Внезапно я почувствовал, что рядом со мной кто-то есть. Подняв голову, я увидел женщину в умопомрачительно коротком синем платье. Она стояла прямо передо мной, уперев руки в бедра. Затем она поманила меня к себе. Я достал из кармана несколько купюр и показал ей, давая понять, что мне не хватает денег. Она молча выхватила у меня банкноты, взяла меня за руку и повела за собой.

В комнате она жестами показала мне, чтобы я разделся. Итак, это сейчас случится, подумал я и принялся медленно снимать с себя одежду. Женщина вручила мне запечатанный пакетик с презервативом. Я принялся весьма неловко пытаться вскрыть его. Видя, что у меня ничего не получается, женщина забрала у меня пакетик, легко извлекла из него презерватив и надела на меня. Это было нетрудно, поскольку эрекция у меня уже наступила, хотя я ощущал не столько вожделение, сколько нервное возбуждение. Затем женщина одним движением сняла с себя платье. Белья на ней не было. Она легла на двуспальную кровать, увлекая меня за собой, так что я оказался сверху, и рукой направила меня внутрь себя. Прямо перед моим лицом оказались ее груди. Я решил, что их нужно потрогать. На ощупь они оказались мягкими и… ШЛЕП! Женщина ударила меня по руке. Тем самым она ясно дала мне понять: ты заплатил слишком мало, сопляк, чтобы я позволила тебе еще и это, так что заканчивай поскорее.

Вскоре все и в самом деле закончилось. Не было ни страсти, ни нежности, ни разговоров. Мы даже не обменялись именами. Я не успел толком осознать происходящее. Просто два незнакомых человека ненадолго оказались в одной кровати и проделали определенные телодвижения, довольно незамысловатые. Женщина ничего от меня не ждала. Она не была разочарована. Она просто ничего не чувствовала – было ясно, что эти минуты своей жизни она легко и навсегда забудет. Но для меня это был незабываемый момент, хотя я должен признать, что не вспомнил бы лица той женщины даже под угрозой смерти.

Встав с кровати, я быстро оделся. Женщина тоже натянула на себя платье и тут же ушла, оставив дверь комнаты открытой.

Позже выяснилось, что примерно половина парней из нашей делегации в тот вечер посетила публичный дом – включая моего брата. Мы перестали быть девственниками одновременно – любопытный момент, который мы с ним, однако, никогда впоследствии не обсуждали. Должен сказать, что та поездка оказалась чем-то вроде тура по борделям. Большинство родителей дали своим сыновьям с собой деньги. Развлекитесь как следует, ребята! В Париже, в Брюсселе, в Амстердаме – везде, где нам давали хоть немного свободного времени, мы первым делом отправлялись в публичный дом. Что? Лувр? Прекрасная мысль. Но почему бы нам не пообщаться с местным населением и не внести свой вклад в развитие экономики страны, в которой мы находимся? По крайней мере, в развитие малого бизнеса.



Вернувшись домой, я понял, что главной целью подготовительных курсов для сотрудников полиции все-таки является не налаживание отношений между народами разных стран. До меня вдруг дошло, что я вполне подхожу для полицейской работы. Оканчивая учебу в школе, я стал понимать, что именно так люди и делают карьеру – сначала находят занятие, к которому у них есть способности, а потом оно становится их профессией.

Обучаясь на курсах, я добился отличных результатов в беге, преодолении полосы препятствий, подъемах корпуса из положения лежа, отжиманиях и строевой подготовке. Я узнал, что в разговоре по рации 211 означает грабеж, 459 – убийство, а 1 – приказ прибыть к месту вызова, когда это будет возможно. Код 2 означал прибыть как можно скорее. При выполнении этого приказа следовало использовать проблесковый маячок. Код 3 означал прибыть немедленно (с использованием сирены и проблескового маячка). Код 7 – перерыв на обед. Сочетание 10-100 – что полицейский отлучился для удовлетворения физиологической надобности (по крайней мере частично эти кодовые обозначения перекочевали на киноэкран). На любое действие существовал свой код. Я знал назубок их все, как и процедуру сбора вещественных доказательств, правила поведения на месте преступления, а также приемы контроля над толпой.

Курсы я окончил, опередив по показателям всех остальных выпускников. Да-да, я оказался номером один среди 111 курсантов, собранных со всего города. До этого мне никогда и ни в чем не приходилось быть первым. Жребий был брошен. Я решил, что научусь контролировать свои эмоции и стану полицейским.

Я сказал, что оказался первым. Однако следует сделать маленькую оговорку.

Во время финального тестирования в полицейской академии я успешно сдал все теоретические дисциплины.

Затем пришла очередь тестов по физподготовке. Я прекрасно преодолел полосу препятствий и набрал максимально возможные сто очков в прыжках на месте с хлопками в ладоши и подъемах корпуса из положения лежа. Мне оставалось всего одно упражнение – отжимания от пола. При его выполнении другой курсант вел счет выполненным повторениям, чтобы все было честно. За тем, как отжимаюсь я, следил курсант Винс Серрателла. Винс был хорошим парнем. Он тоже жил в Уэст-Вэлли и к тому же был моим другом. После того как он отжался раз шестьдесят, что я и зафиксировал, настала моя очередь. Я рассчитывал сделать сто повторений и получить отличную оценку. До этого я не раз проделывал это на тренировках. Не скажу, что было легко, но мне это было вполне по силам, и в успехе я не сомневался, поскольку был в отличной форме. Мне в то время было шестнадцать лет, и у меня наконец-то появилась в жизни цель.

Сделав семьдесят восемь повторений, я почувствовал усталость, но силы у меня еще далеко не кончились. Когда я отжался в восьмидесятый раз, Винс выкрикнул: «Девяносто!» Я не сразу понял, что произошло. Сначала я подумал, что Винс просто ошибся. Но, еще несколько раз с трудом распрямив руки, я осознал, что он нарочно прибавил мне десяток движений. Другими словами, он мне подсуживал. Всего лишь несколько из курсантов сумели отжаться по сотне раз, поэтому девяносто повторений можно было считать вполне приемлемым результатом. Услышав возглас Винса, другие курсанты и инструкторы подбежали ко мне и стали меня подбадривать. Вокруг меня собралась целая толпа. Все начали вести счет вслух.

Я еще несколько раз согнул и разогнул дрожащие руки. Мои мышцы горели огнем, сердце отчаянно колотилось. Я стоял перед дилеммой, будучи не в состоянии понять, что мне следует делать: притвориться, будто я действительно уже завершаю сотню отжиманий, или продолжать, следуя моему собственному счету. Я так и не успел еще ничего решить, когда Винс крикнул: «Сто!» Мои товарищи радостно загалдели и принялись меня поздравлять. Винс изо всех сил хлопнул меня по спине. Я стал героем. И, должен признаться, я был страшно рад тому, что мне не пришлось делать еще десять отжиманий на пределе возможностей.

Однако в глубине души я знал, что мог сделать еще десять повторений. Я чувствовал себя ужасно усталым, но все же не совсем обессиленным. Я мог на самом деле совершить маленький подвиг, но сам лишил себя этой возможности. Я ничего не сказал Винсу и принял поздравления и одобрительные тычки в плечо как должное. Но все же я знал, что не заслужил их.

Охранник

Мне было всего девятнадцать, а в полицию Лос-Анджелеса принимали с двадцати одного года. К тому же в полицейском управлении платили более высокую зарплату тем, у кого был диплом о высшем образовании. Поэтому я поступил в двухгодичный колледж в Вэлли на отделение общего правосудия – именно так обобщенно называлось все, что имело отношение к полицейским наукам.

Одновременно я устроился работать охранником в коттеджный поселок Белл-Кэньон, расположенный в элитной части долины Сан-Фернандо. Стоя у автоматических ворот, я впускал и выпускал жителей поселка и проводил досмотр гостей и курьеров, доставлявших туда разнообразные товары. При этом я работал в ночную смену, когда и гостей было мало, и курьеры появлялись крайне редко. Так что в основном моя трудовая деятельность состояла в том, что я сидел в будке охранника, снабженной кондиционером, и, попивая кофе, делал домашние задания.

В нагрудном кармане у меня лежал небольшой блокнот. На его обложке была напечатана инструкция, в соответствии с которой я должен был действовать. В конце была небольшая табличка, в ней я с помощью буквы Х оценивал места, где мне доводилось работать. Одна буква Х означала наихудшую оценку. ХХХХ – идеальный вариант. Работу в Белл-Кэньон я оценивал на ХХХ.

Я выполнял свои обязанности хорошо – настолько, что однажды удостоился визита моего супервайзера, вооруженного и облаченного в полицейскую униформу. Он заявил, что очень мной доволен, поскольку я всегда нахожусь на посту и никогда не болею. У него не было на меня ни одной жалобы, и к тому же на него произвел впечатление тот факт, что я сам попросился работать в ночную смену и никогда ни на что не жаловался. Ему хотелось как-то меня поощрить. Он поинтересовался, как я отнесусь к небольшому повышению.

– Как насчет того, чтобы свалить из этого гнилого места? – спросил он. – Я могу дать тебе возможность поработать по-настоящему. У парней в отделении вызовы бывают почти каждую ночь. Ты мог бы составить им компанию. Они имеют дело с настоящими преступниками. Так что, – добавил супервайзер, сделав паузу, чтобы подчеркнуть значительность того, что он собирался сказать, – им положено носить оружие.

Он улыбнулся, ожидая от меня восторженной реакции. Я несколько напряженно улыбнулся в ответ. Мне нравилось сидеть в своей будке. Я мог без помех делать домашние задания, слушать по радио репортажи с матчей «Доджерс». Меня никто не беспокоил.

Мне вовсе не хотелось всего этого лишиться, как и обидеть своего руководителя, поэтому я спросил, означает ли смена места работы повышение зарплаты. Оказалось, что да – на новом месте мне платили бы на двадцать пять центов в час больше. Я быстро произвел в уме подсчеты – получалось, что я буду получать 4 доллара 10 центов за смену. Увеличение заработка было бы очень кстати. Но мне вовсе не хотелось таскать с собой оружие. И еще – меня, откровенно говоря, сильно поразило то, что человеку с револьвером в кобуре платили всего на двадцать пять центов больше, чем охраннику, открывавшему и закрывавшему ворота.

Я вежливо отклонил предложение, делая вид, что вынужден это сделать и очень этим расстроен.

– Что ж, ладно, может, я смогу предложить тебе еще что-нибудь, – сказал мой супервайзер, явно озадаченный отсутствием у меня карьерных амбиций.

В итоге он отправил меня на какое-то мероприятие, проходившее в отеле «Сэнчури-плаза» на Аллее Звезд. Меня поставили у черного хода. Все действие, разумеется, происходило у входа парадного. С задней стороны здания все было куда спокойнее. Время от времени подкатывал лимузин, из которого появлялась какая-нибудь знаменитость, не желающая контактировать с репортерами.

Так прошло довольно много времени. И вдруг я увидел Альфреда Хичкока. Я узнал его практически мгновенно. Охранники, обступив его со всех сторон, проводили знаменитого кинорежиссера к черному ходу. Дверь лимузина ему открыл водитель, дверь отеля – швейцар. Я понятия не имел, что в такой ситуации следовало делать мне. Но, черт побери, ведь это все-таки был Альфред Хичкок. Поэтому я решил, что вежливо поприветствую его, когда он будет уходить. Примерно через час после его приезда я услышал нарастающий гул голосов. Кто-то из «звезд», находившихся внутри здания, явно приближался к двери черного хода. И вот на улице снова появился мистер Хичкок и направился к поджидавшей его машине. Я двинулся в том же направлении и обогнал его, собираясь открыть ему дверь. Когда он оказался совсем рядом со мной, я негромко спросил:

– Вы хорошо провели вечер, мистер Хичкок?

