— Пошутила! — ухмыльнулась Пия.

Но Боденштайну было не до смеха.

— Еще раз так пошутишь — и обратно пойдешь пешком! — пригрозил он. — Меня чуть инфаркт не хватил!

Они пошли дальше. Сарториус скрылся в доме, но дверь оставил открытой. На последних метрах Боденштайн обогнал Пию и взбежал по ступенькам крыльца, как странник, который после долгого марша через болото ощутил наконец под ногами твердую почву. В дверном проеме показался пожилой мужчина в стоптанных домашних тапках, в замызганных серых брюках и потертой вязаной кофте, свободно болтавшейся на его тощем теле.

— Вы Хартмут Сарториус? — спросила Пия.

Мужчина кивнул. У него был такой же запущенный вид, как и у его двора. Узкое лицо было изрезано тонкими морщинками, и о его родстве с Тобиасом Сарториусом напоминали лишь необыкновенно синие глаза, которые, однако, уже давно утратили свой блеск.

— Сын говорит, что речь идет о моей бывшей жене? — произнес он тоненьким голосом.

— Да, — ответила Пия. — Она вчера серьезно пострадала в результате несчастного случая.

— Проходите.

Он провел их по узкому мрачному коридору на кухню, которая могла бы быть уютной, если бы не была такой грязной. Тобиас стоял у окна, скрестив на груди руки.

— Нам дала ваш адрес фрау доктор Даниэла Лаутербах, — первым заговорил Боденштайн, который быстро пришел в себя. — Согласно свидетельским показаниям, вашу бывшую жену вчера во второй половине дня кто-то столкнул с пешеходного моста на станции Зульцбах-Норд прямо под колеса проезжавшего мимо автомобиля.

— О боже!.. — Хартмут Сарториус побелел и схватился за спинку стула. — Но… кому и зачем это могло понадобиться?..

— Мы это выясним, — ответил Боденштайн. — У вас нет никаких предположений — кто мог это сделать? У вашей бывшей жены были враги?

— У моей матери вряд ли, — вмешался Тобиас Сарториус. — Зато у меня хоть отбавляй. Вся эта проклятая деревня.

В его голосе звучало ожесточение.

— У вас есть определенные подозрения? — спросила Пия.

— Нет-нет, что вы! — поспешно ответил Сарториус-старший. — Я не знаю никого, кто был бы способен на такое.

Пия перевела взгляд на Тобиаса, который все еще стоял у окна. Против света она не могла как следует рассмотреть его черты, но по тому, как он поднял брови и скривил рот, можно было понять, что он с отцом не согласен. Пия почти физически чувствовала гневные флюиды, исходившие от его напрягшегося тела. В его глазах горела давно подавляемая ярость, тлела, как огонек, ждущий лишь повода, чтобы вспыхнуть и испепелить все вокруг. Этот Тобиас Сарториус был бомбой с запущенным часовым механизмом. Его отец, напротив, казался уставшим и бессильным, как глубокий старик. Состояние дома и участка говорило само за себя. Жизненная энергия этого человека иссякла, он в буквальном смысле забаррикадировался от мира обломками собственной жизни. Быть родителями убийцы всегда было несладко, а в такой крохотной деревушке, как Альтенхайн, и подавно — каждый день этих несчастных Сарториусов заново прогоняли сквозь строй. Неудивительно, что фрау Крамер в один прекрасный день не выдержала и покинула мужа. Наверняка мучаясь угрызениями совести. Начать все сначала ей тоже не удалось — об этом красноречиво говорила холодная пустота ее квартиры.

Тобиас Сарториус молча покусывал большой палец, уставившись отрешенным взглядом в пустоту. Что в этот момент могло происходить в его голове, за этой непроницаемой маской? Может, он мучился сознанием того, что принес своим родителям столько горя?

Боденштайн протянул Хартмуту Сарториусу свою визитную карточку. Тот мельком взглянул на нее и сунул в карман кофты.

— Может, вы с сыном позаботитесь о вашей бывшей жене? Ее состоянию действительно не позавидуешь.

— Конечно. Мы сейчас же поедем в больницу.

— А если у вас появятся какие-нибудь соображения по поводу того, кто это мог сделать, немедленно позвоните мне.

Сарториус-старший кивнул, его сын никак не отреагировал. Пию охватило недоброе предчувствие. «Как бы этот Тобиас Сарториус не начал сам искать преступника, напавшего на его мать», — подумала она.

* * *

Хартмут Сарториус поставил машину в гараж. Поездка в больницу окончательно его подкосила. Врач, с которым он говорил, не решался делать никаких прогнозов. Ей еще повезло, сказал он, что позвоночник почти не пострадал. Зато из двухсот шести имеющихся у каждого человека костей сломана почти половина, не говоря уже о тяжелых внутренних повреждениях, полученных от удара о движущийся автомобиль.

На обратном пути Тобиас всю дорогу молчал, мрачно глядя вперед невидящим взором. Они вместе прошли через двор к дому, но перед лестницей Тобиас вдруг остановился и поднял воротник.

— Ты куда? — спросил Сарториус-старший.

— Пройдусь немного, подышу свежим воздухом.

— Ночью? Уже полдвенадцатого. Да и льет как из ведра. Погода собачья, ты же промокнешь до нитки.

— Последние десять лет у меня вообще не было никакой погоды. Так что я не боюсь промокнуть. Зато в такое время меня хотя бы никто не увидит.

Хартмут Сарториус помедлил немного, потом положил руку на плечо сыну.

— Тоби, только не делай глупостей. Пожалуйста, обещай мне.

— Не буду, не беспокойся. — Он коротко улыбнулся, хотя ему было не до веселья.

Дождавшись, когда отец скрылся в доме, он, опустив голову, пошел сквозь темноту мимо пустого хлева и сарая. Мысли о матери, которая лежала в реанимации с переломанными костями, вся обвешанная трубочками и шлангами и обставленная приборами, оказались гораздо больнее, чем он ожидал. Неужели это нападение было как-то связано с его освобождением? Если она умрет, что, по мнению врачей, совсем не исключено, то столкнувший ее с моста станет убийцей.

Дойдя до задних ворот двора, он остановился. Ворота были заперты и заросли плющом и сорной травой. Наверное, в последние годы их вообще не открывали. Завтра же он займется наведением порядка. За десять лет он страшно истосковался по свежему воздуху и свободному труду. Уже через три дня, проведенные в тюрьме, он понял, что отупеет, если не будет упражнять свой ум. Шансов на досрочное освобождение у него не было, как сказал адвокат, а ходатайство о пересмотре дела отклонили. Поэтому он написал заявление в приемную комиссию Хагенского заочного университета и параллельно сразу же начал учиться на слесаря. Каждый день, отработав восемь часов и еще час позанимавшись в спортивном зале, он полночи просиживал за книгами, чтобы как-то отвлечься от тяжелых мыслей и не сойти с ума от монотонности тюремного бытия. За годы, проведенные за решеткой, он привык к строгой регламентированности своего существования, и эта внезапно обрушившаяся на него бесструктурность жизни пугала его. Нет, никаких ностальгических чувств в отношении тюрьмы он не испытывал, но, чтобы привыкнуть к свободе, ему понадобится время.

