понял. Ты — часть этого механизма. Думаю, что поставщик, артельщик. Где ваша санатория, в Киренске или Илимске?

Пейдж Шепард гнусаво напевает: «Я за золотом, я за золотом, я за золотом иду, получу, получу, получу, что хочу». Потом поднимает ногу и делает «лук и стрелу»[40].

— Я не знаю, о чем ты говоришь, — упрямо заявил лже-Полубщиков. — Что живу под чужим именем, за это полагается два месяца тюрьмы. В остальном я чистый.

Кори Бриски стягивает белокурые кудри в свой фирменный, знаменитый на три округа, длиннющий хвост.

— Ну тогда сядешь за старое, — пригрозил сыщик.

В общем, все как прежде.

— Какое еще старое? Там срок давности давно вышел.

Прикованная к трибунам после своего феерического падения хромоножка Эмили раздает временные татуировки, которые заказала специально для команды. Сама она наклеила татухи на обе щеки и украсила ими свой сапог. Мне это кажется жалким – как будто она наш маскот[41], клоун на разогреве. Никто не уважает клоунов.

Нам всем ее жаль. Она не может даже пройти с нами по коридору. Ей не угнаться за нами в этих кандалах, и на нее уже положили глаз рекрутеры из команд по лакроссу и гольфу – что может быть ужаснее? Фурии из команды по хоккею на траве реют над ней, как стервятники, суля разодранные в кровь коленки.

— Кому вышел, а кому — нет.

Помню, когда-то мы с ней были подругами – в некотором роде. Я держала ее волосы, пока она выблевывала все, что съела, чтобы стать тоньше горохового ростка. И даже звонила ей по ночам и изливала душу. Но теперь я даже не могу представить, о чем с ней говорить.



Саблин насторожился:

В двадцать минут четвертого в раздевалку с высоко поднятой головой входит тренер.

— Что ты имеешь в виду?

Бет стоит перед зеркалом и даже не оборачивается – слишком занята, тщательно работая над ресницами щеточкой для туши. Выглядит она совершенно беззаботной.

— А то, что Лобов был замешан в покушении на цареубийство.

– У меня для вас новость, девочки, – говорит тренер.

— И кого он хотел кончить, Александра Миротворца? Так его давно уже Бог прибрал. Притом, где Лобов и где я. Какая тут связь? И не при делах я был, сидя в семи тысячах верст от Петербурга.

Я хватаюсь за дверцу шкафчика.

— При делах или нет, ты будешь доказывать следователю по особо важным делам, — надавил Алексей Николаевич. — В Иркутском тюремном замке. При покушении на цареубийство срока давности нет.

– Мой источник в квалификационной комиссии штата сообщил, что в понедельник на матче будет скаут[42]. Покажем себя – и в следующем году попадем на региональный турнир.

— Да не знал я ничего! — повторил артельщик так громко, что на них стали оглядываться посетители.

Все свистят, орут «ура», прыгают на скамейках, обнимаются, как забившие гол футболисты.

— Не ори, не поможет. Знал, не знал — какая разница? Мог знать. И не донес.

Бедная Эмили, закованная в ортопедический сапог, безутешно рыдает.

— Но…

– В следующем году ты снова будешь летать, – утешает ее Рири, положив руку ей на плечо.

Сыщик приложил ладонью о стол:

– Но не в понедельник, – скулит Эмили. – Это будет не моя победа.

— Заткнись и слушай!

– Давайте сосредоточимся, – говорит тренер и громко хлопает в ладоши.

Иван Богданович съежился:

Мы тут же собираемся.

— Ты что задумал? Из полковников в генералы скакнуть по моим плечам? Чего и не было раздуть и начальству подать? Под новым соусом старое жаркое?

Вот и пойми, что у нее на душе. Мне и в голову бы не пришло, что сейчас она способна думать о чемпионате. А она, оказывается, готова нас погонять. Стоит невозмутимая, с прямой спиной – как лом проглотила.

— Ты прав: как я скажу, так судья и напишет в приговоре. От тех годов в живых уж никого не осталось. Кроме нас с тобой да Челубея. А Яков мой должник, я его в Америку отпустил. Хотя должен был поместить в Петропавловский равелин. И вдвоем с Челубеем мы тебя подведем пусть не под петлю, но под бессрочную каторгу. Если…

Саблин застыл.

