Да и в нашей солнечной системе имелись такие случаи. Как известно, расположение планет вокруг Солнца подчинено определенным законам. По этим законам, между Марсом и Юпитером должна быть еще одна планета. Когда астрономы начали ее поиски, то там, где предполагалось ее местонахождение, обнаружили лишь скопление астероидов. Ученые пришли к заключению, что это остатки планеты. Без сомнения, здесь произошла космическая катастрофа: столкновение кометы с планетой.
Воцарилось молчание.
Поначалу спокойное научное заседание принимало совершенно иной характер.
— Еще один вопрос! — раздался вдруг чей-то голос. Это был известный профессор математики.
— Пожалуйста!
— Могло ли столкновение 1872 года изменить, вернее, уменьшить массу кометы? И если комета потеряла массу, могла ли она продолжать вращаться по своей орбите, сохранив прежний период вращения?
Камарели понял, что скрывать истину дальше нельзя.
— Комета не изменила орбиту и период вращения, так что, надо полагать, масса ее тоже не изменилась.
— Таким образом, исходя из фактов, опасность очень велика?
— Безусловно! — ответил Камарели.
Стало так тихо, будто разом опустел весь зал. Только назойливо жужжала и билась об оконное стекло большая муха.
Кто-то встал и вышел из зала.
— Располагает ли современная наука средствами предотвратить столкновение? — прорезал тишину, наконец, чей-то голос.
— Человечество научится изменять или приостанавливать ход космических процессов, — глухо прозвучал ответ.
И опять тишина. Лишь кто-то скрипит стулом.
Поднялся юноша; видимо, молодой ученый. Попросил слова.
— Я хочу сказать… что… — начал он срывающимся от волнения голосом.
— Как я понял из доклада, комета Биэлы и Земля должны раз в 2.500 лет встречаться в точке пересечения орбит. Но Земля существует уже много миллионов лет. Почему же не произошло столкновения еще в первые тысячелетия ее жизни? И если этого не случилось тогда, почему же должно произойти сейчас?
— Я уже говорил об этом вкратце, но если кому-нибудь неясно, могу объяснить более подробно, — ответил Камарели. — Кометы отнюдь не исконные члены семьи нашей солнечной системы. Они приходят к нам из космических пространств и, испытав притяжение Солнца, устремляются к нему с удвоенной скоростью, а уже затем, по инерции, переходят на другую сторону параболы и снова исчезают в космосе. Но комета может прийти так близко от какой-нибудь планеты, что последняя изменит ее направление и удержит в своей семье. Так, Юпитер пленил уже 23 кометы. Колоссальная сила притяжения Юпитера превращает параболические орбиты комет в эллипсоидальные, и кометы становятся его спутниками. Биэла как раз и относится к семейству комет Юпитера. Мне думается даже, что она уже трижды встречалась Землей и. возможно, что некоторые крупные земные катаклизмы — последствия этих встреч. Предстоящая теперь четвертая встреча произойдет в наиболее критической точке. Поэтому на этот раз Земле угрожает особенно серьезная опасность.
Незнакомое чувство ожидания чего-то неведомого овладело присутствующими.
И вдруг резким диссонансом тишине, воцарившейся в зале, ворвался с улицы беззаботно-веселый, тенор мальчишки-газетчика: «Комунисти»! «Заря»!
Улица пока ничего не знала.
Глава шестая
ПАНИКА
На другой же день советское телеграфное агентство передало в эфир сообщение о докладе в Академии наук. И тотчас же посыпались вопросы ученых всего мира. В ответ был опубликован полный текст доклада Камарели.
Семнадцать европейских и американских обсерваторий подтвердили правильность его заключений. А некоторые американские ученые принялись даже вычислять размеры катастрофы. И что же? «Масса кометы, — по утверждению одного из них, — столь велика, что при столкновении Земля должна воспламениться. В таком состоянии она будет с утроенной скоростью вращаться вокруг своей оси, пока, наконец, не расколется по линии одного из меридианов. Затем обе половины, приняв сферическую форму, отдалятся друг от друга на пятьдесят тысяч километров и устремятся в космос. Это произойдет 25 ноября 1933 года в 6 часов 43 минуты вечера по Гринвичу».
Подобные известия были сразу же подхвачены иностранной прессой, радио. Капиталистический мир ответил на них небывалой паникой на бирже. В течение трех дней от многих крупнейших финансовых трестов остались только жалкие обломки. Монополиям не помогали бесчисленные призывы и увещевания, что жизнь общества не должна преждевременно оборваться, что есть еще «кое-какая надежда».
Английское правительство опубликовало даже специальное воззвание. Его примеру последовали руководители многих других капиталистических государств. Но ничего не помогало. Весть о конце света летучей мышью билась над их странами.
И только на одной шестой части земного шара жизнь текла по обычному руслу.
Наступил январь 1932 года.
Капиталистический мир, за короткий срок окончательно изменивший свое лицо, жил лихорадочной жизнью обреченного на смерть и отчаявшегося человека.