Он перепрыгнул через ворота, постоял с минуту под лавровишней, разросшейся и превратившейся в мощное дерево, потом повернул влево и прошел мимо дома Терлинденов. Двустворчатые чугунные ворота с камерой видеонаблюдения, которой раньше не было, были закрыты. Сразу же за домом начинался лес. Метров через пятьдесят Тобиас повернул на узкую извилистую дорожку, прозванную коренными жителями Штихелем, которая протянулась по диагонали мимо огородов и задворков через всю деревню до кладбища. Тобиас знал здесь каждый уголок, каждую лестничную ступеньку и каждый забор — за прошедшие годы здесь ничего не изменилось! Мальчишками они тысячу раз ходили по этой дорожке — в церковь, на спортивную площадку, к друзьям.

Он сунул руки в карманы куртки. Слева, в маленьком домике, жила старая Мария Кеттельс. Она говорила, что в тот день, поздно вечером, видела Штефани, и могла бы стать единственным свидетелем защиты, но ее показания не стали заслушивать в суде. Каждый в Альтенхайне знал, что Кеттельс давно «выжила из ума» и к тому же почти ничего уже не видела. Ей тогда было далеко за восемьдесят, она наверняка уже перебралась на кладбище. Рядом с ее домом был участок Пашке. Он непосредственно граничил с усадьбой Сарториусов и, как всегда, был в идеальном порядке. Старик Пашке привык немедленно расправляться с каждой сорной травинкой с помощью химической дубины. Раньше он работал в городе и широко пользовался своим доступом на склад строительных материалов, как и остальные соседи, работавшие в химической компании «Хёхст АГ», которые без особых угрызений совести использовали материалы фирмы для строительства или ремонта своих домов. Пашке были родителями Герды Питч, матери его друга Феликса. Здесь все состояли друг с другом в отдаленном родстве и прекрасно знали всю подноготную соседей. Все знали самые большие секреты друг друга и любили поболтать о слабостях, промахах и болячках ближнего. Альтенхайн, приютившийся в узкой долине, остался в стороне от новостроек. Приезжих здесь почти не было, и состав деревенской общины за последние сто лет почти не изменился.

Тобиас дошел до кладбища, надавил плечом на деревянную калитку, и та с жалобным скрипом отворилась. Ветер, уже почти переросший в бурю, свирепо трепал голые ветви мощных деревьев, стоявших среди могил. Он медленно пошел по дорожке между крестов и памятников. Кладбища его никогда не пугали. Он видел в них что-то умиротворяющее.

Когда он подошел к церкви, часы на башне пробили полночь. Он остановился и, задрав голову, посмотрел на приземистую башню из серого кварцита. Может, ему все же надо было принять предложение Нади? Пожил бы какое-то время у нее, пока не встал бы на ноги. В Альтенхайне его присутствие ни у кого не вызывает восторга, это ясно. Но не может же он просто взять и уехать, бросив отца одного! Он в неоплатном долгу перед родителями, которые не отвернулись от него, осужденного убийцы.

Тобиас обогнул церковь и вошел в открытый притвор. Внезапно почувствовав какое-то движение справа, он испуганно вздрогнул. В тусклом свете уличного фонаря он увидел темноволосую девушку, сидевшую на спинке скамьи перед входной дверью и курившую сигарету. Сердце у него заколотилось, он не верил своим глазам — перед ним сидела Штефани Шнеебергер.

* * *

Амели испугалась не меньше Тобиаса, когда вдруг увидела перед собой незнакомого мужчину. Его мокрая куртка блестела, темные, слипшиеся от дождя волосы нависли на глаза. Она никогда его до этого не видела, но сразу же поняла, кто это.

— Добрый вечер, — сказала она и вынула из ушей наушники своего МР3-плеера.

Голос Адриана Хейтса, певца ее самой любимой группы «Diary of Dreams», продолжал квакать из наушников, пока она не выключила плеер. Стало совсем тихо, слышен был только шорох дождя. По улице мимо церкви проехала машина. Свет фар на секунду скользнул по лицу мужчины. Никаких сомнений, это был Тобиас Сарториус! Амели видела в Интернете достаточно его фотографий, чтобы не ошибиться. В жизни он оказался довольно симпатичным. Даже очень. Совсем не похожим на других мужчин в этом захолустье. А на убийцу — тем более.

— Привет, — ответил он наконец, глядя на нее со странным выражением лица. — Что ты здесь делаешь так поздно?

— Музыку слушаю. Курю. Жду, пока дождь немного утихнет, а то промокну, пока дойду до дома.

— А…

— Меня зовут Амели Фрёлих, — сказала она. — А ты Тобиас Сарториус, верно?

— Да. А ты откуда знаешь?

— Я много о тебе слышала.

— Да уж, без этого никак, если живешь в Альтенхайне. — В его голосе прозвучал сарказм. Он, похоже, пытался понять, кто она.

— Я здесь живу с мая, — пояснила Амели. — Вообще-то я из Берлина. Но я там так погрызлась с новым дружком моей матери, что они решили сплавить меня сюда, к отцу и его жене.

— И они разрешают тебе вот так вот бродить по ночам? — Тобиас не спеша разглядывал ее, прислонившись к стене. — Даже после того, как в деревню вернулся убийца?

Амели ухмыльнулась.

— Я думаю, они еще ничего об этом не слышали. А я уже в курсе. Я по вечерам работаю в этой забегаловке. — Она кивнула в сторону трактира за автостоянкой рядом с церковью. — Ты у них там уже два дня — главная тема для разговоров.

— Где?

— В «Черном коне».

— Ах да. Его тогда еще не было.

Амели вспомнила, что в то время, когда здесь произошли эти два убийства, отец Тобиаса Сарториуса был хозяином единственного трактира в Альтенхайне, «Золотого петуха».

— А ты здесь что делаешь ночью?

Амели достала из рюкзака пачку сигарет и протянула ее Тобиасу. Тот помедлил с секунду, потом взял сигарету, закурил сам и дал прикурить ей ее же зажигалкой.

— Так, брожу… — Он уперся одной ногой в стену. — Я десять лет просидел за решеткой, там с этим было плохо.

Какое-то время они молча курили. На другой стороне стоянки несколько засидевшихся в трактире посетителей вышли на улицу. До них донеслись голоса, потом пару раз хлопнули дверцы машин, заурчали моторы, но вскоре все стихло.

— Ты не боишься ходить вечером одна, в темноте?

— Не-а. — Амели покачала головой. — Я ведь из Берлина. Мы с друзьями пару раз ночевали в пустых домах, которые должны были пойти под снос. Там у нас бывали разборки с бомжами. Или с ментами.

Тобиас выпустил дым через нос.

— А где ты здесь живешь?

— В доме рядом с Терлинденами.

— Серьезно?..

— Да, я знаю. Тис мне рассказывал. Там жила Белоснежка.

— А вот сейчас ты врешь, — сказал он после небольшой паузы изменившимся голосом.

— Ничего я не вру, — возразила Амели.

— Врешь. Тис не говорит. Вообще.

— Со мной — говорит. Изредка. Он мой друг.

Тобиас сделал очередную затяжку. Огонек сигареты на мгновение осветил его лицо, и Амели увидела, как поднялись его брови.