– Про «Кельтов» не забудьте, – замечает Минди.

— Если ты мне не поможешь разорить номера для беглых.

Команда поддержки «Кельтов» – серьезный конкурент. Знамениты своей мимикой: трясут головами, высовывают языки и таращат глаза. А когда их флаеры взлетают вверх, толпе на трибунах остается только восхищенно ахать.

— Ты хоть понимаешь, что Нико мне за это кишки вынет?

– Они делают «кьюпи» с двумя флаерами, – вздыхая, говорит Бринни Кокс. Она все время вздыхает. – Девчонка с меня ростом может поймать в ладонь стопы двух флаеров.

— Не успеет. Я тебя в центральные губернии отправлю. Не надоело по Сибири скитаться под чужой фамилией?

– И кривляются они прикольно, – замечает Рири.

Лыков сказал это наугад, но эффект оказался неожиданным. Саблин прижал ладони к лицу и зарыдал.

– Если честно, мне не интересно, как они трясут шевелюрами и высовывают языки, – отрезает тренер. – Меня вообще не интересует команда «Кельтов». Меня заботит лишь эта скаутша. Она должна увидеть в нас звездный потенциал.

— Что ты, Иван Богданыч, полно! — стал утешать его сыщик. — Пойдем-ка отсюда, все на нас пялятся, а это ни к чему.

Мы неуверенно косимся на Тейси.

Когда на улице артельщик немного успокоился, то пояснил:

– Один флаер не приведет нас к победе, – продолжает тренер. – Победа зависит от всей команды. Вы должны зажечь. И есть лишь один способ это сделать. Мы покажем скауту кое-что, что гарантирует нам место на чемпионате. Мы покажем ей «елочку».

— За живое ты меня задел. Давно мечтаю вернуться в родную деревню. Я ведь рязанский, Пронского уезда Суйской волости деревни Румянцево. Там у меня брат… если живой. Писать ему боялся. Тридцать лет скоро, как я боюсь. Авдотья от страха заболела, доктора говорят: болезнь рака, долго не протянет. И куда я тогда? Кому нужен? Хочу помереть на родине, лечь на нашем погосте рядом с отцом-матерью. А? Снимешь с меня этот страх — жить под своим именем в родном дому? Я пятнадцать тысяч скопил. Не украл, заработал, во всем себе отказывая. Может, примет меня брат за эти деньги, даст приютиться? Или, если помер, дети его, мои племянники. Все им достанется, лишь бы не выгнали.

«Елочку».

Саблин сглотнул, ударил себя в грудь кулаком и продолжил:

Если у нас получится, это будет бриллиант в нашей короне.

— Но чтобы приняли они меня, надо, чтобы я к ним чистый пришел. А как тут, в каторжной земле, чистым остаться, Алексей Николаич? Объясни.

Три яруса загорелых тел, два маунтера стоят на плечах двух девчонок из базы. Нижний ярус подбрасывает флаера вверх, держа ее стопы в ладонях. Маунтеры захватывают ее распростертые руки и поднимают еще выше, как распятие. Позади выстроились споттеры и ждут, когда флаер своим прыжком бросит вызов самой смерти.

— Что на тебе еще висит, кроме старых лобовских грехов?

На соревнованиях этот стант запрещен. Но не на матче.

— Влип я по дурости в «Монастыревский бунт»…

Такие станты и прокладывают дорогу на региональные турниры. На чемпионаты, где соревнуются профессионалы.

Лыков даже растерялся:



— Ты-то каким боком? Политики начали из револьверов по конвою стрелять, почти сплошь евреи были.

– Капитан, – заявляет тренер, глядя на Бет. Та опять сидит на трибуне, мрачно взирая на нас с высоты. – Они в вашем распоряжении. Не щадите их.

— Да я от тебя в Якутск убежал. Тогда, помнишь? Жил укромно, скотину завел, по улусам кирпичный чай на шкуры менял. И дернул меня черт связаться с этими политическими. У них деньги были. Ни у кого нет, а у этих есть. И… Короче говоря, именно я достал револьвер дураку Зотову, который открыл пальбу по солдатам. Кто же знал, что он бешеный?