Мне казалось, что я должен услышать в ответ что-то очень умное, что я буду вспоминать на протяжении всей последующей жизни.

Увы, этого не произошло. Чуть повернувшись в мою сторону, Альфред Хичкок оглушительно чихнул, замахал руками, словно отгоняя назойливую муху, и практически упал на заднее сиденье лимузина. Я постоял какое-то время, глядя вслед отъехавшему автомобилю, и вернулся на свой пост.

Таким был мой первый опыт общения с одной из легенд Голливуда. Поскольку я собирался стать полицейским, я был уверен, что он окажется и последним.

Еще одной наградой за мою примерную работу в будке охранника у ворот поселка стало назначение меня на пост у входа в продуктовый магазин «Хьюз-маркет» на пересечении улиц Хайлэнд и Франклин. Перекресток был весьма неспокойным, там часто происходили правонарушения. В своей табличке я присвоил «Хьюз-маркет» рейтинг ХХХХ. Моя работа состояла в том, чтобы смотреть в два зеркала, установленные высоко над торговым залом, и ловить магазинных воришек.

Между прочим, моя матушка всегда была немного вороватой. Всякий раз, когда мы заходили в продуктовый отдел супермаркета, она норовила стянуть шоколадную карамельку в обертке. Во фруктовой секции она частенько отщипывала от виноградной кисти несколько ягод и как ни в чем не бывало запихивала их в рот. Она учила нас, что нет ничего плохого в том, чтобы пробовать выставленную на полках продукцию и что маркетологи закладывают подобные потери в цену. Поэтому в детском возрасте я и сам никогда не упускал возможности стянуть конфету-другую. Как и мой брат, тоже хорошо усвоивший, что пробовать – это совсем не то, что красть. Мы никогда не брали с полок крупные предметы и не пытались схватить по несколько мелких за раз. Взять на пробу один леденец или конфету считалось допустимым, три – нет. Но если мы, к примеру, обнаруживали на полке вскрытый пакет с шоколадными чипсами, то набирали из него целые пригоршни – ведь продать эту упаковку в любом случае было уже невозможно! Я так привык пробовать сладости, что, входя в продовольственный магазин, делал это просто рефлекторно. Должен признаться, так продолжалось много лет.

Отчетливо помню, как, подняв голову, я смотрел на зеркала наверху и гадал, смотрит ли кто-то в них, наблюдая за торговым залом. И вот в конце концов заниматься этим довелось мне самому.

В свою засаду под самым потолком мне приходилось забираться по узенькой лесенке в форме буквы L. Потолок в ней был такой низкий, что я не мог выпрямиться во весь рост. Однако обзор был хороший. Зеркала были настолько широкими, что мне была видна даже часть мясного отдела. Впрочем, зеркальной была только поверхность, обращенная в сторону торгового зала. С моей стороны стекла были совершенно прозрачными. На полу стояло несколько табуреток. Пересаживаясь с одной на другую, я внимательно наблюдал за происходящим.

Обычно я распознавал воришек еще до того, как они успевали совершить кражу. При этом делал я это практически безошибочно. И дело было вовсе не в том, что я обладал какими-то суперспособностями. Просто, когда знаешь, куда смотреть и что искать, быстро понимаешь, что те, кто собрался что-то стащить, выдают себя своим поведением. Люди, которые пришли за покупками, очень деловиты. Они то и дело заглядывают в составленные ими списки, изучают ценники, возвращаются к полкам, мимо которых уже прошли, поскольку вдруг вспоминают, что что-то забыли. По сторонам они не смотрят. Магазинные воры все время вертят головой во все стороны. Покупатели передвигаются быстро, воры – намного медленнее. Они стараются действовать осторожно. Я научился различать характерные признаки того, что человек собирается что-то стащить. Самым явным из них были взгляды, которые вор бросал на односторонние зеркала, за которыми скрывался я. Интересно, есть там кто-нибудь или нет, читалось на его лице. Я, сидя на табуретке и наклонившись вперед, беззвучно шептал: Да, я здесь!

Люди постоянно что-нибудь крали. Они тащили все подряд. Лампочки, кофейные фильтры, цельные ананасы. Помню, один молодой человек, стоя перед стеллажом с товарами для животных, распихал по карманам четыре или пять поводков. Можете себе представить? Вы хотели бы, чтобы вас арестовали за кражу собачьих поводков?

По закону, хватать вора можно было только за пределами магазина. При попытке уличить его в краже прямо в торговом зале он вполне мог достать из кармана пакет с мясным ассорти и как ни в чем не бывало заявить, что положил его туда просто потому, что забыл взять у входа корзинку.

Я сам частенько прятал в кармане брюк кусок салями!

У меня в моей каморке был микрофон. Поэтому, заметив вора, я первым делом сообщал об этом менеджеру, находившемуся где-нибудь неподалеку. У нас на этот счет была разработана определенная схема действий. В тот самый момент, когда воришка шагал за порог магазина, я произносил в микрофон по интеркому ключевую фразу: «Фред, кофе спереди». Или: «Фред, кофе сзади». Это давало Фреду четкое указание, где надо ловить вора – у главного или, соответственно, запасного выхода. Менеджер, следуя моим указаниям, бросался следом за похитителем и задерживал его на улице, но рядом с магазином. Я спускался вниз и заявлял воришке, что видел своими глазами, как он взял с полки такой-то товар. Затем мы все вместе отправлялись в офис менеджера и дожидались прибытия полицейских.

Это была до смешного легкая работа. За шестичасовую смену я мог поймать до десятка расхитителей магазинной собственности. Иногда я замечал в торговом зале не одного вора, а одновременно двух или нескольких. В таких случаях мне приходилось решать, за кем из них я буду следить. «У вас в карманах куртки лежат шесть пакетиков с сухим супом», – говорил я, к примеру. «Неправда, ничего у меня нет». «Тогда докажите нам, что это так, сэр. Выверните карманы». Обычно в таких случаях воришка говорил: «Ладно, ладно». И вытаскивал пакеты с суповым концентратом.

Дорогих товаров в магазине не было – в основном всякая мелочовка. Но воришек следовало задерживать и вызывать полицию, потому что в противном случае они повторяли бы свои набеги день за днем. Тех, кто попадался, заносили в особый список. Если человека ловили вторично, последствия были уже серьезными – он мог получить тюремный срок.

Помню, в «Хьюз-маркет» продавали куски жаркого, затянутые в целлофан. Упаковки были здоровенные – подчас они достигали полутора футов в длину. Как-то раз мое внимание привлекли двое молодых людей – парень и девушка лет девятнадцати-двадцати. Вид у них был очень запущенный – наверное, они давно бродяжничали. Они долго мешкали в мясном отделе. Наконец юноша завертел головой, оглядываясь, а девушка схватила упаковку с жарким, запихнула ее сверху в одну из штанин и направилась к задней двери. Упаковка оказалось такой длинной, что не давала ей согнуть ногу в колене, и девушка на ходу сильно прихрамывала. Мало того, за ней тянулся след из мясного сока – целлофан оказался негерметичным. Пора было действовать. Я произнес в микрофон условную фразу. Менеджер задержал молодых людей. Я спустился вниз и подошел к ним. Выражение лица у девушки было очень сконфуженное. Она посмотрела по сторонам, словно прикидывая, не броситься ли наутек, но тут же вздохнула так тяжко, что это было равносильно признанию вины, и извлекла мясо из штанов. Я оформил все бумаги и стал дожидаться полицейских. Но на этот раз, хотя я всего лишь делал свою работу, у меня возникло какое-то неловкое чувство. Мне стало жалко этих двоих. Они, наверное, были по-настоящему голодны.

Священник

Остров Каталина находится в двадцати шести милях от побережья Лонг-Бич. Мы это точно знали благодаря музыкальному хиту 1950-х годов под названием «Двадцать шесть миль». Его то и дело крутили по радио в исполнении поп-квартета «Фор Препс»: «В двадцати шести милях от берега / Санта-Каталина ждет меня / Санта-Каталина, остров романтики, романтики, романтики, романтики».

Последнее слово повторялось четырежды не просто так.

Обучаясь в двухгодичном колледже, мы с братом во время летних каникул устраивались на Санта-Каталине на работу. Он водил такси, а я нанимался в компанию «Островной багаж». Компания предлагала пассажирам прибывающих судов доставку их багажа до гостиницы на тележках. Тогда чемоданов с колесиками еще не было, и туристам казалась весьма соблазнительной перспектива пройтись до города, который находился в полумиле от пристани, налегке. Тем более что стоило это удовольствие тридцать пять центов за одно место багажа. Чтобы вещи доставлялись именно в нужный отель, их помечали разноцветными бирками. Развозом сумок и чемоданов я и занимался. Это было далеко не самое плохое время. Носильщики, работавшие на компанию, проводили целые дни на свежем воздухе, снуя по острову туда-сюда в корпоративной униформе «Островного багажа» – шортах и резиновых шлепанцах. Рубашку можно было не надевать. Разумеется, перетаскивание чужого багажа – не самое романтичное занятие, но сотрудники компании дорожили своей работой, потому что мы были первыми, кто встречал на пристани сходящих по трапам симпатичных девушек в летних платьях и соблазнительных шортиках.

– Давайте ваш чемодан. Это бесплатно. Хотите, я покажу вам остров?

– А вы что, здесь живете?

– Ну да, мы с братом лето проводим здесь. У вас есть планы на сегодняшний вечер?

На Санта-Каталине я стал понемногу избавляться от своей стеснительности. Атмосфера, царившая на острове в 1970-е годы, к этому располагала. Здесь было легко знакомиться с людьми. К тому же девушки, приезжавшие на каникулы, очень сильно отличались от девушек, с которыми мы с братом общались в родном городе в течение учебного года. Разве ты не хочешь узнать ее получше? Да, конечно. Но на улице так тепло, и с океана дует такой приятный бриз, а она в бикини. Что еще мне надо знать? За одно лето я влюблялся по нескольку раз.

Устроиться на работу на Санта-Каталине было несложно. Гораздо труднее было найти жилье. Но, к счастью, в нашей с братом жизни появился его преподобие Боб. Он предложил нам снять комнату в его квартире за доллар в день. Квартирка у него была приятная, а цена – просто вне конкуренции.

Боб Бертон был загорелым сорокалетним мужчиной с улыбкой до ушей. Он организовал и регулярно проводил на острове конкурс красоты «Мисс Санта-Каталина». Для него это мероприятие в основном было способом привлечь в Авалон, единственный на острове город, побольше красивых молодых женщин. Из-за его исключительно активной роли в подготовке и проведении конкурса о нем ходили противоречивые слухи, но мы с братом считали его замечательным человеком. Он не употреблял ни алкоголя, ни наркотиков. Боб был просто безобидным любителем женского пола. Его называли преподобным по той простой причине, что он был священником Универсальной церкви жизни. Религиозностью Боб не отличался, но зато всегда готов был помочь любому человеку, проживающему в Южной Калифорнии, который хотел устроить для себя нетрадиционную свадьбу.

Однажды он зашел ко мне и сказал, что по ошибке назначил две свадьбы на одно и то же время. Одна из них должна была состояться на острове. Другая – на континенте, в Вэлли.

– Ты должен поженить одну из пар, – заявил мне Боб.