— Но это не то, что ты думаешь… — прибавила она торопливо. — Тис — мой лучший друг. И единственный…

Воскресенье, 9 ноября 2008 года

Торжество по случаю семидесятилетия графини Леоноры фон Боденштайн состоялось не в фешенебельном отеле, располагавшемся в ее замке, а в манеже, хотя ее золовка Мария Луиза активно этому противилась. Но графиня не любила «балаганной трескотни» в ее честь. Скромная и тесно связанная с природой, она настояла на маленьком семейном празднике в бывших конюшнях или в манеже, и Марии Луизе фон Боденштайн пришлось уступить. Она взяла организацию хеппенинга в свои руки, с присущими ей энергией и профессионализмом, и результат получился сногсшибательным.

Боденштайн и Козима приехали с Софией в поместье Боденштайн в начале двенадцатого и с трудом нашли на автостоянке свободное место. Мощенный булыжником внутренний двор конюшни с ее тщательно отремонтированными фахверковыми историческими постройками блистал чистотой, огромные ворота были раскрыты настежь.

— Боже мой!.. — с иронической усмешкой произнесла Козима. — Не иначе Мария Луиза заставила Квентина работать по ночам!

Высокий старинный флигель, в котором размещались стойла и денники для лошадей, один из корпусов здания графской конюшни, имеющего форму каре, был построен в середине девятнадцатого века. Образовавшаяся за полторы сотни лет благородная патина из паутины, пыли и ласточкиного помета в одночасье исчезла без следа. Стойла, стены и высокие потолки сверкали свеженаведенным лоском, стрельчатые окна были тщательно вымыты, и даже краски на картинах с охотничьими мотивами подновлены. Гривы лошадей, с любопытством наблюдавших за пестрой толпой в широком проходе, по случаю праздника заплели в косички. В холле, любовно украшенном, как в праздник урожая, официанты из отеля предлагали гостям шампанское.

Боденштайн ухмыльнулся. Его младший брат Квентин принадлежал к тому сорту людей, которые никуда не торопятся. Он был фермером, занимался поместьем и конюшней, и его нисколько не волновали следы разрушительной работы времени. Постепенно всю ответственность за устроенные в замке ресторан и отель он переложил на жену, и Мария Луиза за последние годы превратила и то и другое в первоклассные заведения, известные далеко за пределами региона.

Виновницу торжества они нашли в кругу семьи и поздравителей в холле манежа, украшенном не менее ярко, чем остальные помещения. Боденштайн хотел поздравить мать с днем рождения, но в этот момент ансамбль охотничьих рогов Келькхаймского клуба любителей верховой езды протрубил начало культурной программы. Представление было сюрпризом, который подготовили графине члены конноспортивного клуба. Боденштайн обменялся несколькими словами со своим сыном Лоренцо, который снимал все происходящее на видеокамеру. Его подруга Тордис отвечала за выездку и вольтижировку, а потом должна была сама принять участие в конкуре. В толпе Боденштайн встретил и свою сестру Терезу, которая специально приехала на торжество из другого города. Они долго не виделись, и им было о чем поговорить. Козима с Софией устроилась рядом со своей матерью, графиней фон Роткирх, на зрительской трибуне в манеже и наблюдала выездку.

— Козима выглядит на десять лет моложе своего возраста, — сказала Тереза и пригубила бокал с шампанским. — Позавидовать можно!

— Неудивительно — маленький ребенок и хороший муж творят чудеса! — ухмыльнулся Боденштайн.

— А ты, как всегда, в своем репертуаре, любезный братец, — все такой же самоуверенный! — насмешливо ответила Тереза. — Тебя послушать, так и вправду поверишь, что от вас, бездельников, зависит, как выглядит женщина!

Она была на два года старше Боденштайна, но ее энергии хватило бы на двоих. То, что ее правильное, некогда красивое лицо казалось суровым, а темные волосы уже тронула первая седина, ничуть не уменьшало ее обаяния. По ее собственным словам, она честно заслужила каждую морщинку и каждый седой волос. Сраженный инфарктом и рано ушедший из жизни супруг оставил ей солидную, но захиревшую кофеобжарочную фабрику, требующий основательного ремонта родовой замок в Шлезвиг-Гольштейне и разнообразную недвижимость в самых фешенебельных районах Гамбурга, которая обросла огромными долгами. Будучи специалистом по экономике и организации производства с ученой степенью, она после смерти мужа, несмотря на троих детей и мрачные перспективы, энергично взялась за дело и храбро бросилась в битву с банками и кредиторами. За десять лет каторжного труда и ловкой дипломатии она вытянула бизнес и привела в порядок все движимое и недвижимое имущество. При этом ей удалось сохранить все до единого рабочие места, так что у подчиненных и партнеров по бизнесу она пользовалась глубочайшим уважением.

— Кстати, о «бездельниках», — подал голос Квентин. — Как у тебя на личном фронте, Эза? Есть изменения?

Она улыбнулась.

— Истинные леди хранят молчание о своих любовных победах.

— Почему ты не привезла его с собой?

— Потому что я знаю, что вы набросились бы на бедолагу, как прозекторы, и безжалостно потащили бы его под микроскоп. — Она кивнула в сторону родителей и остальной родни, жадно следившей за происходившим на манеже. — А вместе с вами и вся эта банда.

— Значит, все-таки кто-то есть, — не унимался Квентин. — Расскажи нам о нем хоть что-нибудь.

— Нет. — Она протянула младшему брату пустой бокал. — Принеси-ка лучше даме шампанского!

— Вечно я у вас на побегушках! — притворно возмутился Квентин, но по старой привычке подчинился и отправился за шампанским.

— У вас с Козимой нелады? — спросила вдруг Тереза Боденштайна.

Тот удивленно посмотрел на сестру.

— Да нет. С чего ты взяла?

Тереза пожала плечами, не сводя глаз с невестки.

— Что-то между вами изменилось.

Боденштайн знал, что интуицию сестры ему не обмануть. Было бесполезно отрицать, что их отношения с Козимой в последнее время действительно оставляли желать лучшего.

— Ну, в общем, ты права… — признался он. — Летом, после нашей серебряной свадьбы, у нас был небольшой кризис. Козима сняла на три недели домик на Майорке и хотела, чтобы мы всей семьей провели там отпуск. А мне через неделю пришлось уехать — у нас было сложное расследование, — и она обиделась.

— Понятно.

— Она заявила, что я бросил ее совершенно одну с Софией, хотя обещал, что никуда не уеду. А что я должен был делать? Не могу же я, в конце концов, брать отпуск по уходу за ребенком и сидеть на хозяйстве!

— Но три недели отпуска-то тебе, я надеюсь, полагаются? — ответила Тереза. — Не в обиду будь сказано: ты ведь государственный служащий. В твое отсутствие кто-нибудь уж, наверное, тебя заменяет, или я ошибаюсь?

— То есть ты хочешь сказать, что не принимаешь мою работу всерьез, — я правильно тебя понял?

— Ну-ну, не будем преувеличивать, мой милый! — примирительно произнесла Тереза. — Но я прекрасно понимаю Козиму! Я бы на ее месте тоже встала в позу. У нее как-никак тоже есть профессия, и ей совсем не подходит роль глупой наседки, которую ты, старый мужлан, пытаешься ей навязать. Ты, наверное, даже рад, что она теперь не ездит ни в какие экспедиции и живет по твоей указке.