Она бросает Бет свисток.

Бет, изогнув бровь, ловит его.

22 марта 1889 года в Якутске произошел вооруженный бунт ссыльных. Их в городе скопилось за зиму слишком много. Новый губернатор Осташкин, человек злой и беспринципный, своей властью изменил условия этапа до Среднеколымска. Людям уменьшили количество вещей и провизии, которые они могли взять с собой. И времени на сборы оставили мало, а еще отменили выдачу пособий на переезд. В результате 34 человека, среди которых было лишь 5 русских, а все остальные евреи, отказались следовать к месту окончательной ссылки. Они собрались в доме якута Монастырева, где жили несколько зачинщиков неповиновения. Пришли солдаты с полицейскими, с приказом доставить всех бунтовщиков в тюрьму. Когда во дворе столпились и те, и эти, случилось непредвиденное. Народник Зотов вынул из кармана револьвер и выстрелил в подпоручика Карамзина, нанеся ему легкое ранение. Кто-то из ссыльных (имя осталось неизвестным) поддержал товарища из другого револьвера. Солдаты под пулями проложили себе к воротам дорогу штыками, заколов по пути беременную женщину. Трое конвойных были ранены, а городовой Хлебников получил смертельное ранение.

И в ту же секунду ее словно пронзает электрический разряд. Впервые за несколько месяцев, впервые с… уж не помню, каких пор, ее ссутуленная спина выпрямляется.

Тренерша вручила ей скипетр, и, слава богу, Бет сочла возможным его принять.

Выбежав на улицу, рассвирепевшие солдаты дали по дому несколько залпов. Следствием лихого поступка Зотова стали 6 убитых ссыльных, еще 7 получили ранения. После короткой осады уцелевшие бунтовщики сдались. Власти решили судить их военным судом. По итогам трое главных виновных (включая Зотова) были повешены, 23 человека вместо ссылки на поселение получили каторгу. Сроки военные судьи им выписали большие (четверым даже бессрочную). «Монастыревцев» наказали чрезмерно, чтобы отбить охоту к неповиновению у остальных. В 1895 году власти сами признали излишнюю жестокость приговора. Каторгу перелицевали обратно в ссылку, сроки уменьшили и амнистировали несчастных. Тех, кто дожил.

– Давайте-ка фляки назад, сучки, – командует Бет и медленно, вразвалочку, спускается по ступеням. Размахивает руками, щелкает пальцами.

Лыков обернулся. Они стояли чуть не на крыльце Третьей части. Нужно было срочно уходить отсюда. Алексей Николаевич махнул рукой извозчику, втолкнул в пролетку Саблина:

— Поехали к тебе, там договорим.

– Со мной этот номер не пройдет, Рири, – чеканит она. – Расслабляться будешь в субботу вечером. Ты мне нужна тугая, как пружина. Ну-ка еще раз.

Иван Богданович жил в крепком пятистенке в ста шагах от Ангары. Он усадил гостя на кухне, а сам прошел в комнаты. Лыков услышал приглушенный разговор, потом звяканье стекла. Через несколько минут артельщик вернулся, прикрыв за собой дверь.

— Пускай поспит. Недолго осталось…

И Бет начинает нас истязать, но это приятная пытка. Бет полна воодушевления; она в своей стихии.

— Давай дальше. Ты остановился на том, что продал оружие Зотову.

— Да. А он еще потом, как ранил офицера, стрелял и в подъехавшего губернатора. Осташкин никак такое простить не мог. И понял я, что надо из Якутска тикать. Скотину пришлось бросить и паспорт новый купить. Так деньги-то и повывелись…

Блистательная королева на своем троне.

— Куда драпанул?



— А вот сюда, в Иркутск. Большой город, легче затеряться. Авдотья тогда еще была здорова, она сразу в прачки пошла. Трудилась не меньше моего, все хотела побыстрее обжиться. Вот и настирала себе хвори.

— Как ты попал в артельщики номеров для беглых? — в лоб спросил Алексей Николаевич. — И где они?

