— Господин генерал… Вы рискуете собой… — сказал Зонненталь, плотно захлопывая дверцы машины. — Надо, не теряя времени, отходить.

– Рубль двадцать, – чуть запнувшись, ответила Нина.

— Не учи меня, Зонненталь, я прекрасно знаю, что надо делать. — Он строго глянул на водителя. — Поехали!

– Надо взглянуть. Какой размер?

Водитель вырулил на знакомую дорогу. Было сыро и холодно, вот-вот мог пойти снег. Вагнер, подняв меховой воротник шинели, сунул руки за пазуху и, нахмурившись, зорко глядел вперед. Нигде не было видно ни своих, ни, тем более, советских танков, и генерал несколько раз гневно и выразительно глянул на Зонненталя. Адъютант боялся открыть рот и только удивлялся, что в такой неясной ситуации обычно спокойный и рассудительный генерал не нашел ничего лучшего, как поехать на передний край, которого уже нет…

– Сорок шесть – сорок восемь.

Лева умышленно написал размер больший, чем Ане нужно, чтобы удобнее было прервать разговор.

Влетели в пустое селение, в котором располагались тылы одной из дивизий. На развилке дорог не было регулировщиков.

– Милочка, – разочарованно протянула Аня, – я не доярка колхоза «Красный богатырь». Сорок четыре. Это максимум.

Водитель затормозил, предчувствуя неладное. Но поздно: справа, из-за домов, раздались автоматные очереди.

– Сорок шестой вполне приличный размер, – обиделась Нина. – Или вы балерина?

– Не балерина, – передразнила Аня, – но задница у меня сорок четвертого размера, и я не кормящая мать.

Надо бы развернуться и уходить, но автоматы затрещали и сзади, водитель выпустил руль, машина ударилась о железный шлагбаум и сползла с дороги. Зонненталь и водитель, быстро схватив оружие, вывалились из нее.

– Не подходит? – решительно спросила Нина.

— Бежим, господин генерал, это русские!

– Сорок четыре, милочка, очень прошу…

— Зонненталь, это же наше село, — закричал все еще ничего не понимающий Вагнер.

– Оревуар, – Нина положила трубку, но Лева ее не положил и слышал, как Аня продолжала говорить:

— Было наше, теперь тут русские! Скорее, господин генерал! Вылезайте, я вас прикрою.

– Минуту, милочка. Если у вас будет сорок четвертый…

И Зонненталь распахнул дверь. На ходу вытаскивая пистолет, Вагнер вывалился из машины, побежал в сторону; Зоннненталь отстреливался, прикрывая генерала, но с противоположной стороны улицы на дорогу выкатился русский танк. Немцы бросились за машину.

Лева опустил трубку. Самое обидное, что эксперимент не дал ни положительного, ни отрицательного результата. Лева и узнавал и не узнавал голос незнакомки.

— Стой, — сказал танкист, стоявший в командирском люке. — Хенде хох! Бросай оружие!

Хозяин кабинета сочувственно спросил:

Вагнер еще надеялся, что удастся ускользнуть, спрятаться за домами; Зонненталь и водитель ударили из автоматов по танкисту, и тот нырнул в люк. В тот же момент Вагнер почувствовал, как кто-то насел на него сзади и сдавил его горло. Вагнер успел крикнуть:

– Не понял, Лев Иванович?

– Не понял, – согласился Лева. – Оставим как версию?

— Зонненталь!

– Оставим, – следователь повернулся к Нине. – Спасибо за помощь, Нина Петровна. А сейчас вот вам журнальчик, – он взял с журнального столика несколько экземпляров, протянул Нине, – посидите в коридорчике. Мы тут кое-что обсудим, затем Лев Иванович вас проводит.

— Молчи, каналья! — сказал Геннадий Колесников.

– Благодарю, мне пора на работу, дорогу я найду. – Нина смотрела независимо.

За последние сорок минут у следователя в третий раз изменился голос.

На вскрик генерала обернулся его шофер; его автомат брызнул очередью. Геннадий охнул и разжал руки на шее Вагнера, успев только сказать: «Ох, подлец!» Полад врезал в немецкого шофера полдиска и кинулся к Геннадию. Тот, пытаясь удержаться на ногах, схватился за дверцу немецкой машины, но ноги его не держали, и он медленно сполз на землю.

— Руки вверх! — закричал Полад Вагнеру, и тот послушно поднял дрожащие руки. Пистолет с глухим стуком упал на дорогу. «Здоровый верзила, — подумал Полад. — Вдвое больше меня… Пожалуй, один на один я не смог бы его одолеть».