— Да что ты выдумываешь! — с изумлением и возмущением воскликнул Боденштайн. — Я всегда, как мог, старался облегчить ей работу. Мне нравится то, что она делает.

Тереза посмотрела на него с насмешливой улыбкой.

— Чушь! Это ты можешь рассказать кому-нибудь другому, но только не мне. Я не первый год тебя знаю.

Боденштайн растерянно умолк и невольно перевел взгляд на Козиму. Его сестра всегда отличалась способностью безошибочно определять корень зла. Она и на этот раз не ошиблась. Он действительно с облегчением воспринял тот факт, что после рождения Софии Козима перестала неделями кочевать по безбрежным просторам мировой истории. Но услышать это из уст старшей сестры ему было неприятно.

Вернулся Квентин с тремя бокалами шампанского, и разговор устремился в другое, более безопасное русло. Когда конноспортивное представление закончилось, Мария Луиза пригласила гостей в буфет, который ее подчиненные в мгновение ока соорудили в холле конюшни. Отдельные высокие столики в сочетании с шеренгами длинных, покрытых белыми скатертями и украшенных осенними цветами столов и скамей с удобными подушками выглядели очень заманчиво.

Боденштайн встретил много родственников и старых знакомых, которых давно не видел, так что разговорам и веселью не было конца. Царила непринужденная атмосфера. Заметив, что Козима и Тереза беседуют друг с другом, Боденштайн подумал: «Надеюсь, Тереза не станет натравливать на меня Козиму своими феминистскими измышлениями. На будущий год София пойдет в детский сад, и у Козимы опять будет больше времени». Она работала над новым кинопроектом, который требовал от нее много сил и энергии. Исполненный благих намерений, Боденштайн решил отныне пораньше приходить домой со службы и по возможности не работать по выходным, чтобы больше заниматься с Софией и немного разгрузить Козиму. Может, это ускорит нормализацию их отношений после ссоры на Майорке.

— Папа! — услышал он у себя за спиной и обернулся.

Перед ним стояла его старшая дочь Розали, которая училась на повара в ресторане замка у именитого французского мэтра Жана Ива Сен-Клера и сегодня отвечала за буфет. Она держала за руку Софию, с ног до головы покрытую какой-то коричневатой массой, при виде которой у Боденштайна зародились мрачные подозрения.

— Я никак не могу найти маму! — пожаловалась Розали. — Может, ты переоденешь эту мартышку? Мама наверняка захватила для нее какие-нибудь запасные тряпки. Посмотри в машине.

— В чем это у нее лицо и руки? — спросил Боденштайн, моля Бога, чтобы это не оказалось тем, о чем он подумал.

— Не бойся, это всего лишь шоколадный мусс, — успокоила его Розали. — Я пойду, мне надо работать.

— Ну, иди ко мне, поросенок! — Боденштайн не без труда выпростал из-под стола свои длинные ноги и взял дочь на руки. — Как же ты умудрилась так испачкаться, а?

София уперлась ручками ему в грудь и стала вырываться. Она не переносила никаких ограничений свободы передвижения. Со своими персиковыми щечками, мягкими темными волосами и васильковыми глазами она выглядела ангелочком, но внешность ее была обманчива. Она унаследовала темперамент Козимы и умела добиться своего. Боденштайн вышел через ворота конюшни во двор и направился к машине. Совершенно случайно взглянув влево, в открытую кузницу, он, к своему удивлению, увидел там Козиму, которая ходила взад-вперед с мобильным телефоном у уха. Еще больше его удивила ее манера проводить рукой по волосам, наклонять вбок голову и смеяться. Зачем ей понадобилось прятаться, чтобы поговорить по телефону? Он поскорее прошел мимо, пока она его не заметила. Неприятное чувство недоверия шевельнулось у него в груди и засело там крохотной занозой.

* * *

Как и каждое воскресенье, сразу же после церкви в «Черном коне» собрались завсегдатаи. Предобеденные возлияния — чисто мужская привилегия; женщины в это время исполняют свой почетный долг: готовят воскресное жаркое. Это была одна из причин, по которым Амели считала воскресенье в Альтенхайне высшим проявлением бюргерства.

Сегодня здесь был сам шеф, Андреас Ягельски собственной персоной. С понедельника по субботу он занимался своими двумя фешенебельными ресторанами во Франкфурте, а в «Черном коне», которым все это время заведовали его сестра и шурин, появлялся только по воскресеньям. Амели его недолюбливала. Ягельски, тучный мужчина с выпученными, как у лягушки, глазами и толстыми губами, был первым «оси»,[10] объявившимся в Альтенхайне. Амели узнала это от Розвиты. Сначала он работал в «Золотом петухе», потом, после первых же признаков грозившего Сарториусу банкротства, самым подлым образом бросил своего хозяина и бессовестно обосновался в качестве его конкурента в «Черном коне». Он отбивал клиентов у бывшего шефа с помощью его же меню, резко понизив цены на все блюда. К тому же у его заведения было существенное преимущество — большая автостоянка. Одним словом, именно ему Хартмут Сарториус был в значительной мере обязан своим банкротством и закрытием «Золотого петуха». Преданная Сарториусу Розвита держалась до конца и лишь в самый последний момент с неохотой перешла работать к Ягельски.

Амели в это утро основательно готовилась к рабочему дню: она удалила все пирсинги, заплела волосы в две косички и сделала скромный макияж. Потом самовольно позаимствовала у мачехи белую блузку размера XXS, которая ей явно была мала, и откопала в собственном гардеробе довольно откровенную клетчатую мини-юбку. Довершали ее рабочий костюм черные колготки и «берцы». Подойдя к зеркалу, она расстегнула блузку настолько, чтобы были видны черный лифчик и часть груди. Йенни Ягельски решила не поддаваться на провокацию и лишь смерила ее пристальным взглядом, зато ее муж запустил глаза в смелое декольте Амели и двусмысленно подмигнул ей. Теперь он сидел в шумной компании за круглым столом завсегдатаев посредине зала, между Клаудиусом Терлинденом и Грегором Лаутербахом, которые были скорее редкими гостями в «Черном коне», но сегодня изображали необыкновенную общительность и близость к народу. У стойки тоже все места были заняты. Йенни и Йорг вдвоем едва успевали разливать пиво. Манфред Вагнер вел себя сегодня вполне благопристойно; похоже, он даже успел побывать в парикмахерской: его всклокоченная борода исчезла, и лицо обрело цивилизованный вид.

Подойдя к столу завсегдатаев с полным подносом пива, Амели услышала имя Тобиаса Сарториуса и навострила уши.

— …наглый и заносчивый, как и раньше! — говорил Лютц Рихтер. — Это же чистая провокация — то, что он опять заявился сюда.

Все одобрительно загудели; только Терлинден и Лаутербах помалкивали.

— Если он и дальше будет наглеть, то это добром не кончится, — заявил кто-то из сидевших за столом.

— Он тут не задержится, — возразил ему кровельщик Удо Питч. — Уж мы позаботимся об этом.

Его тоже поддержали одобрительным гулом.