В какой-то момент я замечаю, что тренер улизнула в своей кабинет.

— Номера для беглых? — игнорировал артельщик первый вопрос. — Ну можно и так сказать. Сами мы промеж себя называем это место заимкой.

Чуть позже, пока Бет распекает Тейси за слабое сальто назад, обзывая ее никчемной размазней, заглядываю в кабинет и вижу, что Колетт разговаривает по телефону, прикрывая рукой глаза.

— Почему заимка?

— А она и есть заимка. То есть выселок Суворкино под заштатным городом Илимском.

Полиция. Наверняка полиция. Но что на этот раз?

Так Лыков впервые достоверно узнал, где находится нужный ему притон. А Саблин продолжил:

— Поскольку городок заштатный, полиции там считай что нет. Даже становая квартира не здесь, а в селе Нижне-Илимское. А какая полиция есть, та на довольствии у Ононашвили. Место дикое: четыреста верст от уездного Киренска и почти девятьсот — от Иркутска.



— Как выглядит притон? Сколько там скрывается людей, где они живут, как время коротают? Кто заправляет лавочкой?

Через час после начала тренировки мы готовы встать в пирамиду и сделать «елочку».

— Погоди, Алексей Николаич, больно много вопросов задаешь. Главный там — Харлампий Харлампиевич Амеросов. Пристав Третьего стана Киренского уезда, чина не имеет и сам по обличью более похож на бандита, нежели на полицейского.

Поскольку я не слишком крупная и не слишком маленькая, меня ставят во второй ярус. Я – маунтер, одна из тех двоих, кто стоит на плечах у девчонок из базы.

— Ты же сказал, что становой в городе не живет, а квартирует в деревне.

Подо мной – Минди Кафлин, чьи плечи, как распростертые крылья. Мои стопы опираются о ее ключицы, ее тело – кремень.

— Точно так. Харлампий обитает в десяти верстах, нарочно, чтобы в случае чего сказать: а я и знать не знал, это урядник, скотина, проглядел. Сам же бывает каждый день, за порядком следит и деньги считает.

Но мое положение несколько хуже: ведь подо мной не пол, а надо мной – сорок три килограмма трепещущей паники.

— Какие деньги?

Когда мы займем свои места, Тейси подбросят между мной и Рири. Мы схватим ее, поднимем на уровень плеч и зафиксируем на месте.

— Лучше всего золотой монетой. Но и бумажки возьмет, не побрезгует.

А потом она поразит всех, сделав кувырок назад – «полет мертвеца» – и упадет в распростертые объятия споттеров, поджидающих ее тремя метрами ниже и сложивших руки «колыбелькой».

— Ты не шути, а поясни.

Все замрут, не дыша, и вцепятся в скамейки на трибунах.

— Проживание на заимке платное, — сообщил артельщик. — А именно сто рублей в месяц с человека.

«Полет мертвеца» – вот наш способ вызвать шок и трепет.

— Ого! Как в хорошей гостинице!

И что бы ни говорила тренерша, здесь все зависит от флаера.

— Далее. Живут постояльцы в домах обывателей Суворкина. Выселок незаконный, губернские власти о нем даже и не знают. Кто побогаче — обычно это щеголи-поляки — селятся в другом выселке, Протасовке. Там хоромы получше. В самом городе Амеросов находиться запрещает, чтобы не бросались в глаза. А так живут будто на курорте: гуляют, охотятся, пьют с утра до ночи или в карты режутся. Я катаюсь туда раз в две недели. Привожу, что заказано по списку, и увожу новый список.

Мы можем подхватить ее, когда ее поднимут, но потом, стоит ей чуть вильнуть, развернуться не туда – и хрясь, чпок, бах!

— И что там?

Наверное, поэтому сейчас она похожа на обреченного пулеметчика, которому вот-вот предстоит занять свое место в хвосте самолета за трясущейся турельной установкой.

— А все, что хочешь. Только втридорога.

– Давайте-ка, соберитесь ради Шлауссен, – приказывает Бет. – Или она себе шею свернет. Два года назад на матче с «Викингами» одна девчонка буквально на сантиметр промахнулась. Не поймали ее. Хрясь! Она рухнула головой вниз и еще проехалась на шее, да так, что клок волос с мясом оторвался.