11 января в Риме состоялся всемирный собор католического духовенства. В порядке дня стоял один-единственный вопрос: «Второе пришествие и тактика духовенства».
Собор именем святейшего папы открыл главный епископ города Рима.
— Мир погубило неверие, — сказал он, — человечество забыло имя божье и поклоняется всякой нечисти. Кровью ядом и ненавистью наполнен ныне сосуд любви и кротости. И вот грядет кара господня. Помолимся же всевышнему; чтобы он обратил к детям своим милостивый лик и утвердил нас в вере.
Вслед за ним на кафедру поднялся отец Бенедикт, почтенный прелат, и начал проповедь:
— Братья во Христе, достойные отцы! Свершается завет господа нашего Иисуса Христа. Сказал он: восстанет царство на царство, и будут землетрясения по местам, и будут глады и смятения… И сказал он далее, что предаст брат брата на смерть, и отец детей, и восстанут дети на родителей, и умертвят их… И в те дни будет такая скорбь, какой ней было от начала творения, которое сотворил бог, даже доныне, и не будет…
И сказал он далее:
— В те дни, после скорби той, Солнце померкнет, и Луна не даст света своего, и звезды спадут с неба, и силы небесные поколеблются. И тогда увидят сына человеческого, грядущего на облаках с сплою многою и славою.
Первый делегат (с места): Знаем, отче, наизусть знаем! Поведай нам лучше — сын божий — грядет или сатана, богом проклятый?
Председатель: Кто этот несчастный, прерывающий слово почтенного оратора?
Первый делегат: Смертная скорбь объяла меня, отец мой, и жду я слова светлого и ясного, чтобы разогнало туман, помутивший мой разум.
Отец Бенедикт (продолжает): И тогда он пошлет ангелов своих и соберет избранных своих от четырех ветров от края земли до края неба… И вознесся дым фимиама с молитвами святых от руки ангела, пред богом стоящего. И взял ангел кадильницу и наполнил ее огнем жертвенника, и поверг на землю: и произошли голоса, и громы, и молнии, и землетрясение. И седмь ангелов, имеющие седмь труб, приготовились трубить. Первый ангел вострубил, и сделались град и огонь, смешанные с кровью, и пали на землю…
Второй делегат: Мы пришли сюда не затем, чтобы слушать священное писание, отче! Скажи, как быть нам?
Председатель: Закон божий — светоч наш. Возымейте терпение — и все познаете.
Отец Бенедикт: Второй ангел вострубил, и как бы большая гора, пылающая огнем, низверглась в море. И вострубил третий ангел, и упала с неба большая звезда, горящая подобно светильнику, и стала на третью часть реки и на источники вод.
Председатель: Слышите? Упала с неба звезда!.. Все, что должно свершиться, все нам наперед сказано!
Отец Бенедикт: Четвертый ангел вострубил, и поражена третья часть Солнца, и третья часть Луны. и третья часть звезд… И видел я и слышал одного ангела, летящего посреди неба и говорящего громким голосом: горе, горе, горе живущим на Земле…
Первый делегат: Горе нам, горе, ибо не ведаем, где искать прибежища и спасения!
Отец Бенедикт: Пятый ангел вострубил, и я увидел звезду, упавшую с неба на Землю. И дан ей ключ от кладезя бездны. Она отворила кладезь бездны, и вышел дым из кладезя, как из большой печи, и помрачились солнце и воздух от дыма из кладезя.
Третий делегат (кричит): Не нужно нам панихиду, отче, скажи лучше — второе ли пришествие грядет, или же воистину гибнет мир, отринутый богом?
Председатель звонит в колокольчик.
Отец Бенедикт: И из дыма вышла саранча на землю. И по виду своему саранча была подобна коням, приготовленным на войну, и на головах у ней как бы венцы, похожие на золотые, лица же ее, как лица человеческие. И волосы у нее, как волосы у женщин, а зубы у нее были, как клыки у львов. На ней были брони, как бы брони железные, а шум от крыльев ее, как стук от колесниц, когда множество коней бежит на воину. У ней были хвосты, как у скорпионов, н в хвостах ее были жала…
Второй делегат: Не хотим мы такого доклада! Не смеешься ли ты над нами, святой отец! К нам приходят сотни верующих и спрашивают: почему бог отвернулся от нас и почему хочет покарать нас, верующих, за грехи неверующих? Что должны мы сказать им, чем утешить?
Отец Бенедикт: И видел я другого ангела, сильного и сходящего с тьмы тем; и на них всадников, которые имели на себе брони огненные, гиацинтовые и серные: головы у коней, как головы у львов, и изо рта их выходит огонь, дым и сера. Хвосты были подобны змеям, и имели головы, и ими они вредили…
В зале поднялся невероятный шум.