— Друзья мои! — включился в беседу Терлинден. — Никаких «позаботимся»! Никто из вас ничего такого делать не будет. Парень отсидел свое и пусть себе живет у отца сколько пожелает. Главное, чтобы не лез на рожон и не отравлял нам жизнь.

Все умолкли, никто не решился ему возражать, но Амели видела, как некоторые украдкой переглянулись. Даже если Терлиндену и удастся закрыть эту дискуссию, против общей враждебности по отношению к Тобиасу Сарториусу в Альтенхайне он все равно ничего не мог сделать.

— Восемь бокалов пшеничного! — подала голос Амели, которая уже устала держать поднос.

— Ах да, спасибо, Амели.

Терлинден приветливо кивнул ей. И вдруг лицо его резко изменилось. Но он почти в ту же секунду взял себя в руки и принужденно улыбнулся. Амели поняла, что причиной этой странной реакции стали перемены в ее внешности. Она улыбнулась ему в ответ, кокетливо склонила голову набок и не отводила взгляда чуть дольше, чем полагалось в такой ситуации порядочной девушке. Потом принялась наводить порядок на соседнем столике. Она чувствовала, что он следит за каждым ее движением, и не устояла перед искушением намеренно слегка повилять поной, неся на кухню поднос с пустыми бокалами. «Хоть бы они подольше посидели!» — подумала она. Ей хотелось услышать еще что-нибудь интересное про Тобиаса. До сих пор ее интерес ко всей этой истории питал тот факт, что она обнаружила некую связь между собой и одной из жертв, но после того, как она вчера вечером познакомилась с Тобиасом, у нее появился новый мотив: Тобиас понравился ей.

* * *

Тобиас раскрыл рот от удивления. Когда Надя рассказывала ему, что живет во Франкфурте на улице Карпфенвег, у Западного порта, он представлял себе какой-нибудь старый дом после капитального ремонта в районе Гутлёйтфиртель, но никак не то, что увидел. На огромной территории бывшего Западного порта, в нескольких кварталах к югу от главного вокзала, вырос новый, фешенебельный район с современными офисными зданиями и двенадцатью восьмиэтажными жилыми домами прямо на бывшем молу, получившем название «Карпфенвег».

Оставив машину на берегу, Тобиас с букетом цветов под мышкой, не переставая удивляться, пошел по мосту, построенному над бывшей гаванью. На черной воде у причалов покачивались яхты.

Надя позвонила ему после обеда и пригласила к себе домой на ужин. Тобиас, правда, не испытывал особого желания ехать в город, но он чувствовал себя обязанным перед Надей за ее нерушимую верность, с которой она все эти десять лет поддерживала его, как могла. Поэтому он принял душ и в половине восьмого отправился на машине отца во Франкфурт, не подозревая, какие его ждут сюрпризы. Все началось еще с новым, только что построенным круговым движением у Тенгельманн-маркта в Бад-Зодене. А во Франкфурте он вообще потерял ориентацию. Для такого неопытного водителя, как он, движение в городе было настоящим кошмаром. Он опоздал на сорок пять минут.

Наконец, после долгих поисков, он нашел нужный дом.

— Поднимайся на лифте на восьмой этаж! — раздался в домофоне веселый голос Нади.

Электрический замок зажужжал, дверь открылась, и Тобиас вошел в холл, отделанный гранитом и стеклом. Стеклянный лифт за несколько секунд доставил его на самый верх, откуда открывался потрясающий вид на город, силуэт которого за последние годы заметно изменился: высотных домов стало больше.

— Ну наконец-то! — с улыбкой встретила его Надя у лифта.

Он неловко вручил ей букет в целлофановой упаковке, который купил на бензозаправочной станции.

— Ах, это было совсем необязательно.

Она взяла его за руку и провела в квартиру. При виде ее шикарного жилища у него перехватило дыхание. Пентхаус производил мощное впечатление. Огромные, от блестящего паркетного пола до самого потолка, панорамные окна на все стороны. Потрескивающий огонь в камине, теплый голос Леонарда Коэна,[11] льющийся из невидимых динамиков, сложное освещение в сочетании с горящими свечами придавали и без того обширным помещениям еще большую глубину. Тобиас вдруг почувствовал острое желание развернуться и убежать. Он не был завистлив, но при виде этого дворца сознание того, что сам он жалкий неудачник, с небывалой силой сдавило ему горло. Между ним и Надей лежала непреодолимая пропасть. Зачем он ей вообще нужен? Она знаменита, богата, чертовски красива и могла бы проводить вечера с другими, состоятельными, веселыми и остроумными людьми, а не сидеть с каким-то угрюмым бывшим зэком.

— Давай свою куртку, — сказала Надя.

Он снял куртку, и ему сразу стало стыдно за эту дешевую, потертую тряпку. Надя гордо провела его в огромную кухню-столовую с островным кухонным блоком посредине. Здесь тоже преобладали гранит и нержавеющая сталь, вся техника была от «Гагенау». В воздухе разливался соблазнительный аромат жареного мяса, и Тобиас только сейчас почувствовал, что голоден. Он целый день разгребал и сортировал мусор на участке, работал, не разгибая спины, и почти ничего не ел. Надя достала из сверкающего хромом американского холодильника бутылку шампанского «Моэ Шандон». Между делом она рассказала, что купила эту квартиру, чтобы иметь крышу над головой на время съемок во Франкфурте, поскольку терпеть не может гостиницы, но постепенно прижилась здесь, и теперь этот пентхаус стал ее главным жилищем. Она протянула Тобиасу бокал с шампанским.

— Я рада, что ты приехал, — сказала она с улыбкой.

— Спасибо за приглашение, — ответил Тобиас, уже немного пришедший в себя после шока, и тоже улыбнулся ей.

— За тебя, — предложила Надя и чокнулась с ним.

— Нет, за тебя, — с серьезным лицом возразил он. — Спасибо тебе за все.

Как она похорошела! Ее мальчишеское, ясное лицо с милыми веснушками, которое раньше, несмотря на правильные черты, всегда казалось немного угловатым, теперь стало мягче. Светлые глаза сияли, несколько прядей янтарных волос выбились из узла на затылке и упали на нежную, тронутую легким загаром шею. Она была стройной, но не худой. Между полных губ поблескивали белые ровные зубы, положительный результат ненавистной брекет-системы.

Улыбнувшись друг другу, они пригубили шампанского, и тут вдруг, глядя на нее, Тобиас вспомнил другое женское лицо. Да, именно так он хотел жить со Штефани после окончания учебы на медицинском факультете, став врачом и начав хорошо зарабатывать. Он тогда был уверен, что нашел любовь всей жизни, мечтал о совместном будущем, о детях…

— Что с тобой? — спросила Надя, пристально глядя ему в глаза.

— Ничего. А что?

— У тебя был какой-то странный, испуганный вид.

— Знаешь, сколько лет я не пил шампанского?