— Назови примеры.

И без того зеленое лицо Тейси сначала белеет, потом сереет. Да, Бет кого угодно растопчет за секунду. А ведь еще два месяца назад Тейси скакала рядом с ней – лакей под сенью ее могущественного крыла. Ах, эти повороты судьбы…

Саблин порылся в комоде и вынул длинный узкий лист бумаги:

Бет смотрит на подтянутые ножки Тейси, похожие на хлебные палочки, и качает головой.

— Вот, гляди сам.

И я вижу, что она права. Одна лодыжка у Тейси и впрямь толще другой.

Алексей Николаевич стал читать и поразился: три бутылки доппель-кюммеля, английский макинтош с меховым подбоем, консервированные ананасы, пластинки к патефону, охотничья картечь и даже серебряные запонки.

– Ты всегда была продажной шлюшкой, Тейси, – продолжает Бет, качая головой. – Всегда готова была задрать ноги и отдаться тому, кого я забраковала. Но сейчас я вижу, что левую ты задирала лучше правой.

— Ишь ты! Это какой-нибудь пан заказал?

Бет опускается на колени рядом с тщедушной Тейси.

— Запонки? Нет, еврей один, гравер. Но он из Варшавы, от панов научился щегольству.

Слюнявит палец и проводит им по ее бедру и икре.

— Гравер… Фальшивомонетчик?

Мы смотрим на них, не отрываясь, как преступная банда, наблюдающая за посвящением новичка.

— Надо полагать.

– Так я и думала, – провозглашает Бет, вставая и демонстрируя нам указательный палец, испачканный в автозагаре. Кажется, это «Сияние загадочной островитянки». – Можешь хоть облиться автозагаром, а все равно не получишь, что надо. Мышцы – они или есть, или ты прутик. Или, скорее, ватная палочка.

– Я смогу, Бет, – тоненьким голосочком отвечает Тейси. – Тренер знает. Я заслужила свое место.

— А другие кто? — не унимался сыщик.

– Ну так покажи, что можешь, кусок мяса, – говорит Бет и отступает назад. – Заставь меня в это поверить.

— Поляков человек семь-восемь. Евреев столько же. Армяне, сарты, грек один жил, но недавно съехал. Бакинские татары все гурьбой, в одном доме десяток. Как только помещаются? Дом, правда, самый большой в городе. Три китайца-контрабандиста. Остальные русские. Да! Есть еще команда в девятнадцать человек, грузины. Тоже живут отдельно, в усадьбе городского старосты Панфилова.

Она отходит, включает колонки и нашу песню – попсовый хит с непристойным текстом, кукольным вокалом и речитативом: «Давай же, детка, давай-давай, зажигай».

— Что за городской староста?

Я вскакиваю на свое место, на каменное плечо Минди; та подсаживает меня ладонью под ягодицу.

— Илимск только называется городом, а так хуже деревни. Народу раз-два и обчелся, меньше тысячи человек. Поэтому там упрощенное управление, все решают староста с двумя помощниками.

В тот момент в зале появляется тренерша.

Лыков удивился, потом сообразил:

— Они его потому и выбрали для базиса. Вроде город, а вроде и нет. Ревизоры туда не поедут. Но продолжи насчет тех девятнадцати грузин. Почему ты о них вспомнил?

– Ты сможешь, Шлауссен, – говорит она, проходит мимо Бет и встает позади пирамиды. – Один раз смогла и опять сможешь.

Иван Богданович подпер голову кулаком и пояснил:

В этой странной новой расстановке тренерша вдруг становится «хорошим полицейским».

— Эти держатся особняком. Каждое утро ходят мимо урядника в тайгу, где упражняются в стрельбе.

Но мы с Рири – вторым маунтером в среднем ярусе – чувствуем разболтанные суставы Тейси и глаз не сводим с ее ножек, похожих на палочки корицы, что вот-вот переломятся.

— Ну-ка, ну-ка! В стрельбе?

— Да. Из револьверов и ружей.