Первый делегат (к председателю): Ваше преосвященство! Мы не в силах более слушать все это! Видимо, глубокоуважаемый прелат, отец Бенедикт, не представляет всей тягости нашего положения. К чему нам слушать все то, что нам давно известно? Скажите нам, что угрожает Земле — второе пришествие или небывалое стихийное бедствие? И если это — второе пришествие, то почему молчат столпы церкви, почему провозвещают его недостойные и нечестивые?
Отец Бенедикт: И видел я другого ангела, сильного и сходящего с неба, облеченного облаком; над головою его была радуга…
Возгласы возмущения прервали речь оратора. Какой-то священник ринулся к кафедре и вырвал из рук прелата книгу, по которой он читал. Прелат, что-то бурча себе под нос. торопливо сошел с кафедры. А колокольчик председателя безудержно заливался, захлебывался звоном.
На кафедру поднялся второй делегат.
— Испокон века нам ведомо: верховный ангел возгласит трубным гласом о втором пришествии господа нашего Иисуса Христа… И что же мы видим? Вместо проповедей в храмах божьих, вопият богохульники-астрономы, ссылаясь на свои дьявольские машины… Где папа наш, наместник бога на Земле? Почему не выйдет он к нам и не возвестит волю божию?
Председатель: Никому не ведома воля господня. Ибо завещал он: о дне же том, или часе никто не знает. Ни ангелы небесные, ни сын, но только отец. Смотрите, бодрствуйте, молитесь, ибо не знаете, когда наступит это время.
Ропот в зале, волнение.
Чей-то голос: Никому не ведома воля господня? Но откуда же узнали ее ученые?
Второй делегат: Я предлагаю пригласить на собрание папу.
— Папу! Папу! — подхватили десятки голосов.
— Пригласим папу!
Собрание постановляет направить к папе делегацию.
И вот делегаты прибыли в Ватикан. Четыре часа продержали их в большой приемной папского дворца, и только после этого к ним, наконец, соизволил выйти кардинал.
Глава делегации, парижский аббат де Брийон, доложил ему о цели прихода и потребовал проводить их к его святейшеству.
— Папа не может принять вас сегодня, — равнодушно ответил кардинал.
— Почему? — удивился де Брийон.
— Он занят.
— Могут ли быть у римского папы дела важнее тех, которые привели нас сюда? — с жаром произнес де Брийон.
— Разговоры излишни, папа не может вас принять, — невозмутимо ответил кардинал и, резко повернувшись, вышел из приемной.
Самолюбивый и гордый де Брийон был так возмущен оказанным приемом, что, позабыв все правила этикета, ринулся вслед за кардиналом во внутренние покои дворца. Но кардинал исчез в лабиринте комнат. Везде было пусто, безлюдно. Наконец в одном из залов де Брийон заметил человека в рясе, склонившегося над раскрытым чемоданом. Уложив в чемодан какой-то сверток, он захлопнул крышку и воровски, на цыпочках, скользнул в боковую дверь. Де Брийона он не заметил, и тот последовал за ним по темным коридорам, лестницам и переходам папского дворца. Наконец они очутились во дворе.
И вдруг человек в рясе исчез, словно в землю провалился. Аббат, сделав еще несколько шагов, обнаружил люк и уходящую в землю лестницу. Он спустился по ней и очутился в узком полутемном коридоре. Аббат шел почти вслепую — лишь кое-где тускло мерцали фонари. За коридором вскоре показалась винтовая железная лестница, обрывавшаяся, казалось, в самой преисподней. Потом — снова коридор, и вдруг аббат уперся в широкую одностворчатую дверь. Он толкнул ее и очутился в большой комнате с низким сводчатым потолком. Здесь было много людей и все суетились над какими-то узлами, ящиками. Но папы среди них не было. Де Брийон разглядел и того священника, который, сам того не ведая, оказался его проводником. Священник, подняв тяжелый чемодан, отворил дверь налево, и на мгновение яркий свет ослепил де Брийона. Дверь тотчас захлопнулось. Де Брийон поспешил за священником и очутился в ярко освещенной просторной комнате. Посередине, в деревянном кресле с высокой спинкой, ссутулясь, сидел седовласый тщедушный старец в белом одеянии. Руки его с тонкими, по-стариковски сухими пальцами, неподвижно лежали на подлокотниках кресла. Безжизненным казалось лицо его с закрытыми глазами, и весь он, словно застыв в этом жестком деревянном кресле, напоминал каменное изваяние.
«Вот он, его святейшество, папа римский…»
Священник торопливо втискивал в шкаф принесенный чемодан. В углу три человека в черных сутанах стучали молотками.
Вдруг папа приоткрыл глаза.
— Кто этот человек? — слабым, надтреснутым голосом спросил он, воззрившись на аббата.
Священник обернулся. Увидев незнакомца, кинулся к нему.
— Кто вы? Как вы сюда проникли?
— Я глава делегации всехристианского церковного собора аббат Жуан де Брийон, — твердо ответил аббат и шагнул вперед, приближаясь к папскому креслу. — Мне поручено передать его святейшеству просьбу собора.