Он заставил себя улыбнуться, но воспоминание о Штефани выбило его из колеи. Он до сих пор, после стольких лет, продолжал думать о ней. Иллюзия полного счастья продлилась всего месяц, а потом разразилась катастрофа. Он отогнал непрошеные мысли и сел за стол, который Надя с любовью украсила. На ужин были тортеллини с рикоттой и шпинатом, жареная говядина в соусе «бароло», салат из руколы с тертым пармезаном и превосходное, пятнадцатилетнее «помероль». Тобиас вскоре с удивлением отметил, что, вопреки его опасениям, беседовать с Надей было легко. Она рассказывала о своей работе, о каких-то особых или смешных событиях и встречах и делала это в очень забавной манере, не хвастаясь достигнутым. После третьего бокала Тобиас почувствовал легкое опьянение. Они перешли в гостиную и сели на кожаный диван, он в один угол, она в другой. Как старые добрые друзья. Над камином висел киноплакат с кадром из первого фильма с участием Нади — единственное свидетельство ее большого успеха в качестве киноактрисы.

— Нет, это действительно потрясающе — как многого ты добилась, — задумчиво произнес Тобиас. — Я горжусь тобой, честно!

— Спасибо. — Она улыбнулась и подвернула под себя ногу. — Да… Кто бы мог подумать тогда, много лет назад, что эта дурнушка Натали станет кинозвездой!

— Ты никогда не была дурнушкой, — возразил Тобиас, удивленный тем, что она так себя оценивала.

— Во всяком случае, ты на меня никогда не обращал внимания.

В первый раз за этот вечер разговор коснулся щекотливой темы, которой они старательно избегали.

— Ты же всегда была моим самым лучшим другом, — сказал Тобиас. — Все девчонки ревновали тебя ко мне, потому что мы столько времени проводили вместе.

— Но поцеловать меня ты так ни разу и не собрался…

Она произнесла это шутливым тоном, как бы поддразнивая его, но Тобиас вдруг понял, что для нее это тогда должно было быть обидным. Ни одной девчонке не хочется быть «лучшим другом» симпатичного, привлекательного парня, как бы высоко он ее ни ценил. Он попытался вспомнить, почему он так и не влюбился в Надю. Может быть, потому, что она была ему как младшая сестра? Они в буквальном смысле играли в одной песочнице, вместе ходили в детский сад, а потом в школу. Ее существование в его жизни было чем-то само собой разумеющимся. Но теперь что-то изменилось. Изменилась Надя. Рядом с ним сидела не Натали, надежный, испытанный, преданный друг детства. Рядом с ним сидела необыкновенно красивая и привлекательная женщина, которая, как он постепенно начинал понимать, посылала ему вполне однозначные сигналы. Неужели ей действительно нужно было от него больше, чем просто дружба?

— А почему ты так и не вышла замуж? — спросил он неожиданно для себя каким-то непослушным голосом.

— Потому что не встретила подходящего мужчину. — Надя наклонилась над столиком и подлила вина в бокалы. — Моя работа — просто смертельный яд для любых серьезных отношений. К тому же большинство мужчин не переносят рядом с собой женщин, добившихся больших успехов. А какой-нибудь тщеславный, самовлюбленный коллега мне и даром не нужен: из этого ничего хорошего не выйдет. Мне и одной неплохо, я чувствую себя вполне комфортно.

— Я следил за твоей карьерой. За решеткой у человека много времени для книг и телевизора.

— А какой из моих фильмов тебе понравился больше всего?

— Не знаю… — Тобиас улыбнулся. — Они мне все нравятся.

— Так я тебе и поверила! — Она склонила голову набок. Прядь волос упала ей на лоб. — А ты, между прочим, совсем не изменился.

Она прикурила сигарету, затянулась и сунула ее Тобиасу в губы, как часто делала это раньше. Их лица были совсем близко друг от друга. Тобиас поднял руку и коснулся ее щеки. Он почувствовал кожей ее теплое дыхание, потом ее губы на своих губах.

— Это будет не очень полезно для твоей репутации, если кто-нибудь узнает, что ты водишь дружбу с бывшим зэком… — прошептал Тобиас.

— Представь себе, мне всегда было наплевать на свою репутацию, — ответила она хрипловатым голосом.

Взяв у него из руки сигарету, она, не глядя, сунула ее в пепельницу позади себя. Ее щеки пылали, глаза блестели. Он почувствовал ее желание, как эхо собственного возбуждения и потянул ее на себя. Его руки скользнули вниз по ее бедрам. Сердце заколотилось, по телу разлилась обжигающе горячая волна. Когда он в последний раз спал с женщиной? Это было уже так давно, что казалось нереальным. Штефани… красный диван… Поцелуй Нади становился все более страстным. Не прерывая его, они содрали с себя одежду и принялись исступленно любить друг друга, молча, тяжело дыша, не отвлекаясь на нежности. Для этого еще будет время. Потом.

Понедельник, 10 ноября 2008 года

Клаудиус Терлинден, стоя у кухонного окна, пил свой кофе и смотрел вниз на дом соседей. Если поторопиться, можно опять подвезти девчонку до остановки. Когда его прокурист Арне Фрёлих пару месяцев назад представил ему свою взрослую дочь от первого брака, он не обратил на нее особого внимания. Его сбили с толку ее пирсинги, дикая прическа и более чем экстравагантная черная одежда в сочетании с мрачным лицом и отталкивающей манерой общения. Но вчера вечером в «Черном коне», когда она ему улыбнулась, в него словно ударила молния: эта девчонка имела какое-то почти зловещее сходство со Штефани Шнеебергер — те же тонкие черты бледного лица, тот же сочный рот, те же темные, проницательные глаза. Просто невероятно!

— Белоснежка… — пробормотал он.

Ночью она ему приснилась. Это был странный, жутковатый сон, в котором причудливо смешались прошлое и настоящее. Когда он проснулся посреди ночи в холодном поту, ему понадобилось какое-то время, чтобы понять, что это был всего лишь сон.

Сзади послышались шаги. Он обернулся. В дверях показалась его жена, уже тщательно причесанная, несмотря на ранний час.

— Что ты так рано встала? — Он подошел к раковине и сполоснул чашку горячей водой. — Ты куда-то собираешься?

— Я в десять встречаюсь в городе с Вереной.

— А… — Его совершенно не интересовало, чем жена занимается целый день.

— Надо же, опять все сначала! — сказала она вдруг. — Только-только все начали забывать об этом…

— Ты о чем? — Терлинден удивленно посмотрел на нее.

— Может, Сарториусам действительно лучше было уехать отсюда в свое время?

— Да куда им ехать? От такой истории все равно далеко не убежишь.

— И тем не менее. А теперь вот жди проблем. Вся деревня как с цепи сорвалась!

— Этого я и опасался. — Терлинден поставил чашку в посудомоечную машину. — Кстати, Рита в больнице. Ее в пятницу кто-то столкнул с моста прямо под колеса проезжавшей машины.

— Что?!. — Потрясенная известием, Кристина Терлинден широко раскрыла глаза. — А ты откуда знаешь?

— Я вчера вечером говорил с Тобиасом.

— Ты говорил с Тобиасом?.. А почему ты мне ничего не сказал об этом? — Она изумленно смотрела на мужа.

Кристина Терлинден, натуральная блондинка с подстриженными под пажа волосами, в свои пятьдесят лет была еще очень красивой женщиной. Маленькая и изящная, она умудрялась даже в халате выглядеть элегантной.

— Потому что вчера вечером я тебя уже не видел.

— Ты разговариваешь с ним, навещаешь его в тюрьме, помогаешь его родителям — ты что, забыл, как он тебя тогда пытался впутать в это дело?