– Кто? Я? Ты что, забыл, с кем говоришь? Я не могу проводить процедуру бракосочетания. Наверняка для этого нужна лицензия или что-то в этом роде.

– Я посвящу тебя в сан – всего и делов. Так что ты вполне сможешь их окрутить.

– Ты хочешь сказать, официально провозгласить мужем и женой? Нет, Боб, это невозможно.

– У тебя есть актерские способности, так что все будет в порядке. К тому же тебе заплатят сто семьдесят пять долларов за два часа работы.

Упоминание о деньгах заметно придало мне храбрости. Сто семьдесят пять долларов я обычно зарабатывал за неделю. Поэтому, несмотря на все свои опасения, я решил рискнуть.

Боб сунул в свою пишущую машинку «Ай-Би-Эм селектрик» бланк официального документа, впечатал в него мои данные – и мое официальное прошение о регистрации меня в качестве священника Универсальной церкви жизни было готово. Боб дал мне подписать его и пояснил, что отправит его в канцелярию губернатора Калифорнии, где на нем поставят печать.

– К тому моменту, когда тебе надо будет выдать молодоженам свидетельство о браке, ты будешь официально зарегистрирован как священник, – успокоил меня Боб. – Так что вперед.

Он вручил мне какую-то книгу.

– Вот, держи. Это «Пророк» Халиля Джебрана. Людям особенно нравятся строки про то, что дуб и кипарис не растут один в тени другого. Вот тебе бланк брачного свидетельства. Впишешь сюда имена жениха и невесты, название места, где будет проходить церемония бракосочетания. В общем, заполни его, и мы его тоже отошлем в канцелярию губернатора.

Затем Боб передал мне бумажку, на которой был записан адрес места, где должна была состояться свадьба, и ключи от машины.

– Развлекайся!

Я сел на утренний катер, идущий на континент. Затем, сойдя на берег, уселся в принадлежавший Бобу «Фольксваген»-фургон, который он припарковал на стоянке неподалеку от пристани, и поехал по указанному адресу. Когда я прибыл на место, мне показалось, что произошла какая-то ошибка. Я оказался в аэропорту Ван-Найс, предназначенном для частных самолетов. Не зная, как быть дальше, я принялся бродить по его территории, одетый в гавайскую рубашку, шорты и резиновые шлепанцы. Лето было в самом разгаре, и кожа моя была сильно обожжена солнцем (я, впрочем, называл это загаром). Мои выгоревшие волосы пшеничного цвета свисали до плеч. Наконец, я заметил парня и девушку. Одеты они были так, что вполне могли сойти за жениха и невесту.

– Эй, это вы здесь женитесь? – поинтересовался я. Молодые люди посмотрели на меня и смущенно кивнули. – Ну, так я священник.

Жених и невеста подозрительно осмотрели меня с ног до головы. Похоже, у невесты возникли на мой счет какие-то сомнения. Я торопливо заверил обоих, что они в надежных руках.

– Это будет знаменательный для вас день! Это ваш день! Я все сделаю в лучшем виде! – бормотал я, пытаясь успокоить не столько молодых, сколько самого себя. – Ну, где вы хотите это сделать?

Жених улыбнулся и посмотрел куда-то вверх.

– Мы собираемся пожениться в небе, приятель, – с улыбкой сказал он.

Мы сели в шестиместный пассажирский самолет. Я понимал, что пора брать бразды правления в свои руки, и старался выглядеть как можно более уверенным.

– Значит, так. Я сяду рядом с пилотом. За нами – жених и невестой. Свидетели – сзади. Вперед, – распорядился я.

Затем я поинтересовался, куда мы направимся. Жених пояснил, что никуда конкретно – просто полетаем немного над окрестностями. При этом молодые хотели, чтобы процедура бракосочетания началась, когда мы увидим знаменитый на весь мир памятный знак в виде слова «ГОЛЛИВУД».

Самолет взлетел, и вскоре знак оказался почти прямо под нами. Пора было начинать. Мой выход, сказал я себе.

Набрав в грудь воздуха, я повернулся на сиденье влево и заорал, пытаясь перекричать рев двух турбовинтовых двигателей:

– БУДЬТЕ РЯДОМ, НО НЕ СЛИШКОМ БЛИЗКО! ВЕДЬ ДУБ И КИПАРИС НЕ РАСТУТ В ТЕНИ ДРУГ ДРУГА!

Жених и невеста держались за руки и смотрели на меня полными слез глазами. По сути это были девятнадцатилетние дети, которые видели во мне чуть ли не папу римского. Мне искренне хотелось оправдать их доверие и провести процедуру так, чтобы она выглядела максимально правдоподобно. Другими словами, я от души стремился сделать свою работу добросовестно – и принялся импровизировать.

– СЛУШАЙТЕ И СТРЕМИТЕСЬ ПОНЯТЬ ДРУГ ДРУГА! – заверещал я, едва слыша собственный голос из-за шума моторов. – ЭТО ЧРЕЗВЫЧАЙНО ВАЖНО! Я ВИЖУ, ЧТО ВЫ ЛЮБИТЕ ДРУГ ДРУГА! БЕРЕГИТЕ ЖЕ ВАШУ ЛЮБОВЬ! В ТРУДНЫЕ ВРЕМЕНА ОНА СТАНЕТ ВАМ ОПОРОЙ! В БОЛЕЗНИ И В ЗДРАВИИ! В БОГАТСТВЕ И В БЕДНОСТИ!

Я увидел, как свидетели наклонились вперед, пытаясь расслышать мои слова.

– ОБМЕНЯЙТЕСЬ КОЛЬЦАМИ И СЛУШАЙТЕ МЕНЯ! – продолжал я, отмечая про себя, что, несмотря на мои дикие вопли, остальные воспринимают все происходящее вполне серьезно. Жених и невеста, глядя на меня, кивали и плакали от счастья. Это придало мне уверенности. – ВЛАСТЬЮ, ДОВЕРЕННОЙ МНЕ ШТАТОМ КАЛИФОРНИЯ И УНИВЕРСАЛЬНОЙ ЦЕРКОВЬЮ ЖИЗНИ, ОБЪЯВЛЯЮ ВАС МУЖЕМ И ЖЕНОЙ!

Я вдруг замер, поняв, что забыл слова, которые должны были последовать дальше, но, к счастью, быстро нашелся:

– ПОЦЕЛУЙ ЕЕ, БРАТ!

Жених послушно выполнил мое указание. Я снова развернулся на сиденье лицом к лобовому стеклу самолета и с облегчением выдохнул. Пилот, взглянув на меня, одобрительно кивнул.

Впоследствии я скрепил брачный союз еще нескольких пар. Большинство из них тоже изначально договаривались о проведении церемонии с Бобом. Впрочем, были среди них и некоторые мои друзья и родственники. Например, я поженил своих кузину и дядюшку. Нет-нет, не друг на друге. Должен сказать, это было весьма забавно.

Некоторые люди не придавали значения формальной стороне церемонии. Кто-то хотел, чтобы это была праздничная вечеринка, а не церковный обряд. Как-то мне пришлось организовывать свадьбу в ковбойском стиле. Одна пара пожелала, чтобы ее поженили по колено в воде в бухте Санта-Каталины, и, пока я произносил ритуальные слова, жених и невеста покачивались от толчков набегавших на берег волн. Был случай, когда мне пришлось нарядиться Элвисом Пресли. Много лет спустя, когда мой брат согласился сочетаться браком с хорошей знакомой нашей семьи Джулией, чтобы она могла оставаться в США на законных основаниях, так как имела британское гражданство, я проводил церемонию в костюме кролика, оставшегося у меня после одного из празднований Хеллоуина. Тогда я был преподобным Баки О’Хэром.

Помнится, как-то раз, когда я женил моих друзей Сэнди и Стивена, после вступительной речи про дуб и кипарис я сказал: «Вы излучаете любовь так явно, она так сильна, что у меня нет сомнений, что этот брак будет единственным в вашей жизни». Последовала долгая пауза. Жених и невеста посмотрели на меня с некоторым недоумением. Все их знакомые, находившиеся в браке, были женаты как минимум вторично. Не выдержав, я добавил: «По крайней мере, на какое-то время». После этих моих слов все разразились громким хохотом.

Однажды мне довелось сочетать узами брака даже корейскую пару. Брачующиеся стояли передо мной, склонив головы, с мрачным выражением на лицах. Они словно оцепенели. Мне пришлось перекраивать церемонию, приспосабливая ее к их настроению. Универсальная церковь жизни могла заключать любые браки – между геями (в те времена – лишь символически), людьми молодыми и пожилыми, консерваторами и либералами… все это не имело значения. Это было на редкость прогрессивное религиозное течение, намного опережавшее свое время. Никаких анализов крови не проводилось, так что нельзя исключать, что среди моих клиентов могли оказаться близкие родственники. Иногда я думаю о том, что кое-кто из них, возможно, все еще состоит в браке, который заключил я. Представляю, как кто-нибудь из этих людей говорит супругу или супруге: «О, черт, до меня только сейчас дошло! Кажется, нас поженил Уолтер Уайт!»

Студент

Не имея никакого опыта и не располагая возможностью спросить у кого-нибудь совета, в первый год обучения в колледже я выбрал все основные курсы, которые значились в программе, – такие, как криминалистика, основы практики полицейской работы и тому подобное. Мне казалось, что я все делаю правильно.

Поэтому я очень удивился, когда мой куратор, взглянув на мой формуляр, недовольно покачал головой и заявил, что мне необходимо посещать факультативные занятия. Я собирался на следующий год представить свидетельство о пройденных курсах в четырехлетний университет, и был уверен, что должен трудиться не покладая рук, концентрируясь на тех дисциплинах, которые имели отношение к уголовному судопроизводству и прочим подобным вещам. Однако мой куратор объяснил мне, что это не так и приемные комиссии отдают предпочтение тем выпускникам колледжа, которые прошли более или менее сбалансированное обучение.

Подойдя к стенду, на котором был вывешен список факультативных курсов, я, подняв голову, принялся его изучать. Вычислительные устройства (для начинающих). Постойте… Актерское мастерство? Я сразу вспомнил свой провал в роли профессора Флипнудла и тяжело вздохнул. Но ведь это были всего лишь факультативные занятия. И к тому же они сулили веселое времяпрепровождение. В итоге я записался на два факультативных курса – по актерскому мастерству и по сценографии.

Первый день учебы оказался типичным сентябрьским днем для долины Сан-Фернандо – было очень жарко. Небольшая аудитория оказалась буквально битком набитой. Стены ее почему-то были выкрашены в черный цвет и, как мне казалось, буквально излучали жар. Позже я узнал, что черная краска была выбрана специально – как абсолютно нейтральная.

Оглядевшись, я понял, что девушек в аудитории раз в восемь больше, чем парней. Против этого я нисколько не возражал. Потом я заметил, что девушки, пришедшие на занятия по актерскому мастерству, были куда симпатичнее, чем те, которые посещали курсы сугубо полицейских наук. Это мне понравилось еще больше.

Преподаватель раздал нам отпечатанные на машинке диалоги, рассчитанные на двух человек. Случилось так, что я оказался рядом с очень миловидной девушкой с волосами каштанового цвета. Это означало, что разыгрывать сценку я должен был вместе с ней. Взглянув на нее, я нервно улыбнулся. Ответной улыбки не последовало. Тогда я впился глазами в текст.

Первая фраза гласила: «Юноша и девушка сидят на скамейке в парке и выясняют отношения».