— Пусть говорит! — обратился папа к священнику.
— Четыре часа мы ждем вас, ваше святейшество! Именем вашим в Риме был созван всемирный церковный собор, чтобы обсудить, как быть церкви перед концом света. И вот, отцы церкви, объятые страхом и смятением, ждут вашего животворящего слова, ждут, когда, сообщите вы волю господа нашего Иисуса Христа…
— Я сам ничего не знаю! Что я могу им сказать? — резким, визгливым голосом — воскликнул вдруг папа. Тонкая сеть морщин, как паутина от ветра, заиграла на доселе неподвижном лице его. — Христос здесь ни при чем… Сатана губит мир, сатана! Слышишь ты? Сатана!.. Меня же оставьте в покое!
— Но что нам делать? — вспыхнул аббат. — К нам взывают, нас вопрошают тысячи и тысячи верующих, а у нас нет слов, чтобы утешить, ободрить их!
Папа молчал. Наконец, после долгой паузы, промолвил упавшим голосом:
— Ты прав, сын мой. Но ты ведь видишь, как я готовлюсь к судному дню?! Делайте и вы то же самое.
— Я не понимаю вас, ваше святейшество…
— Так слушай. — У папы тряслись руки, голова; глаза его лихорадочно бегали. — Никому неведомо, что будет с нашей планетой. Ученым доверять нельзя. Быть может, разрушатся города, дома, огонь охватит всю землю, моря затопят сушу… Но после всего этого с божьей помощью усмирятся стихии и мир примет свой прежний облик…И, кто знает, если мы как-нибудь избегнем гибели в тот страшный час, может быть, спасемся…
— Чего же ждать нам — потопа или второго пришествия? — спросил аббат, взволнованный сумбурной речью палы.
— Это — тайна и для меня, господь не признал меня достойным… — Папа воздел руки, обратив потухшие глаза к низкому потолку. — Но сказано, — он возвысил голос: — произошло великое землетрясение, и Солнце стало мрачно, как власяница, и Луна сделалась, как кровь, и звезды небесные упали на Землю, как смоковница, сотрясаемая ветром, роняет незрелые смоквы свои. И небо скрылось, свившись, как свиток, и всякая гора и остров сдвинулись с мест своих. И цари земные, и вельможи, и богатые, и тысяченачальники, и сильные, и всякий раб, и всякий свободный скрылись в пещеры ив ущелья гор. Так сказано в писании, сын мой… И вот я скрываюсь, готовлю себе убежище под землей. Бетонные своды и стены… Пищи и кислорода хватит на два месяца… Другого пути я не знаю… Я ничего уже не знаю!..
Глава седьмая
МАСКА
Десять часов утра.
Инженер Гурген Камарели сидит перед распахнутым окном в своем рабочем кабинете и разбирает бумаги.
С шелестом едва распустившейся изумрудной листвы в комнату врывается солнечное тбилисское утро. Камарели смотрит на календарь: 14 апреля, четверг.
Ровно год назад, в этот же час его впервые посетил Вайсман, так изменивший жизнь и его и всего мира. Камарели хорошо помнит: 14 апреля, только не четверг, а вторник. Столько переживаний за один год! Столько побед — и неожиданно это последнее открытие, потрясшее весь мир!
Все это очень похоже на сон. И особенно остро переживает он прошлое именно сегодня, в годовщину странного визита. Сколько надежд и стремлений пробудил в нем тот день, безмятежный и мятежный апрельский день!..
В дверь постучали.
— Войдите!
На пороге показался Вайсман.
— Я как раз думал о вас! — Камарели поднялся, приветствуя иностранца. Присаживайтесь, где вам удобнее.
Вайсман расположился на диване.
— Сегодня ровно год, как вы впервые переступили порог этой комнаты. Камарели взглянул на часы. — И, если память мне не изменяет, тогда тоже было десять часов утра.
— О, первая годовщина должна быть чем-то ознаменована, — отозвался Вайсман.
Камарели горько улыбнулся:
— Эта роковая дата будет торжественно отмечена 25 ноября 1933 года.
— Кажется, вы становитесь прорицателем: день 25 ноября 1933 года действительно будет праздником для человечества.
— Да, и этот беспримерный праздник устроит человечеству невидимый режиссер слепых сил природы.
— Нужно оторвать режиссера от слепых сил, — очень серьезно ответил Вайсман.
— Но кто может это сделать?
— Человек! — черные стекла сверкнули голубоватой молнией.
— Мечта! Но мечта, в которую я тоже не могу не верить!
— Весь мир объят паническим страхом, — проговорил Вайсман. — Страх может размыть фундамент всей человеческий цивилизации подобно тому, как волны реки размывают крутой берег. Если так будет долго продолжаться, человеческое общество погибнет и без вмешательства космических сил.
Камарели сосредоточенно слушал Вайсмана.
— Люди во многих странах смирились с судьбой. Но разве можно сдаваться, даже не попытавшись бороться? — Вайсман выжидающе замолчал. Черные стекла его очков не отрывались от лица Камарели.