А когда мы поднимаем ее вверх, легкую, как профитроль, она дрожит, как игрушка-болванчик на приборной панели автомобиля. Как Эмили. Я чувствую, как Тейси пытается напрячь мышцы, и это напряжение передается мне, но страх в ее широко, по-мультяшному открытых глазах, пробирает меня до костей.

— Хм. Как думаешь, для чего?

– Поднимайте эту сучку, – гремит голос Бет. – Пусть летит!

— Да понятно, для чего. Готовят налет.

Дрожащими руками мы пытаемся поднять ее, но ничего не выходит. С таким же успехом можно было бы пытаться заставить стоять прямо желейных червячков.

— Уголовные они или политические?

Мы опускаем ее на секунду.

— Уголовные, — уверенно ответил артельщик. — Рожи такие, что хочется шапку снять и деру.

– Она не сможет, – заявляет Бет. – Или обойдемся без «елочки», или нам нужен новый флаер.

— А зачем шапку снимать? — не понял собеседник.

Мы замираем.

— Чтобы не потерять, когда драпаешь.

Вдруг из-за моей спины раздается голос Рири.

— М-да…

– А может, Эдди?

Лыков крепко задумался. Вот он и узнал, где скрываются номера для беглых. И что дальше? Как их уничтожить? И нужно ли спешить с карательной экспедицией? Если целый отряд готовит экс, не умнее ли будет сначала разузнать планы бандитов? Вот-вот появится Азвестопуло.

Я оборачиваюсь, смотрю на нее и чувствую, как сердце ускоряет бег. Рири улыбается и подмигивает мне.

— Иван Богданович. А как клиенты попадают в тот притон?

– Что если поставить флаером Эдди?

— Их направляет Федор Родонай. Знаешь такого?

Тренерша смотрит на меня, вскинув брови. Взгляд Бет я на себе тоже чувствую.

– Эдди не любит быть сверху, – с непроницаемым лицом чеканит она.

— Слышал. Хотел познакомиться с обоими братьями, да они спрятались. Будто бы уехали по торговым делам в Читу.

– Эй! – возражает Тейси. – Я, вообще-то, весь сезон была флаером!

— Оба давно вернулись.

Тренер кивает.

— Я в курсе, мы пытаемся за ними наблюдать, да плохо выходит. А теперь, думаю, надо нам затаиться.

— Чтобы не спугнуть? — сообразил артельщик.

– Я подумаю над этим предложением потом, – отвечает она. – Сейчас Эдди нужна нам там, где стоит – в середине. Она наш хребет.

— Да. Будем готовить удар. Так, чтобы всех разом. Чем больше накроем, тем лучше.

Мне не нравится, как все на меня уставились. И уже жалею, что Рири подала голос.

— А как ты их накроешь? — засомневался Саблин. — Ежели из Иркутска двинуть туда полицейский отряд, устроители заимки сразу об том узнают. И выведут всех жильцов загодя, вы придете к пустому месту. Вам сначала по Ангаре нужно доплыть до Братского Острога. Там сойдете на берег и по колесной дороге в Илимск. Тайком не получится.

Впрочем, это неважно, потому что уже через секунду все снова смотрят на Тейси.

— Так-таки узнают? У них всюду глаза и уши?

– Не сможет она, тренер, – говорит Бет, просто констатируя факт.

— Ежели держатель номеров сам становой пристав, то и рассуди. Здесь, в Иркутске, я знаю, у них письмоводители куплены во всех частях. И помощники пристава, и даже, говорят, сам Бойчевский в доле. Как ты сохранишь секрет?

Поскольку мои руки только что сжимали гуляющий туда-сюда тазобедренный сустав Тейси, я понимаю, что Бет права.

— Охранное отделение привлеку. Они давно за вами следят.

– Да взгляните вы на нее, – фыркает Бет. – Она не подготовлена.

Эти слова – плевок в лицо любому тренеру. Этими словами Бет объявляет войну, и мы все это понимаем.

— Вон что… — расстроился Иван Богданович. — И кто меня тогда отпустит?

– Она же просто метит на мое место, тренер, – хнычет Тейси. – Я смогу! Поднимите меня еще раз.

– Шлауссен? – тренерша смотрит на Тейси. – Ты готова?