Я быстро взглянул на девушку и снова уткнулся в бумажку. Черт возьми, моя случайная соседка действительно была хороша. Я еще раз перечитал первую строчку, чтобы убедиться, что не ошибся. Нет, все правильно. «Юноша и девушка сидят на скамейке в парке и выясняют отношения».

Сейчас мне трудно вспомнить все подробности той сцены, а уж из какой она была пьесы, я и понятия не имею. Помню только, что парень хотел порвать с девушкой и пытался объяснить ей, что им надо расстаться. Я совершенно уверен, что если бы тот персонаж неизвестного мне спектакля увидел, какая девушка в тот момент играла его подружку, ему ни за что не пришла бы в голову подобная глупость.

Читая диалог, я пытался украдкой рассмотреть мою соседку. Она весело болтала со своей приятельницей и не пыталась хотя бы заглянуть в текст. Я же боялся, что, увидев, кто будет ее партнером, она так расстроится, что не сможет этого скрыть.

Наконец девушка взглянула на распечатку. Прочитав первую фразу, она сделала то же самое, что и я – посмотрела на своего соседа, то есть на меня. Я в этот момент сделал вид, что смотрю куда-то в сторону. Затем, дав ей какое-то время на изучение моей физиономии, я взглянул на нее и небрежно ухмыльнулся, не решившись на полноценную улыбку. Это, на мой взгляд, было бы чересчур. К моему удивлению, девушка не нахмурилась, не состроила презрительную гримасу и вообще никак не проявила свое неудовольствие. Она всего лишь немного склонила голову набок, поджала губы и окинула меня взглядом, который, пожалуй, можно было бы назвать задумчивым. Во всем этом не было ничего особенного, но мне ее выражение лица показалось многообещающим. В общем, я истолковал ее вполне невинное поведение, как поощрение к дальнейшим действиям.

Может, стоило поцеловать ее? Я подошел к преподавателю и шепотом сказал:

– Здесь говорится, что молодые люди выясняют отношения… нам следует просто притворяться, что мы делаем это, или все должно быть по-настоящему, как в жизни?

Мне показалось, что я задал вполне резонный вопрос. Преподаватель, как видно, придерживался другого мнения. Растянув губы в полупрезрительной улыбке, он ответил:

– Вы больше не школьник.

Я понял намек. Ответ преподавателя вдохновил меня на активные действия. Сердце мое забилось чаще. В течение часа я наблюдал за тем, как студенты разыгрывают другие эпизоды. Наконец на сцену вызвали меня и мою партнершу. Декорации состояли из одной лишь скамейки. Остальное мы должны были представить себе сами.

Садясь, я уронил на пол сценарий. Поднимать его я не стал, решив сделать это в специально выбранный момент. Я искренне надеялся, что моя партнерша окажется на высоте и оценит мои действия по достоинству. Итак, я стал медленно поворачиваться в ее сторону. Но она вдруг поломала весь мой план и буквально впилась поцелуем в мои губы. При этом ее руки блуждали по всему моему телу. Она тесно прижалась ко мне, издавая страстные стоны. Я блаженствовал, отвечая на ее поцелуи, объятия, похлопывания… Стоп! Похлопывания?

Да, моя партнерша, поглаживая меня одной рукой, другой определенно похлопывала меня по бедру. Но зачем? Может, испытывала собственное хладнокровие, умение держать себя в руках? И тут вдруг до меня дошло. Мы же на сцене! Нам ведь нужно играть эпизод!

Похлопыванием девушка давала мне понять, что я должен был начать диалог. Мой персонаж должен был отстраниться, а не млеть в объятиях своей подружки. С трудом оторвавшись от девушки, я глотнул воздуха, раскрыл рот… и снова закрыл. Я забыл свою реплику. Нагнувшись, я поднял с пола сценарий и принялся искать первую фразу, но через несколько секунд понял, что смотрю на вторую страницу.

До поцелуя я без всяких усилий держал в памяти первую фразу: «Бет, нам надо поговорить… о нас». Сценарий я нарочно уронил на пол второй страницей вверх, чтобы, подняв его, прочесть длинный кусок, запомнить который не было никакой возможности. Но мне и в голову не могло прийти, что из-за объятий и поцелуев у меня начисто улетучится из памяти начало.

Наконец я пришел в себя. Мы отыграли сцену. Все закончилось на удивление быстро. Преподаватель высказал нам свои замечания. Откровенно говоря, я не расслышал ни слова из того, что он сказал.

Во время перерыва я небрежной походкой приблизился к своей партнерше, которая курила сигарету, и сказал:

– Все получилось просто прекрасно.

– Начало было не лучшим, – отозвалась она.

– Верно, извини. Но потом дело пошло, и, по-моему, мы все сделали здорово.

– Пожалуй, – согласилась девушка и чуть улыбнулась.

Было очевидно, что мы симпатичны друг другу. Поцелуй девушки полностью убедил меня в этом. Поэтому я решил не отступать:

– Может, нам стоит как-нибудь пообедать вместе.

Девушка, как мне показалось, слегка смутилась. Затем, окинув меня довольно равнодушным взглядом, без всяких эмоций вернула меня на землю:

– Нет, не стоит. У меня уже есть парень.

Ее слова глубоко поразили меня. Как? Ведь она только что целовала меня с такой страстью, словно я был для нее самым желанным мужчиной на земле. Она тесно прижималась ко мне и стонала, жадно прильнув губами к моим губам. Я едва не сказал все это вслух. Но, к счастью, мне удалось напустить на себя равнодушный вид.

– Ладно, как скажешь, – небрежно бросил я как ни в чем не бывало.

Деланое равнодушие было для меня чем-то вроде щита в те моменты, когда я чувствовал себя уязвимым. Я был еще недостаточно взрослым и зрелым, чтобы вести себя естественно и открыто выражать те эмоции, которые в действительности испытывал – удивление, разочарование, обиду. В тот момент у меня было такое ощущение, словно я стал жертвой жестокого розыгрыша. Девушка поджала губы, что, на мой взгляд, сделало ее еще более привлекательной. Мне показалось, что она вот-вот погладит меня по голове и скажет, что я похож на ее младшего брата. К счастью, обошлось без этого. Наконец девушка ушла.

Итак, она была неискренней со мной. Она всего лишь играла роль. Ей поставили задачу притвориться, что она от меня без ума, и именно это она и делала – притворялась. Чтобы собраться с мыслями, мне пришлось снова сесть. Что же произошло?

Месяц спустя я уже не мог вспомнить имя той девушки. Но благодаря ей я понял нечто такое, что запомнил на всю жизнь. Я усвоил, что актер способен вжиться в роль до такой степени, что его игра может ввести в заблуждение, обмануть других людей. Благодаря таланту и целеустремленности умелый актер вполне мог очаровывать или пугать. И я тоже при большом желании мог заставить кого-то другого почувствовать по отношению ко мне ненависть, сострадание или даже любовь.

Байкер

Эд сдал вступительные экзамены без какого-либо напряжения. Следующим шагом для него должны были стать начало учебы в полицейской академии, а также получение оружия и значка и служба в управлении шерифа округа Оранж.

В свои двадцать два года Эд был полностью устроен в жизни. Он был мужчиной. И все же у него не было уверенности, что он выбрал правильный путь. Поэтому, когда ему позвонили из управления шерифа, чтобы он подтвердил свое согласие приступить к работе, Эд заколебался.

Я тоже испытывал сомнения по поводу того, что мне делать дальше. Во время учебы в колледже с двухгодичным курсом я занимался изучением основ полицейской службы и посещал курсы актерского мастерства. Мои результаты позволяли мне перевестись в университет, но я так и не решил, в чем мое призвание.

Если я продолжу идти по пути, который приведет меня в правоохранительные органы, рассуждал я, не пожалею ли я об этом? С другой стороны, не будет ли слишком опрометчиво сделать ставку на актерскую профессию? Ведь я видел на примере отца, какой может быть актерская судьба. Бескомпромиссная борьба за то, чтобы любой ценой пробиться наверх и достичь положения «звезды», могла оказаться для меня слишком тяжелым грузом. Мне было ясно, что этот путь будет нелегким и вполне может закончиться трагически. Ведь крах моего отца как актера по сути стал главной причиной распада моей семьи. Отец желал успеха больше, чем чего бы то ни было другого, но так его и не достиг – может быть, именно потому, что слишком к нему стремился.

Я не знал точно, почему он ушел от нас. Но, разумеется, у меня были на этот счет кое-какие предположения. Мне казалось, что это случилось из-за его уязвленного самолюбия и его пристрастия к алкоголю. Но я понимал и то, что было бы слишком примитивно объяснять все только этим.

Так или иначе, он ушел и зажил какой-то своей, отдельной от нас жизнью. Я был достаточно взрослым, чтобы понять: такое случалось сплошь и рядом, и наша семья отнюдь не была в этом уникальной. Но я думаю, что именно по причине ухода отца в молодости я чувствовал себя таким неуверенным в себе.

Кроме Эда, мне не с кем было поговорить о своих проблемах и о том, что мне делать со своей жизнью. Отец находился неизвестно где, а мать к тому времени уже постоянно напивалась. То есть она вроде бы была рядом, но в то же время отсутствовала. Мало того, она вышла замуж второй раз – за своего приятеля Пита, который тоже любил выпить, и вместе с ним переехала во Фресно, забрав с собой Эми. В последующие годы они перебрались в Массачусетс, а затем во Флориду, где купили мотель, который в конце концов прогорел. Но моя мать, где бы она ни находилась, кокетничала и флиртовала, без конца мурлыча себе под нос знаменитую песню Пегги Ли «Неужели это все, что есть на свете?».

К счастью, у меня был брат. Мы с ним могли полагаться только друг на друга. И в то время мы с ним находились на распутье. Мы часто говорили о том, что хорошо было бы отправиться в какое-нибудь большое, долгое путешествие, и как-то раз вдруг задались вопросом: почему бы не сделать это сейчас? Разве не правильно было бы, прежде чем приступать к работе в управлении шерифа округа, получше узнать страну, насладиться свободой? Разве будет для этого более подходящее время?

Шел 1976 год. Вся страна отмечала двухсотлетие Соединенных Штатов. Юбилейные мероприятия были организованы на широкую ногу: фейерверки, люди в костюмах отцов-основателей, парусные суда в гаванях – все напоминало о великих событиях двухвековой давности. Празднование докатилось и до маленьких провинциальных городков, где люди раскрасили в цвета национального флага пожарные гидранты. Вьетнамская война наконец закончилась. Прошло три года с тех пор как Никсон, не желавший признать, что наша страна потерпела тяжелое поражение, произнес свою знаменитую речь, в которой заявил, что добился почетного мира и все выдвинутые им условия выполнены. Призыв новобранцев был прекращен за год до того, как мой брат достиг совершеннолетия. Будь он всего на год старше, он отправился бы на войну.

Вскоре президентом должны были избрать Джимми Картера. Несмотря на высокую инфляцию и время от времени случавшиеся перебои с газом, страна тогда вздохнула посвободнее, избавившись от напряжения, характерного для того периода, когда во Вьетнаме происходили военные действия. Наслушавшись композиции группы «Степпенвулф» «Рожденные дикими», мы с братом отправились колесить по стране на мотоциклах, не зная толком, ни куда мы едем, ни сколько времени продлится наше путешествие.

Моя «Хонда 550-СС» была нагружена самым необходимым: я вез палатку, спальный мешок, котелок, столовые приборы, запасную смену белья и одежды. Бак мотоцикла был заполнен бензином по самую горловину, а в кармане у меня лежали 175 долларов. К заднему крылу мотоцикла Эда был прилеплен стикер с надписью: «Я люблю быструю езду».