— Мы допустили ошибку. Человечество не должно было ничего знать о грозящей ему опасности, — с трудом выговаривая слова, возразил Камарели. — Наше предупреждение принесло только вред.
— Нет, нет, вы убедитесь, что я был прав, — прозвучал спокойный голос Вайсмана. — Известить человечество о том, — что ждет его, было совершенно необходимо. Правда, я надеялся, что в этот критический момент люди во всех концах земного шара напрягут все силы своего разума, чтобы найти выход; но моя надежда не оправдалась, и теперь я вижу, что миру необходима помощь.
— Но кто может здесь помочь? — с нескрываемым удивлением воскликнул Камарели. — Ведь не бог же?!
— Бога создали мы, люди, и мы же свергли его с престола. Человек должен заново воздвигнуть этот престол.
— Для нового бога?!
— Для единственного бога, который только и может существовать на свете.
Камарели вдруг ощутил необычайную усталость. Неужели перед лицом смертельной опасности меркнет и такой яркий ум?
— А я-то думал, — произнес он с плохо скрытой насмешкой, — что мы похоронили последнего бога. Оказывается, есть еще один. Как же он называется, этот ваш бог?
— Человеческий разум. Он должен подняться на такую вершину, с которой можно единым взором окинуть всю природу.
— К сожалению, человек еще только у подножия этой вершины.
— Он должен ее достигнуть, если хочет победить. Пропасть видна только с высокой вершины, — возразил Вайсман. — И я хочу, чтоб вы поднялись на нее.
— Что ж, я готов.
— Время не терпит, друг мой. Мы должны действовать.
— Действовать или мечтать? — улыбнулся Камарели.
— Я знаю, вы сочли фантазией мою мысль об уничтожении невидимого режиссера. Я хочу ее научно аргументировать. Прошу вас слушать меня очень внимательно.
Камарели насторожился: «Опять иностранец драпируется в мефистофельский плащ!»
— Земля и Биэла должны столкнуться. Возможно ли предотвратить встречу? Мы говорим — невозможно, так как здесь действуют силы, нам не подчиняющиеся. Верно это?
— Мне кажется, в этом не приходится сомневаться, — заметил Камарели.
— Да, верно, но лишь отчасти: из двух сил только одна не подвластна нам, а именно — комета. Но зато на Земле-то носителями высшей силы являемся мы, люди?
— Конечно, не нужно отрываться от реальных масштабов.
Вайсман повелительно поднял руку:
— О масштабах после. Допустим, что мы в состоянии управлять движением Земли так, как машинист — движением паровоза. Чтобы избегнуть столкновения. Земля и комета должны пройти точку пересечения орбит в разное время. Но мы не властны изменить скорость или направление движения кометы. Значит, необходимо изменить скорость движения Земли, чтобы она обогнала комету или пропустила ее раньше себя.
— Да, это очевидно, — подхватил Камарели. — Но кто может взять на себя миссию машиниста?
— Мы. И хотя наш разговор, конечно, очень условен, — добавил Вайсман, все же надо решить, какой вариант более приемлем: первый или второй?
— То есть?
— То есть, обогнать нам комету или пропустить ее вперед?
— Это нетрудно рассчитать. Ясно, что в первом случае машинисту придется затратить значительно большую энергию. Ведь, чтобы обогнать комету и избежать всех неприятных последствий, Земля должна отдалиться от точки пересечения орбит приблизительно на 400000 километров. Иначе вместо нашей планеты в опасной зоне окажется Луна, удаленная от Земли всего на 380000 километров.
Во втором же случае Земле нужно так снизить скорость, чтобы быть удаленной от точки пересечения на 10.000 километров. Тогда она избегнет неприятной встречи, 10.000 километров Земля преодолеет за шесть минут (как вам известно, она проходит в секунду 30 километров — 30 Х 60 Х 6 = 10800).
Камарели замолк. Сжимая подлокотники кресла и наклонившись всем телом вперед, он сверкающими глазами смотрел на бесстрастное лицо иностранца, на блестящие черные стекла, за которыми таились бог знает какие мысли и чувства.
— Итак, — размеренно заговорил Вайсман, — все дело решает торможение.
— Да, но какая сила в состоянии затормозить движение Земли? — спросил Камарели.
— До момента столкновения остался год и семь месяцев. Для намеченного опоздания Земля должна в течение года замедлять свое движение, и это обеспечит успех. В нашем распоряжении семь месяцев для сооружения тормозов.
— Вы уверены, что подобная задача под силу современной технике? Ведь Земля — не необъезженный конь, которого можно укротить стальными удилами!
— Мы обязаны чуть-чуть осалить нашу планету, если хотим избежать серьезных неприятностей.
— Но как вы себе это практически представляете?
— Я подсчитал почти все. Принимая во внимание массу Земли и скорость ее движения, необходимо, чтобы ежесекундно полусфере ее противодействовала мощность, равная трем миллиардам атмосферного давления.