— Забыл, что у тебя есть в полиции знакомый полковник? — ухмыльнулся питерец. — Поможешь мне честно, и я так же честно подсоблю тебе. Уедешь из каторжного проклятого места с чистыми документами. Власти не будут иметь к тебе никаких претензий. Но это надо заслужить.

– Да!

Бет громко вздыхает.

— Я готов, — вздохнул артельщик. — Чего делать-то?

– Что бывает, – нараспев произносит она, – когда симпатичная молоденькая тренерша берет под крылышко команду дурочек и неудачниц? Известно что – те начинают летать.

— Пока что рассказать мне все о санатории. Как туда люди попадают? После того, как сговорятся с Родонаем.

Тренер сверлит ее взглядом.

— Я их отвожу. На своем транспорте, в очередной в Илимск приезд. Держу в Братском собственный обоз. Другим путем постояльцам там появляться запрещено.

– Да нам просто нужен кто-то, кто бы поверил в нас, – договаривает Бет.

— Вот даже как? Конспирация?

– Хватит ее гнобить, Кэссиди, – тренер пронзает Бет взглядом, как дуэлянт противника, но голос ее остается по-прежнему ровным и бесстрастным. – А то отправишься на трибуны.

— Само собой. Заимка дает Ононашвили хороший доход. И главное, делает полезным, даже незаменимым. Для всех, кому надо сбежать или человека своего из Сибири вытащить, лучше способа нет. Те, кто прошел через заимку, беспрепятственно добираются потом хоть до Петербурга, хоть до Парижа.

– Да вы на ее ногу посмотрите, – огрызается Бет. – Как куриная косточка, вот-вот надломится.

— Последний вопрос, Иван Богданович, и я уйду. Скоро в городе появится грек. Сбежал с каторги и хочет где-то отсидеться. Куда ему идти договариваться?

– Кэссиди, – чеканит тренер, словно забыв о том, что с Бет нужно быть поосторожнее – или ей уже просто все равно. – Когда докажешь, что способна на большее, чем сверкать сиськами и материться, тогда и поговорим.

— Грек? — переспросил Саблин. — Как ты, что ли, в восемьдесят третьем году? «Демон»?

«Не надо, Колетт, – думаю я. – Прошу, не надо».

— Вроде того.

– Вы слышали тренера, – Бет поворачивается к нам с улыбкой. – Поднимайте ее и пусть падает.

— А я ему, значит, должен буду помогать?

И снова музыка ревет, Бет считает, база – Минди и Кори – занимают свои места. За ними встают споттеры – Пейдж и новенькая – и поднимают наверх маунтеров – нас с Рири. Мы запрыгиваем Минди и Кори на плечи; их ладони поддерживают нас за икры.

— Само собой. Это мой помощник титулярный советник Азвестопуло. Видишь, я тебе доверяю, называю имена, чего делать не должен. Но лучше нам сразу вести себя друг перед другом честно.

Стоя друг к другу лицом, мы поднимаем Тейси, и та встает в стойку в самом центре. Наши руки высоко подняты, мы держим ее за запястья. Она распростерла руки, как Иисус на кресте, левая нога согнута в колене и вытянута вперед, а девчонки снизу поддерживают ее за правую стопу.

— Ишь ты… — взъелся собеседник. — С нашей полицией — и честно! Да там жулик на жулике. Они вон у Ононашвили с руки едят, взятки вымогают, фальшивые деньги по дуракам распихивают. Как же с ними и честно?

И на какое-то мгновение мне кажется, что она держится крепко.

— С ними я и не призываю. Я тебе от своего имени предлагаю.

«Семь, восемь…» – Бет отсчитывает секунды до «полета мертвеца», и вот время пришло. Пора подбросить ее и дать ей упасть навзничь, с прямой спиной. А там уже Пейдж, новенькая восьмиклашка и другие споттеры ее подхватят.

— Ты понимаешь, во что меня втягиваешь? Ведь если случится, как ты хочешь, мне отсюда придется темной ночью удирать. Всю лавочку выкорчевать вам не удастся, Нико уж давно неприкасаемый. И как мне тут жить? Когда ты уедешь.

И мы отпускаем ее.