За несколько дней мы постигли основные премудрости жизни в дороге и узнали, какие существуют жесты, дающие всем окружающим понять, что мы в чем-то нуждаемся, – скажем, в бензине, еде, сне, помощи механика и так далее. На все существовал определенный знак, который можно было подать рукой, не произнося ни слова. Поскольку денег у нас было мало, по ночам мы часто спали под открытым небом. На природе найти место, подходящее для ночлега, было нетрудно. Но в большинстве населенных пунктов спать на улице было запрещено, поэтому по будням мы ночевали в церквях или синагогах. Если же ночь заставала нас в каком-нибудь городке на выходных, то мы просились переночевать в школе, так как церкви были переполнены.

Однажды в Юме, штат Аризона, мы расположились в спальных мешках на игровой площадке какой-то средней школы и решили развести и выпить перед сном по порции молочно-шоколадного напитка. (Отличный выбор для рожденных быть дикими.) Внезапно откуда ни возьмись появились четыре или пять полицейских машин и затормозили рядом с нами. Будучи в курсе тонкостей полицейских процедур, мы выпрыгнули из спальных мешков и подняли руки вверх еще прежде, чем патрульные успели выбраться из автомобилей. Направив на нас оружие, они тут же окружили нас и приказали лечь на землю лицом вниз. Мы с Эдом переглянулись и, как образцовые подозреваемые, выполнили их требование. Двое офицеров, упираясь нам в спину коленом, тщательно обыскали нас. Другие тем временем перерыли наши вещи. Один из них высыпал себе на ладонь молочно-шоколадный порошок – видимо, в надежде обнаружить наркотики. Но, к его большому разочарованию, это оказался всего лишь сухой напиток под названием «Овалтин». Мы были чисты, как ангелы.

Строить какие-либо планы, находясь в дороге, мы не могли, потому что все менялось и не совпадало с нашими расчетами – наше самочувствие, погода, места, где мы рассчитывали оказаться к какому-то определенному времени. Когда человек едет в машине, он защищен от дождя, ветра и других неприятных факторов стеклом и металлом. Но, путешествуя на мотоцикле, ты постоянно чувствуешь на себе непосредственное воздействие жары, пыли, дождя, запахов, как приятных, так и неприятных. Ничего не поделаешь – таков был вкус свободы.

Несколько раз, когда мы очень уставали или погода делала путешествие опасным, мы останавливались в ночлежках для бездомных. Однажды вечером, видя, что вот-вот разразится буря, мы укрылись от непогоды в миссии «Звезда надежды». Это было в Хьюстоне, штат Техас. Перед тем как спрятаться в здании миссии, мы сковали замками наши мотоциклы и, как могли, укрыли их от дождя, который должен был начаться с минуты на минуту.

Нам тут же объяснили, что по установившейся традиции те, кто хотел получить временный приют в миссии, обязательно должны были прослушать нечто вроде проповеди. Обычно я ничего не имею против того, чтобы люди говорили о своей вере. Но тип, который принялся обрабатывать нас, оказался фанатиком, пытавшимся нагнать на нас страху рассказами о том, как бог отправит прямиком в ад тех, кто употребляет алкоголь и наркотики. Мне его бредни показались обидными и в то же время смехотворными. Тот факт, что людей, обратившихся за помощью и нуждающихся в ночлеге, заставляли выслушивать подобный вздор, вызвал у меня сильное раздражение.

После проповеди нас отвели наверх и попросили раздеться почти догола и сдать одежду. Мы отдали наши вещи служителю и получили взамен номерки. Собрав одежду примерно сотни странников в шкаф, служитель запер дверцы на ключ. Отлично, подумал я, решив, что, возможно, никогда больше не увижу своих штанов.

Следующим ритуалом было посещение душа. Каждому выдали по небольшому куску мыла и маленькому полотенцу, которым можно было вытереть разве что руки.

Мы, группа гостей, принялись по очереди мыться в полудюжине душевых кабинок. Текущая вялыми струйками чуть теплая вода смывала с нас грехи и, по крайней мере, часть дорожной грязи. На выходе из душевой мы побросали использованные полотенца в большой бак, а остатки мыла – в ведро. Затем нас отвели в помещение, где стояли ровными рядами штук пятьдесят примитивных двухъярусных коек. Все это, с моей точки зрения, очень напоминало если не концлагерь, то, во всяком случае, казарму. Каждому указали его спальное место. Более молодые и крепкие мужчины были отправлены на верхние койки, люди постарше и явно нездоровые – на нижние.

Представьте себе сотню мужчин, спящих в одном помещении. И ведь в основном это были люди, живущие на улице, питающиеся когда и чем попало и постоянно и неумеренно употребляющие спиртное. Вокруг нас с Эдом то и дело рыгали и шумно испускали газы. Помещение быстро наполнили соответствующие «ароматы». К ним примешивалась вонь застарелого перегара и открытых гноящихся язв, не говоря уже о смраде немытых тел, который невозможно было уничтожить одним посещением душа. Большинство собравшихся в ночлежке были заядлыми курильщиками, что наглядно подтверждал беспрестанный булькающий кашель. Лежа в койке, я вспомнил свой визит в морг и задался вопросом: что хуже – зловоние, царившие в спальном помещении ночлежки, или запах формалина? Определиться с ответом было непросто. Я посмотрел на брата, расположившегося на койке в нескольких рядах от меня. Этому проныре повезло – ему досталось место у окна. Чуть приоткрыв его, он получил возможность дышать сквозь щель свежим воздухом. Благодаря этому через некоторое время ему удалось заснуть.

В надежде, что мне тоже удастся хоть немного подремать, я накрыл голову простыней. Увы, это не помогло. С трудом дождавшись рассвета, я соскочил с койки и оказался первым в очереди за одеждой, надеясь как можно скорее выбраться из помещения на улицу. Вчерашний проповедник с сонным видом взял у меня номерок, открыл шкаф и вручил мне мою одежду. Господи! Пока я вертелся с боку на бок на своей койке, мои относительно чистые вещи лежали в шкафу вместе с грязным тряпьем остальных бродяг, которых занесло в миссию. Можете себе представить, какими запахами они пропитались. Однако выбора у меня не было, и я, морщась от отвращения, оделся, надеясь, что вот-вот окажусь на улице и сяду на свой мотоцикл. Но оказалось, что мои мучения еще не закончились.

Нас с братом ожидало еще одно испытание – завтрак. Всех отвели в столовую, усадили на длинные скамьи и поставили перед каждым на стол оловянную миску и кружку. Каждый получил порцию овсянки, кусок хлеба, намазанный персиковым джемом, и кофе. Овсянку я рискнул попробовать. На вкус она напоминала шпаклевку. Кофе, как я и ожидал, оказался чудовищной бурдой с каким-то металлическим привкусом – я сразу вспомнил свою детскую привычку держать за щекой мелкие монеты. Я посмотрел на Эда, сидевшего по другую сторону стола неподалеку от меня. Наблюдая за моими экспериментами, он улыбался. Вдруг какой-то тип наклонился ко мне и прошептал с таким видом, словно мы были заключенными, готовившими побег из тюрьмы:

– Эй, ты не собираешься это есть?

– Нет, – шепнул я в ответ. – Можете взять мою порцию.

Я придвинул к нему мою миску и кружку. В ответ бродяга благодарно улыбнулся мне беззубым ртом.

Выбравшись из ночлежки на улицу, мы с Эдом первым делом отправились в прачечную самообслуживания, чтобы постирать свою одежду. Мне, впрочем, казалось, что она испорчена безвозвратно и что никакая стирка не справится с пропитавшей ее вонью. К счастью, я оказался неправ. Так или иначе, вечером мы с братом, объединив свои скудные финансы, сняли номер в дешевом мотеле где-то в восточном Техасе, и я, едва добравшись до постели, тут же заснул как убитый.

После этого мы с Эдом твердо решили – больше никаких ночлежек. Где только нам не доводилось спать после этого! В школах, в церквях, а также в парках, на полях для гольфа и в прочих местах, которые принято называть общественными. Помню, как-то раз под вечер мы нашли достаточно тихий парк. Перебросив через забор наши спальные мешки, мы перелезли на территорию парка сами и расположились на траве, под открытым небом. Утром меня разбудил необычный звук. Это было что-то вроде глухого шлепка. Было еще очень рано, рассвет только начинался, и я, осмотревшись и никого не увидев, снова опустил голову и попытался заснуть. Внезапно звук повторился. Повернув голову, я увидел, как ко мне по траве катится яйцо. Немало подивившись этому обстоятельству, я привстал. Подкатившись ко мне, яйцо остановилось. Тут только я понял, что это вовсе не яйцо, а мяч для гольфа. В темноте мы с братом расположились на ночлег на фервее. Быстро собрав свои вещи, мы перелезли через забор обратно на улицу, помахав на прощание удивленным гольфистам.

В Литл-Рок, штат Арканзас, мы прибыли в пятницу вечером, после наступления темноты, и разбили временную стоянку на небольшой, поросшей травой площадке у заднего крыльца местной церкви. Мы с братом решили, что проснемся пораньше и уйдем еще до того, как кто-то из местных жителей успеет подняться и выйти на улицу.

Посреди ночи нас разбудил звук автомобильного двигателя. Хрустя колесами по гравию, машина подъехала вплотную к нам. Переднее колесо остановилось буквально на расстоянии вытянутой руки от Эда. Я отчетливо видел испуг на его лице. Сам я тоже лежал молча, словно оцепенев. Дверь машины с водительской стороны со скрипом отворилась, и я увидел совсем рядом чьи-то черные мужские ботинки весьма приличного размера. Выбрался наружу и пассажир – это тоже был мужчина. Двигались оба осторожно, стараясь производить как можно меньше шума, и переговаривались тоже вполголоса, так что я не мог разобрать ни слова. Мужчины явно не хотели быть обнаруженными. Может быть, они собирались ограбить церковь? Я бросил взгляд на Эда. Он достал складной перочинный нож – наше единственное оружие. Неизвестные вполне могли не заметить нас – мы лежали в своих спальных мешках под деревьями, там, куда не падал свет, а мотоциклы оставили довольно далеко от места ночевки. В напряженном молчании мы продолжали ждать, что будет дальше. Задняя дверь церкви отворилась, и мы увидели, как один из мужчин вошел внутрь. Затем он вернулся, везя на тележке что-то большое. Я не сразу понял, что это было. Стол? Диван? Нет! Это был гроб! Мы с братом в ужасе наблюдали за происходящим. Мужчина открыл багажник машины и втиснул гроб внутрь. Машина тронулась с места и поехала прочь, хрустя гравием.

Мы еще какое-то время продолжали лежать, раздумывая, что нам делать дальше. Может быть, бежать? Кто были те, кого мы видели? Не вернутся ли они за нами? В итоге мы решили, что останемся на прежнем месте, но спать не станем и на всякий случай будем находиться в полной боевой готовности.

Проснулись мы уже на рассвете. Часовые из нас вышли неважные. Оглядевшись, мы поняли, что в темноте устроились на ночлег рядом с церковным кладбищем. Мы торопливо собрали спальные мешки. Пока мы паковали вещи, на заднее крыльцо церкви вышли двое мужчин и пригласили нас внутрь, пообещав угостить кофе и пончиками. Как выяснилось, это были те самые таинственные незнакомцы, которых мы видели ночью. Они объяснили, что заметили нас сразу же и какое-то время сидели в машине, совещаясь, как вытащить заказанный гроб и погрузить его в машину таким образом, чтобы при этом не разбудить нас. Именно поэтому они, выйдя из машины, и разговаривали чуть ли не шепотом.