— Во-первых, современная техника пока не в состоянии обеспечить нас таким колоссальным запасом мощности, во-вторых, как вы намерены противопоставить эту силу Земле? — спросил совершенно озадаченный Камарели.
— Мы говорим о торможении Земли, — поспешно ответил Вайсман, — так что нет необходимости заботиться о противодействии извне. Наиболее приемлемо для нас, пожалуй, устройство современных ракетных машин. Наука не сомневается в том, что ими возможно будет управлять в безвоздушном пространстве. А между Землей и ракетными машинами нет принципиальной разницы.
— Совершенно верно! — подтвердил Камарели.
— Что же касается необычайного запаса мощности, который нужен для достижения желаемого эффекта, современная наука и техника уже сегодня почти готовы оказать нам помощь.
— Вы имеете в виду атомную энергию?
— Да, высвобожденная атомная энергия будет мотором Земли. Нам понадобится энергия всего-навсего семнадцати килограммов урана.
— Допустим, все это реально и возможно, — раздумчиво заговорил Камарели. Но вы же сами говорите, что современная наука стоит пока у порога великой тайны! Какое у вас основание полагать, что за семь месяцев наука сделает такой скачок? Тем более теперь, когда невозможно рассчитывать на помощь всего мира.
Вайсман молчал. Поднялся, медленно прошелся по комнате. Пальцы его сцепленных за спиной рук нервно сжимались и разжимались.
— Вы правы. Но человечество не одиноко. Оно может рассчитывать на помощь извне.
Камарели готов был услышать от Вайсмана все, что угодно, но это… Помощь извне?
— Я вас не совсем понял: вы сказали, что человечество может рассчитывать на помощь извне? — почти шепотом спросил он. Вайсман смотрел в окно, стоя спиной к Камарели. Внезапно он обернулся, закинул голову, назад, словно желая из-под очков взглянуть на собеседника. Молчал несколько секунд. Наконец, отчеканивая каждое слово, произнес:
— Земля нуждается в помощи внешних сил.
Камарели прикрыл глаза рукой, как от яркого света. Он не ослышался? Казалось, в комнате не хватает воздуха, — он задыхался…
Снова перед глазами засветился экран, лишь недавно изгнанный из памяти огромным напряжением воли, и на экране ее глаза, ее лицо…
Поразительно, как не испепелилось сердце от этого тайно тлеющего огня!
…После рокового дня Камарели ни разу не подходил к экрану, стремясь отогнать от себя обманчивое видение неосуществимой мечты. Но к чему было притворяться, когда он знал, что мечта ли это, видение или мираж — что бы это ни было — навсегда, завладело его сердцем.
Как наивна, порой, человеческая психика! Ведь если бы он с самого начала знал, что с экрана глядит на него не земная женщина, а марсианка, разум его восстал бы против сердца, в зародыше убив это удивительное чувство, называемое любовью. Но он узнал правду, когда было уже поздно. И кто знает, сумел бы он хоть на время заглушить в себе мучительную боль, если б не новое, невероятное открытие Вайсмана, потрясшее весь мир! Но теперь, когда Вайсман снова заставил его взглянуть в неведомые дали, все существо его охватила безудержная радость. Значит, можно рассчитывать на помощь извне… при посредстве экрана? Да, ведь Вайсман получал инструкции оттуда… но… если это произойдет… тогда тлеющие в золе уголья вспыхнут ярким огнем, тогда с еще большей силой зазвенит почти замершая песнь его сердца… тогда…
— О чем вы задумались?
Камарели вздрогнул, протер глаза, как после долгого сна.
— Я совершенно забыл о вашем экране, — произнес он хрипло.
— А я хорошо знаю, почему вы о нем забыли.
Камарели не отозвался.
— Но, уверяю вас, для этого нет никаких оснований. Завтра вы убедитесь в моей правоте. Я ухожу теперь и жду вас у экрана в 10 часов утра.
Вайсман вышел из комнаты.
Камарели стоял как оглушенный. Порыв ветра, ворвавшись в окно, играл страницами раскрытой книги, шелестел листами исписанной его крупным, угловатым почерком бумаги. Камарели ничего не замечал. Резкий и настойчивый телефонный звонок несколько отрезвил его, но пока он поднял трубку, на другом конце провода уже устали ждать. Камарели рассеянно положил трубку на рычаг.
Весь вечер он рассеянно бродил по улицам и только за полночь вернулся домой.
«Завтра вы убедитесь в моей правоте!..» Какое новое чудо ожидает его у озаренного далеким светом экрана?
Тысячи мыслей, сменяя друг друга, проносятся в сознании Камарели. Теперь уже ничто не может сдержать его чувство. Так бывает, когда река прорывает плотину.