— Нет, не забыл. — Терлинден посмотрел на кухонные часы на стене. Четверть восьмого. Через десять минут Амели выйдет из дома. — Тобиас сказал тогда в полиции только то, что слышал от других. И так даже было лучше, чем если бы… — Он сделал паузу. — Скажи спасибо, что все закончилось именно так. Иначе бы у Ларса сейчас была совсем другая жизнь.

Терлинден машинально, по привычке, поцеловал подставленную ему щеку.

— Мне пора. Сегодня, скорее всего, вернусь поздно.

Кристина Терлинден дождалась, когда за ним захлопнется дверь, взяла с полки чашку, подставила ее под кран кофеварки и нажала на кнопку «двойной эспрессо». С чашкой в руке она подошла к окну и посмотрела, как темный «мерседес» мужа медленно съехал от дома вниз, на дорогу, и через несколько секунд остановился у дома Фрёлиха. Красные огни стоп-сигналов хорошо были видны в предрассветной мгле. Соседская девушка, похоже, ждала его и сразу же села в машину. Кристина Терлинден резко втянула воздух сквозь зубы и нервно сжала в руке чашку. Она ждала этого, с тех пор как в первый раз встретила Амели Фрёлих. Ей сразу же бросилось в глаза пугающее сходство этой девицы со Штефани Шнеебергер. Не нравилась ей и ее дружба с Тисом. Оградить больного сына от той жуткой истории и тогда было непросто. Неужели все повторится? В душе ее росло уже почти забытое чувство отчаяния.

— Господи! — пробормотала она. — Только не это! Пожалуйста! Пожалуйста!

* * *

Фото, вырезанное Остерманном из записи видеонаблюдения на перроне, получилось черно-белым и довольно низкого разрешения, но все же мужчина в бейсболке был виден на нем достаточно отчетливо. К сожалению, все, что произошло на мосту, оказалось вне зоны видимости камеры, но для задержания преступника хватило бы и подробных показаний четырнадцатилетнего Никласа Бендера. Боденштайн и Пия отправились в Альтенхайн, чтобы показать фото Хартмуту Сарториусу и его сыну. Но сколько они ни звонили в дверь, никто так и не открыл.

— Давай дойдем до магазина и покажем там фото, — предложила Пия. — У меня предчувствие, что это нападение действительно как-то связано с Тобиасом.

Боденштайн кивнул. У Пии, как у его сестры, была прекрасная интуиция, и она часто оказывалась права в своих предположениях. Весь вчерашний вечер он думал о своем разговоре с Терезой и тщетно ждал, что Козима сама расскажет ему, с кем говорила по телефону в кузнице. В конце концов он внушил себе, что это был какой-то обычный разговор, поэтому она уже давно о нем забыла. Она много и подолгу разговаривала по телефону, ей часто звонили коллеги, в том числе и по воскресеньям. Утром, за завтраком, он решил не придавать этой истории особого значения, тем более что Козима вела себя по отношению к нему совершенно нормально. В прекрасном настроении, веселая и приветливая, она рассказывала ему о своих сегодняшних планах: работа над фильмом в монтажном цехе, встреча с диктором, который будет читать закадровый текст, обед с коллегами в Майнце. Все как обычно. На прощание она поцеловала его, как делала это почти каждое утро все двадцать пять лет их совместной жизни.

Когда они вошли в маленький продуктовый магазин, колокольчик на двери резко звякнул. Несколько женщин с корзинками в руках с заговорщическим видом обсуждали что-то вполголоса. По-видимому, какие-то последние деревенские сплетни.

— Твой выход, шеф, — тихо сказала Пия.

Боденштайн со своей почти до неприличия эффектной внешностью и кэри-грантовским обаянием умел мгновенно расположить к себе любую представительницу слабого пола. Но сегодня он, похоже, был не в форме.

— Нет, давай лучше ты, — ответил он.

Через открытую служебную дверь было видно, как во дворе коренастый седоволосый мужчина выгружал из автофургона лотки с фруктами и овощами. Пия пожала плечами и решительно направилась к женщинам.

— Доброе утро, — поздоровалась она и показала свое удостоверение. — Уголовная полиция, Хофхайм.

Ей ответили недоверчивые и любопытные взгляды.

— В пятницу вечером бывшая жена Хартмута Сарториуса стала жертвой разбойного нападения. — Пия намеренно выбрала официальный тон, сдобрив его легким пафосом. — Думаю, я не ошибусь, высказав предположение, что вам знакома Рита Крамер?

Женщины молча закивали.

— У нас есть фото мужчины, столкнувшего ее с пешеходного моста прямо под колеса проезжавшего мимо автомобиля.

Отсутствие выражения ужаса на лицах говорило о том, что известие о происшествии уже облетело деревню. Пия достала фото и показала его женщине в белом халате, по-видимому хозяйке магазина.

— Вы знаете этого человека?

Женщина посмотрела на фото, прищурив глаза, и отрицательно покачала головой.

— Нет, — сказала она, изображая сожаление. — В первый раз вижу. Рада бы, как говорится, да ничем не могу помочь.

Остальные три женщины тоже беспомощно покачали головами, но Пия успела заметить, как одна из них украдкой переглянулась с хозяйкой.

— Вы уверены? Посмотрите внимательней. Качество фотографии, к сожалению, оставляет желать лучшего.

— Мы не знаем этого человека. — Хозяйка вернула Пии фото и, встретившись с ней глазами, не отвела взгляда.

Она врала. Это было очевидно.

— Жаль, — с улыбкой произнесла Пия. — Могу я узнать ваше имя?

— Рихтер. Марго Рихтер.

В этот момент в магазин со двора с грохотом ввалился мужчина, только что разгружавший машину, и шумно поставил на пол три лотка фруктов.

— Лютц, это из уголовной полиции, — сообщила Марго Рихтер, прежде чем Пия успела раскрыть рот.

Ее муж подошел ближе. Это был высокий дородный мужчина, его добродушное лицо с толстым коротким носом раскраснелось от работы на холоде. Взгляд, которым он посмотрел на жену, не оставлял сомнений в том, что он у нее под каблуком и не имеет права голоса. Лютц неуклюже взял фото своей медвежьей лапой, но не успел он даже взглянуть на него, как Марго Рихтер проворно выхватила снимок.

— Мой муж тоже не знает этого типа.

Пие стало жалко этого бедолагу, которому явно было нелегко под началом такой супруги.

— Вы позволите? — Она взяла у нее фото и опять сунула его Лютцу под нос, не дожидаясь возражений хозяйки. — Вы когда-нибудь видели этого человека? Он в пятницу столкнул вашу бывшую соседку Риту Крамер с моста прямо под машину. Она сейчас лежит в реанимации, в искусственной коме, и врачи не ручаются за ее жизнь.

Рихтер помедлил немного, судя по всему обдумывая ответ. Он не умел лгать, но был послушным супругом. Его неуверенный взгляд на секунду обратился к Марго.

— Нет, — ответил он наконец. — Я его не знаю.

— Ну хорошо. Спасибо. — Пия заставила себя улыбнуться. — Всего доброго.

— Они все его знают, — сказала она на улице.

— Да, никаких сомнений, — согласился Боденштайн. — Вон там парикмахерская, давай-ка заглянем, — прибавил он.