Как-то раз не то в Луизиане, не то в Миссисипи мы попали под проливной дождь. Добравшись до мотеля, стоявшего в чистом поле, мы закатили наши мотоциклы прямо в номер, чтобы они не мокли всю ночь на стоянке. Утром, выкатывая их обратно, мы наткнулись на управляющего, но он, к нашему удивлению, никакого неудовольствия не выказал. Справедливости ради надо отметить, что даже пребывание наших чумазых мотоциклов в номере вряд ли могло сделать его грязнее, чем он был. Что и говорить, до пятизвездного заведения тому отелю было далеко.

Во время нашего путешествия нам при необходимости легко удавалось найти временную работу. Мы убирали грязную посуду со столов в закусочных на автобусных остановках. Бывало и так, что мы занимались этим на массовых мероприятиях, где трезвые работники были чуть ли не на вес золота, – я имею в виду всевозможные фестивали и карнавалы. Когда мы с Эдом жили в горах у бабушки и дедушки и рубили головы курам, нам регулярно доводилось работать на школьных праздниках. Например, я зазывал всех желающих сыграть на какой-нибудь приз в дартс. Помнится, однажды я даже случайно уколол себе руку дротиком, когда моя одноклассница подошла ко мне, чтобы поздороваться.

Так что мы с братом, в общем, знали, чем занимаются наемные работники во время карнавала. Поэтому, когда нам предложили поработать на одном из таких мероприятий, мы согласились. Точнее, речь шла о том, чтобы после окончания карнавала развинтить все сборные конструкции – колесо обозрения и другие аттракционы – и уложить их детали в кузовы грузовиков. Работа была тяжелая, но за нее неплохо платили. Кажется, мы получили по восемь долларов за час наличными. Этого было достаточно, чтобы мы могли продолжить путешествие.

Подозреваемый

Мы приехали в Дейтона-Бич как раз вовремя, чтобы отпраздновать День благодарения с нашими двоюродными братьями и сестрами по материнской линии. Их фамилия была Тафт. Они жили в большом доме. Даже сейчас я помню их адрес – Норт-Галифакс-авеню, 715. Детей в семье Тафтов было семеро, но мы с братом больше всех симпатизировали Фредрику – разумеется, мы называли его Фредди. Это был симпатичный худощавый парень, блондин, помешанный на девушках, балбес, обожающий повеселиться, душа компании. В своем городке он знал всех и вся. Фредди убедил нас с Эдом развлечения ради попеть в местном ночном клубе. И представьте, мы получили несколько первых призов. Я – за исполнение сочинений Элвиса Пресли. Фредди, можно сказать, насильно вытолкнул меня из моей раковины. Если бы не он, я вряд ли решился бы выйти на сцену и спеть «Отель разбитых сердец».

Наши родственники оказались очень радушными хозяевами, но мы с Эдом не хотели злоупотреблять их гостеприимством. Поэтому мы нашли дешевую гостиницу неподалеку от их дома, на Олеандр-стрит, которая, кроме того, располагалась в двух шагах от магазина «Севен-илевен». Нам удалось устроиться на временную работу в кооперативный магазинчик, где продавались натуральные продукты, – нам поручили расфасовку меда, арахисового масла и овсяных хлопьев. Зарплату нам не платили, зато рассчитывались с нами товаром.

Кроме того, мы подрабатывали на бейсбольном стадионе, где тренировались и играли какие-то захудалые местные клубы. Нам было поручено продавать программки, фотографии игроков, шляпы с символикой клубов и прочую дребедень, которую никто не хотел покупать. В жаркие дни мы с Эдом, стоя на лестнице в проходе между трибунами, громко кричали:

– Шляпы, холодные как лед шляпы!

Люди, сидящие на трибунах, оборачивались и глядели на нас, как на клоунов.

По вечерам мы подхалтуривали еще и официантами в ресторане полинезийской кухни в гостинице «Гавайи». Именно там мы познакомились с Питером Вонгом, человеком, которого впоследствии возненавидели.

Это был мелкий тип – и в прямом, и в переносном смысле. Питер работал в ресторане шеф-поваром. Он издавал невероятное количество шума. Этот человек все время кричал. Если кухня допускала какую-то неточность с заказом, он срывал зло на официантах. Он так громко клял их за бестолковость и никчемность, что это слышали все посетители до единого. Это был кулинарный диктатор, управлявший своим кухонным царством железной рукой.

Однако все это не распространялось на женщин. Когда рядом с ним появлялась женщина, он млел и краснел, как школьник. Зная эту его особенность, официанты-мужчины заранее договаривались с официантками о том, что те отвлекут Питера при возникновении какой-то сложной ситуации. В обмен мужчины обещали проделать за коллег женского пола какую-нибудь неприятную работу.

Любимым занятием сотрудников ресторана стали разговоры о том, каким способом было бы лучше всего убить Питера Вонга. Лично я считал, что идеальным вариантом было бы приготовить обильно сдобренное специями блюдо, основным элементом которого был бы сам шеф, разрезанный на тонкие ломтики.

Если не считать Питера, работа в гостинице «Гавайи» была приятной, интересной и достаточно прибыльной. Дело происходило в 1970-е годы, до эпидемии СПИДа. Подхватив нехорошую болезнь, можно было легко вылечиться с помощью пенициллина. Так что негативные последствия сексуальной революции казались не слишком серьезными. Почти все молодые люди и девушки были заражены каким-нибудь инфекционным заболеванием половой сферы, находившимся в той или иной стадии. Для некоторых это даже стало своеобразным поводом для гордости. Групповые оргии и пьяный секс со случайным партнером были весьма широко распространенным явлением.

Мы провели немало вечеров в баре под названием «Эй-Би-Си», расположенном неподалеку от гостиницы. Там мы играли в покер лжецов, много пили и раздавали щедрые чаевые. Тем не менее нам с Эдом удавалось сэкономить значительную часть своего заработка, и мы планировали в скором времени продолжить свое путешествие. Когда туристический сезон подошел к концу и количество посетителей ресторана, как и число его сотрудников, начало неуклонно сокращаться, мы сели на мотоциклы и отправились дальше.

Вскоре, после того как мы уехали, в гостинице произошло ЧП. Помните Питера Вонга, которого все мечтали прикончить? Так вот, представьте себе, кто-то это сделал.

Через несколько дней после нашего с Эдом отъезда Питер вдруг исчез. Пропал бесследно. Через неделю в гостиницу наведались полицейские, чтобы побеседовать с немногими сотрудниками ресторана, которые все еще продолжали работать. Естественно, детективы начали задавать вопросы. Известно ли кому-нибудь, куда Питер мог уехать? Пожалуй, его следует поискать на стадионе для собачьих бегов или на ипподроме, поскольку он был очень азартным, отвечали сотрудники. И добавляли, что никто с ним близко не общался. Но копы не отставали. И вот наконец последовал вопрос:

– Кто-нибудь выражал желание причинить мистеру Вонгу какой-либо физический ущерб или убить его?

Ответа не последовало. Наконец после долгого молчания один из официантов поднял руку и сказал, что такие люди были.

– Кто именно? – поинтересовались полицейские.

– Все.

Тут наши бывшие коллеги по работе в ресторане принялись весьма подробно рассказывать детективам о том, что за мерзкая личность шеф-повар, а также о том, что мысли об убийстве возникали у всех его подчиненных. Затем кто-то робко поинтересовался, что, собственно, случилось.

– Мистер Вонг был найдем мертвым. Точнее, убитым, – сказал один из полицейских.

Снова наступила тишина.

Детективы задали новый вопрос:

– Были ли среди сотрудников ресторана такие, кто упоминал о своем намерении убить мистера Вонга, но больше здесь не работает?

Наши бывшие коллеги переглянулись.

– Ну да, были. Это братья Крэнстон. Они уехали на мотоциклах на прошлой неделе.

Тут же выяснилось, что наш отъезд совпал по времени с предполагаемым днем гибели Питера Вонга. Офицер полиции попросил сотрудников гостиницы описать нашу внешность, а также расспросил их, как выглядели наши мотоциклы и куда приблизительно мы собирались направиться. Все с радостью предоставили ему всю необходимую информацию.

Позже наш родственник Фредди рассказал, что полицейские, собрав о нас максимально полные сведения, объявили нас в розыск, но через два дня, когда им удалось выяснить, что на самом деле произошло, отменили его.

Питер всегда таскал с собой толстую пачку наличности. По всей видимости, когда он в очередной раз отправился на собачьи бега, деньги увидела какая-нибудь проститутка с явно криминальными наклонностями – возможно, из тех, у кого есть опасные друзья. Она заманила Питера в дом. Там на него напали и убили. Его тело обнаружили в багажнике брошенной машины. Денег при Питере не оказалось ни цента.

Страшная смерть, что и говорить. После того как я узнал о случившемся, меня долгое время мучили угрызения совести… из-за того, что новость о гибели Питера Вонга не вызвала у меня никакого сожаления.

Бродяга

Разумеется, мы с братом встречались с девушками. Более того, мы даже отмечали на карте, где именно нам удавалось урвать немного женской ласки, – точно так же, как и места, где у нас получалось дешево или бесплатно перекусить или переночевать. Со временем это вошло в привычку.

Проехав через Джорджию и обе Каролины, мы направились на север, намереваясь добраться до штата Мэн. Нас радовало то, что мы снова находились в пути, оставив позади скучную рутину так называемой нормальной жизни.

Пребывание в дороге упрощало многие вещи, но некоторые, наоборот, осложняло. Путешественник не может позволить себе быть благодушным и безалаберным. Нам приходилось постоянно быть начеку. Мы научились безошибочно распознавать ситуации, таившие в себе опасность. Но, разумеется, все это компенсировалось тем, что за каждым углом нас могли ожидать и какие-то приятные приключения. Радовало и то, что все вокруг было новым, неизведанным, не успевшим наскучить.

Однажды где-то в районе Северной или Южной Каролины у закусочной, в которой останавливались преимущественно водители грузовиков, мы встретили целую группу байкеров. Они, как и мы, просто ехали куда глаза глядят, без определенной цели. Внешне они отличались от нас только тем, что были намного грязнее. И еще, в отличие от наших вполне надежных и нешумных «Хонд», их мотоциклы, когда байкеры прибавляли газ, громко ревели, выбрасывая из выхлопных труб клубы дыма. Мы сидели в седлах прямо, наши новые знакомые – откинувшись назад. Чтобы взяться за рукоятки рулей, которые у них были разнесены далеко в стороны, им приходилось широко разводить руки. Если наши машины были снабжены пластиковыми экранами, то им, добравшись до очередной стоянки, всякий раз приходилось счищать с лиц и защитных очков пюре из насекомых. Мы пили кока-колу и кофе без кофеина, они курили марихуану и нюхали кокаин.

Когда лидер их компании подошел осмотреть наши мотоциклы, мы немного занервничали – сразу было видно, что это весьма агрессивный тип. Из-за близко посаженных глаз он походил на классического киношного злодея. Одет он был в рваные кожаные штаны, кожаный жилет и куртку. На шее у него красовались цепи, на запястьях – кожаные браслеты. Все это в сочетании с длинными волосами, как у звезды рок-н-ролла. Глядя на наши мотоциклы, он осклабился. Судя по всему, это было скорее признаком одобрения. При виде наших калифорнийских номеров лицо парня выразило удивление.

– Ничосе. Вы, значит, добрались сюда из Кали? – поинтересовался он.