Но Камарели все же, в который раз, пытается доказать себе всю нелепость своего поведения. Ведь он не ребенок, не какой-нибудь фантазер! Что сулят ему эта любовь? И как можно любить отражение, тень? Да, может быть, когда-нибудь разрешится проблема межпланетных сообщений. Но сегодня их — его и эту женщину — разделяет мрачная бездна, через которую пока невозможно перекинуть мост. И, наконец, он должен помнить о своем долге ученого перед миром, особенно теперь, в это тяжелое время.
Да, Камарели вырвет сердце из груди, если оно будет мешать ему, но выполнит свой гражданский долг.
Постепенно утихает буря в его душе. Он откидывает голову на мягкую спинку глубокого кресла, закрывает глаза, и незаметно дрема охватывает его. Только где-то вдалеке маячит освещенный экран, и чуть слышно звучит мелодичная речь: «norden Obra, ven gara Obran, Sanoren larg».
Камарели проспал в кресле всю ночь. Наутро он проснулся в отличном расположении духа, бодрый, энергичный, как всегда. Он вышел победителем из вчерашней борьбы, и теперь ему казалось, словно с глаз его упала пелена тумана, и он, впервые за семь месяцев, ясным взором глядит на мир.
Лучи солнца, льющиеся в окна, ласкали лицо, смеясь, заглядывали в глаза.
До десяти часов оставалось еще много времени. Камарели не спеша с аппетитом позавтракал и вышел из дому.
У подъезда его ждал черный сверкающий автомобиль.
— В Дидубе, — с улыбкой сказал он шоферу, усаживаясь поудобнее. Заряженный летаргином автомобиль бесшумно мчался по веселым тбилисским улицам. Взад и вперед сновали по мостовым трамваи, автобусы, автомобили. И нигде не было слышно грохота моторов. Летаргии окончательно. вытеснил все другие виды энергии. Не видать было электрических столбов, бесконечных проводов, еще совсем недавно густой сетью покрывавших улицы. По Куре скользили пассажирские и грузовые лодки, без весел, без парусов. У Верийского моста, там, где прежде высилось здание теплостанции, строился большой пятиэтажный дом.
В Дидубе Камарели осмотрел новый аэродром. Дня два назад были получены части огромного воздушного корабля новой конструкции, и теперь здесь, в одном из специальных ангаров, велись монтажные работы.
На белом поле борта самолета Камарели еще издали заметил черную надпись «Геда». Это название дал самолету Вайсман. Он так осторожно, робко попросил об этом Камарели, что отказать ему было невозможно, — хоть вначале н думали назвать самолет иначе. Больше того, Камарели даже не спросил, что означает это имя, интуитивно чувствуя, что Вайсману не хочется об этом говорить.
Воздушный гигант имел пятнадцать пропеллеров: девять на горизонтальных осях, расположенных в три ряда, и шесть — на вертикальных, в два ряда.
Двигатели работали на летаргине.
Корабль, сконструированный Камарели, почти полностью разрешал сложную проблему воздушных сообщений. «Геда» могла взлететь по вертикали и приземлиться на любой скорости, могла надолго застыть в воздухе на любой высоте.
Около самолета Камарели встретил молодой инженер-пилот Бакур Шеварднадзе, который руководил сборочными работами.
— Ну, сокол! Когда собираешься лететь? — с улыбкой приветствовал его Камарели.
— «Геда» пока еще птенец, вот через месяц у нее вырастут крылья, тогда и полетим, — в тон ему ответил Шеварднадзе и с любовью посмотрел на белый корпус самолета.
Смуглое, обветренное лицо Бакура с прямым носом и чуть покатым лбом, голубые глаза его, как два осколка безоблачного южного неба. дышали волей, энергией и мужеством. Казалось. Бакур был рожден только для того, чтобы в стремительном полете рассекать небесную голубизну.
Камарели нравился этот парень, и он, как будущий капитан «Геды», выбрал его в помощники среди многих претендентов.
Вдвоем проверяли они ход монтажа внутреннего оборудования воздушного корабля. Сточетырехместный салон был почти совсем готов Кухня и ванная пока еще оборудовались.
— В каком состоянии монтаж рабочей части? — осведомился Камарели.
— Завершим через неделю, — ответил Бакур, входя вслед за Камарели в пилотскую рубку со стенами из хрусталя. Слева и справа поблескивали глубокие ниши, где должны были быть размешены различные приборы.
— Правда, они похожи на огромные глаза? — обратился Бакур к Камарели, указывая на ниши. — Я представляю, как будут они сиять, когда «Геда» подымется в воздух.
Камарели, спохватившись, взглянул на часы: было без десяти десять.
— Нет, Бакур, Земля должна по-прежнему вращаться вокруг своей оси. А вместе с ней, конечно, и наша «Геда», — произнес Камарели.
— Как? — удивился Бакур.
— Да, луч надежды сверкает всё ярче.
— Эх, никак, и вы ожидаете чуда? — едко произнес Бакур.
— Чудо уже свершилось, парень, а через десять минут появится сам ангел. Я спешу к нему.
И Камарели, распрощавшись с Бакуром, счастливый, сияющий заспешил к своему черному автомобилю.