Они прошли с десяток метров по узкому тротуару и, открыв дверь в маленький старомодный парикмахерский салон, увидели, как парикмахерша с виноватым видом поспешно кладет трубку телефона.

— Доброе утро, — поздоровалась Пия и кивнула в сторону телефона. — Фрау Рихтер вас уже, конечно, проинформировала о цели нашего визита. Так что я могу не повторять свой вопрос.

Парикмахерша растерянно перевела ошалевший взгляд с Пии на Боденштайна и уставилась на него, раскрыв рот. Если бы шеф сегодня был пободрее, то выудил бы у нее любые секреты.

— Что с тобой сегодня? — с досадой спросила его Пия, когда они через минуту покинули парикмахерскую не солоно хлебавши. — Стоило тебе хотя бы улыбнуться этой курице, и она растаяла бы и назвала тебе не только фамилию нашего клиента, но и адрес и телефон в придачу!

— Извини, — вяло откликнулся Боденштайн. — Я сегодня и в самом деле как-то… не могу включиться в работу.

Мимо по узкой улочке пронеслась легковая машина, за ней вторая, потом грузовик. Им пришлось прижаться к стене, чтобы их не зацепило зеркалами.

— Во всяком случае, я сегодня же в обед затребую материалы дела Тобиаса Сарториуса, — сказала Пия. — Голову на отсечение даю — это все взаимосвязано.

В цветочном магазине их ждал тот же нулевой результат. Как и в детском саду и в секретариате школы. Марго Рихтер успела передать соответствующие директивы во все инстанции. Жители деревни оперативно возвели незримые баррикады и, взяв обет сицилианского молчания, дружно встали на защиту кого-то из своих.

* * *

Амели лежала в гамаке, который Тис специально для нее повесил между двумя пальмами в кадках, и тихонько покачивалась. За узкими стрельчатыми окнами шумел дождь, барабанил по крыше оранжереи, спрятавшейся за гигантской плакучей ивой в обширном парке терлинденовской виллы. Внутри было тепло и уютно, пахло масляной краской и скипидаром: Тис использовал это вытянутое строение, в котором зимовали чувствительные средиземноморские растения из парка, в качестве мастерской. Вдоль стен выстроились сотни исписанных холстов, тщательно рассортированные по размеру. В пустых стеклянных банках из-под варенья стояли кисти. Во всем, что бы он ни делал, Тис проявлял необыкновенную аккуратность. Все растения в кадках — олеандры, пальмы, лантаны, лимоны и апельсины — стояли ровными шеренгами, как оловянные солдатики, и тоже были выстроены по росту. Ничто здесь не было поставлено или положено как попало. Инструменты и садовая утварь, которыми Тис пользовался летом для ухода за парком, висели на стене или стояли вдоль нее ровными рядами. Чтобы подразнить Тиса, Амели иногда намеренно что-нибудь передвигала или оставляла где-нибудь окурок, и он каждый раз моментально замечал, что растения не на месте, и немедленно исправлял эти невыносимые для него изменения.

— До чего же все это интересно! — произнесла Амели. — Хотелось бы еще что-нибудь узнать, но как?

Она не ждала ответа, но все же мельком взглянула на Тиса. Тот стоял перед мольбертом и сосредоточенно работал. Его картины были, как правило, абстрактны и выдержаны в мрачных тонах — по мнению Амели, не самая подходящая живопись для склонных к депрессии людей. На первый взгляд Тис выглядел совершенно нормально. Если бы не застывшие черты лица, он был бы довольно симпатичным мужчиной с овальным лицом, прямым тонким носом и мягкими, полными губами. Сходство с красавицей матерью было явным. Он унаследовал от нее белокурые волосы и большие голубые глаза под густыми темными бровями. Но больше всего Амели нравились его руки, тонкие, чувствительные руки пианиста, которым не вредила даже работа в саду. Когда он волновался, они вдруг словно начинали какую-то свою особую, самостоятельную жизнь, порхали, как испуганные птицы в клетке. Но сейчас он был совершенно спокоен, как и всегда, когда рисовал.

— Я вот все думаю… — продолжала Амели задумчиво. — Что же он все-таки с ними сделал, с этими девушками? Почему он так и не рассказал этого? Может, тогда бы ему не пришлось сидеть так долго. Странно… Но он мне почему-то нравится. Он совсем не такой, как все остальные мужчины в этой дыре.

Она заложила руки за голову, закрыла глаза и принялась щекотать себе нервы жуткими картинами, которые рисовало ей воображение:

— Может, он их разрубил на куски? Может, даже забетонировал их где-нибудь у себя на участке?

Тис невозмутимо продолжал работать. Он смешал темно-зеленую краску с рубиново-красной, подумал немного и прибавил белил.

Амели перестала качаться.

— А как я тебе больше нравлюсь — с пирсингом или без?

Тис не ответил. Амели осторожно слезла с гамака, подошла к нему, взглянула через его плечо на холст, над которым он трудился уже два часа, и раскрыла рот.

— Bay!.. — произнесла она с восторгом и удивлением. — Круто! Обалдеть…

* * *

Четырнадцать потертых папок с материалами дела, доставленные из архива франкфуртского управления полиции, стояли в ящиках рядом с рабочим столом Пии. В 1997 году в округе Майн-Таунус еще не было собственного отдела по борьбе с тяжкими преступлениями. До полицейской реформы, которая была проведена в федеральной земле Гессен несколько лет назад, убийствами, разбойными нападениями и изнасилованиями занимался франкфуртский отдел К-2. Но изучение содержимого папок пришлось отложить: Николь Энгель назначила на четыре часа одно из своих излюбленных и совершенно бесполезных совещаний.

В помещении было жарко и душно. На повестке дня не стояло никаких остродраматических вопросов, поэтому выражение лиц большинства участников совещания было сонно-скучающим. За окнами уже смеркалось, с серого, обложенного тучами неба с шорохом сыпался дождь.

— Фото преступника сегодня же надо передать в прессу, — говорила криминальрат доктор Николь Энгель. — Кто-нибудь его опознает и сообщит в полицию.

Андреас Хассе, вернувшийся утром на службу бледный и молчаливый, чихнул.

— Зачем ты притащился на работу со своей простудой? — раздраженно сказал сидевший рядом с ним Кай Остерманн. — Хочешь нас тут всех перезаразить?

Хассе промолчал.

— Еще что-нибудь?

Николь Энгель медленно обвела подчиненных пристальным взглядом, но те предусмотрительно избегали зрительного контакта, зная способность начальницы читать по глазам. Ее сейсмографический датчик уже давно зарегистрировал какие-то едва уловимые подземные толчки, и она пыталась определить источник растущего напряжения в коллективе.

— Я запросила дело Тобиаса Сарториуса, — подала голос Пия. — У меня складывается впечатление, что нападение на фрау Крамер непосредственно связано с освобождением ее сына. В Альтенхайне все узнали человека на фотографии, но упорно это отрицают. Они его сознательно покрывают.

— А вы что скажете по этому поводу? — обратилась Николь Энгель к Боденштайну, который все это время сидел с безучастным видом, глядя в пустоту.

— Вполне вероятно, — кивнул тот. — Во всяком случае, реакция на фотографию была странной.