Ну да, с некоторой гордостью подтвердили мы. Парень одобрительно кивнул. Судя по всему, первая фаза знакомства прошло благополучно.

– А сучки у вас есть? – спросил наш новый друг.

Мы замялись, не зная, что ответить. Может, мы просто не расслышали его вопрос как следует?

– Ты о чем? – решил уточнить я.

– Сучки, говорю, у вас есть? Ну, телки?

Я вроде бы начал догадываться, о чем идет речь, – и слава богу, поскольку медлить с ответом было рискованно.

– Ну, у нас с братом на это счет вышел спор… Я думал, что это он должен был позаботиться насчет сучек, а он считает, что это должен был сделать я… в общем, в результате вышло так, что сучек у нас нет.

Парень смотрел на меня без всякого выражения – уверен, у него даже мысли не возникло, что я могу над ним издеваться. Должен признать, с моей стороны это была большая глупость. Парень же продолжал молча глядеть на меня – видимо, ожидал продолжения. Неужели я переборщил? Если так, сейчас этот тип вместе со своей компанией сделает из нас с братом котлету.

Наконец наш новый знакомый заговорил:

– Вот что, парни, вы должны раздобыть себе сучек. Моя сейчас вон там. – Он указал на закусочную. – Она зарабатывает бабки – отсасывает у дальнобойщиков.

Я посмотрел на Эда.

– Ты понял? – спросил брат. – Нам надо завести себе сучек.

– Конечно, – торопливо закивал я. – Мы так и сделаем – как только окажемся в ближайшем городишке.

Поблагодарив новоявленного гуру, мы вскочили на свои мотоциклы и от греха подальше поехали дальше по шоссе. Судя по всему, мы, хотя и путешествовали на мотоциклах, не успели еще постичь и сотой доли байкерской науки…



Разумеется, у нас был определенный план действий. Нам хотелось доехать до Восточного побережья, однако у нас наметилось порядочное отставание от графика. Так, мы рассчитывали покинуть Новую Англию к концу лета. Осень там очень живописная, но только при условии, что вы наслаждаетесь ее видами, сидя у огня и потягивая сидр. Верхом на мотоцикле все воспринимается совершенно иначе. К сожалению, до Нью-Йорка мы добрались только к октябрю.

В 1977 году произошло много разных событий. Мир узнал о существовании компании «Эппл». Элвис дал свой последний концерт и вскоре умер. Был пойман серийный убийца, известный как Сын Сэма. Мы с братом оказались в Нью-Йорке накануне поистине исторического события: лос-анджелесский бейсбольный клуб «Доджерс» собирался бросить вызов многолетнему лидеру лиги – «Нью-Йорк янкиз». Предстояла решающая серия игр главной лиги бейсбола, о которой через много лет был снят фильм «Бронкс в огне». Разумеется, мы с Эдом должны были попасть на стадион. Но билетов у нас не было, а денег оставалось совсем мало. Поэтому мы решили попробовать пробраться на стадион зайцами… Да-да, на стадион «Янкиз». На матч решающей серии. Знаете, в чем преимущество молодости? В том, что человек еще не устал от бесконечных поражений, от того, что раз за разом его надежды идут прахом. Именно по этой причине ему кажется, что на свете нет ничего невозможного.

Мы оставили мотоциклы неподалеку от центра города, рядом с общежитием Ассоциации молодых христиан, где мы остановились, и сели в поезд метро, идущий в Бронкс. Вскоре мы оказались рядом со стадионом клуба «Янкиз». Можно множество раз слышать рассказы о том, что это за сооружение, но увидеть его собственными глазами – это совсем другое. Дело не только в его гигантских размерах – оно буквально излучает какую-то энергию. «Величественное» – вот, пожалуй, самое подходящее прилагательное для его описания. Мы были буквально потрясены тем, что увидели. Тем не менее нам необходимо было решить прозаическую, но весьма непростую задачу – найти возможность проникнуть на стадион. Осмотревшись, мы быстро поняли, что перелезть через забор или прошмыгнуть через один из служебных входов не удастся – повсюду дежурили полицейские и сотрудники местной службы безопасности. Мы уже собирались развернуться и пойти обратно к метро, когда к нам подошел какой-то парень с передними зубами как у мультяшного кролика Багза и шепнул:

– Че, хотите попасть на игру?

– Конечно, – в один голос ответили мы. – Сколько?

– Мой двоюродный брательник торчит у третьего входа. Он контролер. Положите по двадцать баксов вот под эти старые билеты – и вперед.

Парень вручил нам два использованных билета. Мы с Эдом недоумевающе переглянулись. Суть комбинации была нам не вполне понятна, но мы, кивнув друг другу, отправились к третьему входу. Неподалеку от него стояли двое полицейских, наблюдающих, как те, кому посчастливилось достать билеты, проходят на территорию стадиона. Обмирая от страха, мы протянули контролеру наши недействительные билеты с подложенными под них двадцатидолларовыми купюрами. Он взял их в руку и сделал вид, что проверяет, одновременно ловко спрятав банкноты куда-то в рукав, после чего сказал:

– Ладно, все в порядке, наслаждайтесь игрой.

И мы оказались на стадионе.

Нам удалось найти два свободных места в третьем ряду за скамейкой «Доджерс», но вскоре нас согнал с них капельдинер – пришли те, в чьих билетах действительно были проставлены именно эти номера кресел. Мы принялись переходить с места на место и скитались по трибунам едва ли не весь матч, то и дело заглядывая в фальшивые билеты, чтобы создать у окружающих зрителей впечатление, будто мы ищем не просто свободные места, а именно свои. Наконец мы набрели на два незанятых кресла в десятом ряду за скамьей «Янкиз». Пробираясь к ним, мы продолжали делать вид, будто разыскиваем места, обозначенные в билетах. Дойдя до пустующих кресел, мы в очередной раз уселись, невольно думая о том, как скоро капельдинер сгонит нас снова. Но этого, к счастью, так и не случилось.

Мы посмотрели всю игру, сидя на великолепных местах, с которых было прекрасно видно все поле. Поэтому не будет преувеличением сказать, что нам невероятно повезло. Вот только «Доджерс» проиграли тот матч – как и всю серию. Был и еще один неприятный момент. Позади нас сидел фанат «Янкиз», которому не понравилось то, что мы слишком активно болели за соперников его любимой команды. Поэтому он вытащил нож и всякий раз, когда мы в возбуждении вскакивали на ноги, чтобы поддержать своих, негромко цедил сквозь зубы:

– Ну-ка сядьте и заткнитесь, уроды, не то я исполосую ваши чертовы задницы!

Так что до конца матча нам пришлось стать болельщиками «Янкиз».



Близилась зима, поэтому мы решили не ехать дальше на север и направились на юг, в сторону Флориды – по автомагистрали Блю-Ридж, тянувшейся от Виргинии в Северную Каролину параллельно хребту Смоки-Маунтинс. Места там удивительно красивые, но сложность путешествия по ним на мотоцикле состоит в том, что осенью там холодно, туманно и дождливо. Однажды мы ехали под проливным дождем по скользкому серпантину. Сверху низвергались такие потоки воды, что мы лишь чудом рассмотрели указатель, согласно которому в миле впереди находилась пикниковая зона. Решив, что нам нужно срочно найти какое-нибудь укрытие, мы свернули с дороги и покатили по тропе. Она привела нас на небольшую поляну, рядом с которой протекал ручей.

В пикниковой зоне мы обнаружили поддерживаемый четырьмя угловыми столбами навес, а под ним – сколоченный из досок стол. Закатив под навес мотоциклы, мы поставили под ним палатки, передвинув стол. Затем, устроившись таким образом на ночь, мы при помощи отвертки частично разобрали карбюратор одного из мотоциклов и добыли из него немного бензина, чтобы разжечь нашу походную плитку и растворить в кипящей воде два куриных кубика на ужин. Дополнением к ним послужили рисовые крекеры. Поев, мы с братом достали карты и принялись резаться в кункен. Поскольку каждый из нас прекрасно знал стратегию другого, игра могла продолжаться много часов. Но дождь на улице лил как из ведра, и торопиться нам было некуда.

Закончив наконец, мы почистили зубы, отмыли, как могли, наши забрызганные грязью физиономии и забрались каждый в свою палатку. На следующий день нам предстояло продолжить путь на юг. Нырнув в спальный мешок, я достал единственную взятую мной в дорогу книгу – толстенную антологию театральных пьес, которую я прихватил с собой, когда мы, находясь в Калифорнии, еще только собирались в путешествие. Мне так понравились занятия на курсах актерского мастерства, что я решил – если уж я собираюсь овладеть этой профессией, мне нужно побольше читать. К этому времени я уже закончил «Смерть коммивояжера» Артура Миллера и принялся за «Гедду Габлер» Генрика Ибсена. Прежде чем меня сморил сон, я все же успел одолеть несколько страниц.

К утру дождь не прекратился. Чувствовалось, что он будет продолжаться целый день, а это означало, что нам придется провести под навесом еще сутки. Плюсом нашего положения можно было считать то, что у нас было вдоволь воды, необходимой для приготовления горячего шоколадного напитка и бульона из куриных кубиков. Еще из еды у нас были мешочек изюма, арахисовая смесь и все те же рисовые крекеры, о которых я уже упоминал. И еще просто соленый арахис – им мы регулярно набивали карманы в придорожных кафе. В общем, вполне достаточно для настоящего пира.

Дождь продолжился и на третий день. Вокруг не было ни души. Мы решили было отправиться дальше, добраться до какого-нибудь городка и снять номер в мотеле, но вдруг осознали, что для этого нам придется проехать от десяти до ста миль. В то время никакого GPS не было и в помине. Мы не знали точно, где именно разбили лагерь. Так что правильнее всего было дождаться, пока дождь прекратится. Мы следовали стихийно сложившемуся распорядку дня. Скудные трапезы, немного гимнастики, немного разговоров, чтобы не сойти с ума, игра в карты в качестве развлечения и, наконец, чтение – чтобы время шло быстрее.

День четвертый: то же самое.

День пятый: без изменений.

Глядя на льющиеся с неба потоки дождя, я невольно поражался тому, сколько влаги низвергается на землю. Поскольку мое детство прошло в солнечной Калифорнии, мне никогда не приходилось видеть такого дождя. Мощные струи казались мне прутьями тюремной решетки. Протянув руку, я мог на какое-то время сломать их. Но, как только я убирал ладонь, они возникали снова. Через какое-то время я в самом деле стал чувствовать себя узником.

Именно тогда я вдруг задумался: действительно ли я хочу быть человеком, который сажает за решетку других? Да, конечно, полицейские делали очень нужную и полезную работу и нередко совершали благородные поступки. Но хотел ли я на самом деле заниматься этой работой всю жизнь? Я уже не был в этом уверен. Я перестал понимать, в чем мое призвание.

Мне вдруг стало казаться, что я вечный скиталец, обреченный всю жизнь провести в дороге. Может, я начал сходить с ума? Меня постоянно мучило чувство голода, и я боялся, что у нас вот-вот кончатся продукты. Мы с Эдом разговаривали все реже и реже. Да и о чем было говорить?

Я с головой погрузился в чтение, страницу за страницей проглатывая «Гедду Габлер». В этой пьесе все действие разворачивается в одной комнате. Как ни странно, именно благодаря ей мне удалось побороть подспудно развивавшуюся во мне клаустрофобию. Более того, пьеса помогла мне снова почувствовать себя свободным. Я забыл о том, где нахожусь, забыл о времени. Когда я добрался до последней страницы, было уже совсем темно, и я с трудом различал строки в свете уличного фонаря, расположенного в пятидесяти футах от навеса. Удивительно, но я даже не заметил, как наступил вечер – настолько произведение меня захватило.