Бакур с недоумением смотрел ему вслед.
Через десять минут Камарели был дома.
Стараясь сдержать нетерпение, он заставил себя посидеть в комнате, просмотрел газеты.
Но с каждой минутой волнение его росло.
Он прилег на диван. Сердце гулко билось.
Вчерашние благие самообещания были сметены новым порывом душевной бури. Нет, он не в силах вырвать сердце из груди, не в силах проститься со своей мечтой…
Камарели поднялся, подошел к маленькому настенному зеркалу, оправил костюм и, глубоко вздохнув, вышел из комнаты.
В лаборатории было светло. Вайсман, сидя за столом, что-то писал.
— Наконец-то! — радостно воскликнул он. — Я уже было потерял надежду вас увидеть: жду целых полчаса. — Закрыв тетрадь, Вайсман положил ее в ящик стола.
Камарели невольно взглянул на часы: половина одиннадцатого. Удивительно! Неужели он пробыл в кабинете тридцать минут!
— Извините, Густав! Я был в Дидубе и вот задержался…
— Как поживает «Геда»? — прервал его Вайсман.
— Через месяц она будет совсем готова.
— Мы опоздали на целых три недели.
— Что вы имеете в виду?
— Я только что получил известие, что намечено открытие линии воздушного сообщения Москва-Тбилиси, а летаргиновые зоны еще не подготовлены.
— Да, с подготовкой зон мы несколько запоздали, — подтвердил Камарели.
— Но сборка «Геды» задерживается еще больше. Впрочем, ничего, мы быстро наверстаем потерянное время. — Вайсман дернул за шнур бархатного занавеса. Показался черный блестящий экран.
— Я вызываю теперь вашу приятельницу. Надеюсь, эта встреча будет более значительной, нежели предыдущие случайные свидания.
Камарели несколько удивил непривычный, покровительственный тон Вайсмана.
«Не случилось ли чего-нибудь до моего прихода? — подумал он, приближаясь к экрану. — Или, может быть, пришло время сбросить маску?..»
— Вы правы, — неожиданно прозвучал знакомый голос Вайсмана. — Маска более не нужна, но я хочу, чтобы при разоблачении присутствовала та далекая женщина. — С этими словами Вайсман открыл ящичек и повернул ручку.
Камарели вздрогнул. Как часто казалось ему, что Вайсман буквально угадывает его мысли, но так явно, бесцеремонно, как на этот раз, иностранец еще никогда не вторгался в его душу. Камарели не мог сдержать себя:
— Вы же читаете мои мысли! — возмущенно воскликнул он.
— Не удивляйтесь, — невозмутимо ответил Вайсман. — Мысль физически подчиняется почти тем же законам, что и электромагнитные излучения.
— Неужели вы всегда знали, о чем я думал? — продолжал Камарели, гневно глядя на собеседника.
— Когда я считал это необходимым.
Камарели вспыхнул:
— Я не знаю, кто вы и с какой целью обхаживаете меня. Но я должен вам сказать, что каждый интеллигентный и культурный человек сочтет недостойным для себя копаться в чужой душе.
Вайсман мягко ответил ему:
— Не обижайтесь. Я никогда не использовал эту свою способность в злых целях.
— Но и добра нельзя ждать от подобной бесцеремонности…
— Если бы я не узнал ваших сокровенных мыслей, — продолжал Вайсман, некому было бы вам помочь 11 сентября прошлого года, когда с вами произошел тот несчастный случай у экрана.
И доверительно добавил:
— А ваша приятельница была бы очень обеспокоена.
Камарели стало не по себе: целый год он, сам того не ведая, был пленником какого-то мага — каждая мысль его, каждое сокровенное движение сердца были известны иностранцу, как в открытой книге, читающему в его душе. Он почувствовал себя так, словно его, обнаженного, выставили перед толпой и всенародно в чем-то уличили.
Вайсман удобно расположился на диване.
— Присядьте, — так же мягко обратился он к Камарели. — Нам придется подождать, пока наша знакомая отворит свое окно.
Камарели взглянул на экран: черная доска поблескивала, как полированный гранит.
— Что ж, ничего не поделаешь! Но может быть, она и вовсе не появится?
Вайсман посмотрел на часы:
— Она появится через двадцать пять минут.
— Откуда вы это знаете?
— Я рассчитал время.
— Каким образом?
— Сейчас Марс очень отдален от Земли: он находится за Солнцем, на расстоянии 350 миллионов километров от нашей планеты. Луч света проходит это расстояние туда и обратно за тридцать девять минут. Четырнадцать минут назад я подал сигнал. Таким образом, спустя двадцать пять — распахнется окно.
Камарели задумался.
— Расчет точен, но окно все же может не распахнуться, — проговорил он тихо.
— Почему?
— Ведь не обязательно женщина должна быть сейчас у экрана?
— Непременно будет.
— Откуда вы знаете?
Вайсман чуть заметно улыбнулся.