Уже засыпая, я вдруг с удивительной ясностью понял, чем мне следует заниматься в жизни, кем быть. Да-да, это произошло в виргинском лесу, под навесом, защищавшим меня и брата от проливного дождя. Я вдруг осознал, что стану актером.

Неожиданно для самого себя я с удивительной ясностью увидел собственное будущее. Именно в тот момент в моей душе сложилось жизненное кредо, которому я следовал всю последующую жизнь: Я буду стремиться делать то, что я люблю, и постараюсь добиться в этом наивысшего мастерства – вместо того чтобы заниматься тем, в чем я хорош и успешен, но к чему не лежит моя душа.





Когда я проснулся утром следующего дня – седьмого дня нашего с братом пребывания в лесу, – на небе не было ни облачка. Может быть, это был какой-то знак? Возможно. Во всяком случае, у меня было именно такое чувство. Когда мы снова отправились в дорогу, я точно знал, что буду делать дальше.

Спасатель

Мы с братом вернулись в Дейтона-Бич снова без гроша в кармане. Поэтому вскоре мы устроились на работу в отели – следить за порядком в бассейнах и в непосредственной близости от них. Официально я считался спасателем, но первое поручение, которое я получил на новой должности, не имело ничего общего со спасением утопающих. Вместо этого моей задачей стало содержание в идеальной чистоте бассейна и прилегающего к нему пространства, а также продажа крема для загара. Отель почему-то назывался «Аляска». Это было похожее на коробку прямоугольное здание с покрытыми белой штукатуркой тонюсенькими стенами, за которыми скрывались номера с дешевой мебелью и весьма непритязательный ресторан. И еще я – светловолосый идиот, именовавший себя спасателем. При случае я вряд ли смог бы спасти даже самого себя.

Большую часть времени я торговал маслами и лосьонами «Субтропик». Они не пользовались такой популярностью, как аналогичный товар с брендом «Тропические Гавайи», который продавали в других отелях. Но фирма «Субтропик» оплачивала хозяину «Аляски» очистку бассейна и уборку номеров. В обмен она получала эксклюзивные права на продажу своей продукции на территории гостиницы.

Сначала я снабжал прибывающих бледных туристов, мечтающих о коричневом загаре, защитным кремом, а затем начинал продавать им масло, сделанное на основе алоэ, – для обработки обожженной кожи. Мне удалось договориться таким образом, что моя комиссия составляла 50 процентов от стоимости реализованного товара. При этом зарплату мне не платили. Неудивительно, что я большую часть рабочего времени уламывал гостей что-нибудь купить, а не драил бортики бассейна. Каждые три дня поставщик пересчитывал количество флаконов «Субтропика», оставшихся нераспроданными, забирал половину выручки и пополнял запасы товара.

Я снова стал Скользким Питом, стараясь сделать все возможное, чтобы увеличить свой заработок. Каждый вечер я собирал не до конца опорожненные флаконы и сливал их содержимое в ведра. После этого я тщательно мыл пустые флаконы, снова наполнял их и создавал из них свои собственные товарные запасы, которые впоследствии также распродавал, оставляя себе все вырученные деньги. Конечно, все это было не совсем честно, но я был в восторге от собственной изворотливости.

Заклинатель дождя

В бассейне я работал в дневные часы – с рассвета до сумерек. Вечер был временем искусства.

После моего прозрения, случившегося на Блю-Ридж, я не мог не заглянуть в местный театр, чтобы выяснить, могу ли я быть полезным хотя бы за кулисами. Мне хотелось в той или иной форме участвовать в театральном процессе. Рэй Дженсен, художественный руководитель театра и режиссер мюзикла «Король и я», который готовили к премьере, поинтересовался, приходилось ли мне когда-нибудь играть на сцене. Я кивнул и застенчиво пожал плечами, собираясь добавить, что мой опыт в этом деле невелик. Однако прежде, чем я успел открыть рот, Рэй заявил:

– Отлично. Как насчет того, чтобы поучаствовать в нашем спектакле?

Я получил роль! Но подождите, какую именно?

– Ты будешь играть Кралахома, первого министра и правую руку короля, – пояснил Рэй и вручил мне сценарий. – Репетиция начинается через час. Постарайся к этому времени запомнить свои реплики.

Я в недоумении посмотрел на него. Рэй рассмеялся:

– Это шутка. В твоем распоряжении неделя.

Свою роль я выучил очень быстро. Мой коллега по труппе, Луис Рего, помог мне с гримом. Он накрасил мне веки кармином, а все остальное лицо – тональным кремом бронзового оттенка, стараясь превратить молодого человека, в жилах которого текла немецкая и ирландская кровь, в уроженца Сиамского королевства. Грим помог мне убедить самого себя, что я справлюсь с предстоящим мне испытанием. И все же я очень нервничал, боясь упустить чудом представившуюся мне возможность проявить себя. Мне нельзя было допустить осечку.

После первых представлений я всякий раз пытался стереть с век карминовые тени, но безуспешно – кожа оставалась ярко-розовой. Это привлекало внимание людей на улице (меня даже несколько раз неожиданно приглашали на свидания, но это были свидания не того рода, которых мне бы хотелось). Я решил проконсультироваться с Луисом. Он посоветовал мне предварительно накладывать на веки вазелин – благодаря этому, объяснил он, я легко смогу после репетиции или представления удалять с кожи все лишнее. Отлично. Перед очередным спектаклем я сделал все именно так, как сказал Луис.

Увы, в жарком свете софитов к концу пьесы вазелин начал таять и стекать мне прямо в глаза. Похоже, я переусердствовал и наложил его слишком много. Разумеется, я попытался незаметно стереть излишки, но это не помогло: глаза горели огнем и слезились, все вокруг было словно в тумане – я с трудом различал людей и декорации. Разумеется, роль свою я исполнил ужасно. Во всяком случае, мне так казалось. В конце спектакля, когда король умирал, мне надо было показать, что Кралахом убит горем. Я опустился на пол рядом с его величеством и произнес короткий заключительный монолог. Слезы, вызванные жжением, так и струились по моему лицу и даже, как мне показалось, образовали на полу небольшую лужицу. Стараясь сосредоточиться, я слышал доносившийся из зала восхищенно-сочувствующий шепот. Мне даже послышались сдерживаемые рыдания.

Когда занавес опустился, на мою долю досталось гораздо больше аплодисментов, чем когда-либо прежде. После представления зрители и члены труппы принялись наперебой поздравлять меня с успехом. Никто из них не знал, что им я обязан САМВ (Стимулирующему Актерское Мастерство Вазелину).

Я быстро вошел во вкус – мне стал нравиться контакт между публикой и актером. Похоже, я давал зрителям что-то, в чем они нуждались. Они подпитывались от меня эмоциями, какой-то внутренней энергией – а я, в свою очередь, заряжался от них. Я не обладал в то время актерским мастерством, способным по-настоящему захватить людей в зрительном зале, даже не знал слов, которыми можно было бы выразить, описать это чувство единения. Но я ощущал его, и мне хотелось, чтобы оно приходило ко мне снова и снова.

После «Король и я» мне довелось сыграть роль в пьесе «Эй! В моем супе девушка». Кроме того, Рэй Дженсен попросил меня и Луиса поставить произведение Теннесси Уильямса «Ночь игуаны». Мы согласились. Интересно было узнать, что такое работа режиссера-постановщика. За три дня до премьеры Рэй Дженсен ушел из труппы. У него возник конфликт с руководством театра, и он демонстративно хлопнул дверью.

Поскольку обратиться было не к кому – слишком мало оставалось времени, – руководство попросило нас с Луисом полностью взять бразды правления в свои руки. Луис, обладавший куда большим опытом, чем я, решил, что будет лучше, если он займется техническими вопросами, а я стану художественным руководителем. У меня было всего три дня, чтобы закончить работу над спектаклем. Его главным героем был лишенный духовного сана священник по имени Шэннон, который попал в субтропический Мехико и пытается осмыслить свои жизненные поражения и ошибки и сделать из них какие-то выводы.

По сути это была пьеса о том, как человек может создать тюрьму для самого себя, в какой тупик нас порой могут загнать наши собственные неверные решения и ошибки. Я вспомнил, как сам оказался в вынужденной изоляции в лесу близ автомагистрали Блю-Ридж. И вдруг подумал – можно ли устроить так, чтобы на сцене вдруг пошел дождь? Я представил себе стену воды, через которую можно было видеть, но сквозь которую нельзя было пройти. Подобная декорация была бы для спектакля настоящей находкой.

Я поговорил с рабочим сцены, и мы с ним придумали, как устроить все таким образом, чтобы вода, падая на крышу дома, стекала с нее потоком, который, словно прозрачный занавес, разделял бы зрителей и актеров. Дальше вода должна была попадать по специальной трубе в резервуар, а оттуда – в расположенный на улице бассейн. Нам удалось разработать дешевую и безопасную конструкцию, благодаря которой театр не должен был понести никакого материального ущерба.

Продемонстрировав ее дирекции театра, мы объяснили, как все будет работать. Но кое-кому из руководителей не понравилась наша «сумасшедшая» идея. «Нам это не нужно», – заявили они.

– Если так рассуждать, то никому ничего не нужно, – возразил я. – Никому из нас не нужно здесь находиться. Но мы тем не менее здесь, чтобы рассказать нашим зрителям некую историю – и сделать это как можно лучше. А иначе зачем вообще это все?

В результате долгих споров мне удалось уговорить дирекцию не отказываться от нашей идеи. Так что на сцене шел дождь. Он давал не просто визуальный эффект – эта деталь была наполнена смыслом, она придавала всему происходящему на сцене настоящую глубину. Зрителям наша находка очень понравилась. Во время представления в зале не раз слышались восторженные вздохи.

Когда театральный сезон уже подходил к концу, мой брат случайно узнал о том, что в Летнем музыкальном театре есть вакансии. Я отправился на прослушивание и исполнил хорошо мне знакомую песню Элвиса Пресли «Вернуть отправителю». Наверное, это был не совсем обычный выбор для прослушивания в музыкальном театре, но ничего лучше в моем репертуаре в тот момент не нашлось.

И Эд, и я – мы оба успешно прошли отбор. (Теперь, задним числом, я понимаю – выбор у организаторов прослушивания был невелик.) Нам предложили ангажемент на лето. Оплата составляла 75 долларов в неделю. Не бог весть какие деньги – даже если учесть, что дело происходило в 1978 году. Но мы с братом пришли в музыкальный театр не ради заработка.

Основной репертуар включал в себя пьесы «Два веронца», «Пираты Пензанса» и «Проклятые янки». Разумеется, последний спектакль – это был водевиль – нравился мне больше всего, потому что он был о бейсболе. В нашей труппе был талантливый, но дерзкий и крайне недисциплинированный актер. Его звали Кевин Мактиг. Он играл мистера Эпплгейта, под личиной которого скрывался Дьявол. Это была очень интересная, просто захватывающая роль. Я просто мечтал ее получить.

В один прекрасный день Мактиг вдруг исчез. По слухам, он поссорился со своей подружкой и отбыл в неизвестном направлении. Я подумал, что пришел мой звездный час и мне следует заявить о своем желании взять на себя роль мистера Эпплгейта. Но я так и не решился это сделать. Я был еще совсем молод. Глупо было думать, что кто-то отнесется к моим претензиям всерьез. Да и, откровенно говоря, я не был готов к подобному взлету.