Он не знал, что был на волосок от гибели — если бы Аркадий не пристрелил Зонненталя, лежать бы ему на земле.

– Оставьте, Нина Петровна. Я вам сказал – подождите, и вы подождете. Лев Иванович вас проводит, купит по дороге цветы, я хочу, чтобы ваши сослуживцы видели, как он за вами ухаживает. В дальнейшем ни он, ни я не станем вам объяснять свои поступки. Помощь следствию не благодеяние, а священный долг каждого нормального советского человека. – Он четко выговаривал каждое слово, Нина стояла перед ним и выслушала все до конца. – Мы защищаем социалистический правопорядок. Жизнь человека священна, убийца должен быть выявлен и наказан. Один раз вы нам помешали, больше мешать не будете. – Следователь взял Нину под локоток, подвел к двери, открыл ее. – Сидите и ждите.

— Охраняй пленного, — сказал ему Аркадий и кинулся к брату.

— Геннадий!

Лишь только закрылась за Ниной дверь, следователь будто потолстел, обрюзг. Тяжело вздохнув, он спросил:

Но Геннадий молчал. Аркадий приложил ухо к груди брата, схватился за руку, но, взволнованный, не мог ничего определить: есть пульс или нет, дышит брат или уже не дышит.

– Понял, какие слова знаю? А ведь то не слова, – он взялся за графин, выпил два стакана подряд и извлек из кармана свой платок-полотенце. Усаживаясь в кресло, он вновь сопел, охал, морщился, в общем, страдал, словно великомученик.

Прибежал Терентий.

– Женщины – публика тяжелая, – сказал он. Лева хотел улыбнуться, но, встретив серьезный взгляд, воздержался. – Ты, братец, умен, возможно, даже талантлив, да вот чувства собственного достоинства тебе не хватает. Что это ты девочке так с собой держаться позволяешь? Там, в вашей оперативной обстановке, ты можешь клоунаду разыгрывать, фигли-мигли разные. А уж коли здесь встретились, обязан держать себя достойно. Она ведь тебя чуть ли не ударить собиралась. А ты знаешь, кого бьют? Бьют только человека, который разрешает себя ударить.

— Ранен. Не отзывается.

– Не понимаю, – смущенно пробормотал Лева.

Вдвоем они положили брата на плащпалатку и понесли в танк.

— Подождите, — сказал Полад, — он же замерзнет. А ну, ты, снимай пальто, — крикнул он Вагнеру.

– Вижу. То и плохо, раз не понимаешь. Тебе доверено охранять людей. Доверено. Вдумайся. Ты не Лева Гуров, ты – это полковник Турилин, друзья по работе, вся наука, которая на нас работает, все – ты. Так и держись. Если убежден, что нельзя тебя ослушаться, убежден – хамить тебе невозможно, любыми глазами на человека гляди, он точно поймет, что ему позволено, что – нет. Силу за собой чувствуй, другие ее вмиг почувствуют. – И вдруг без всякого перехода спросил: – Как дальше-то жить будем? Что предпримем, товарищ инспектор уголовного розыска?

Когда Вагнер, кусая губы, снял шинель, танкисты ахнули:

Лева хотел изложить свой план, вовремя вспомнил указание Турилина и сказал:

— Это не простой офицер… Генерал, скорее всего…

– Мне Константин Константинович запретил пока на ипподроме появляться.

— О, да, да, я генераль, — подхватил Вагнер, заслышав знакомое слово.

– Костя? Испугался за тебя, значит? – Следователь снял телефонную трубку, начал набирать номер. – Сейчас мы с ним посоветуемся.

Подходили другие боевые машины.

Уложив брата внизу, Аркадий велел Вагнеру сесть на место стрелка-радиста, а Полад сел за башней. Терентий развернул танк и подождал Аркадия, тот решил взять документы убитых Зонненталя и шофера.

— Давай скорее, Терентий!

Лева не удивился, что следователь называет Турилина по имени. Все старики друг друга знают. Кости, Вани, Васи. Либо они вместе строили и копали, либо воевали. Все друг другу обязаны по гроб жизни. Если не один другого вытаскивал из-под огня, значит, тот вытаскивал из иного места его брата. Почему-то по служебным вопросам они разговаривали всегда сугубо официально, и Лева не удивился, когда, соединившись с полковником, следователь сказал:

— Некуда нам спешить, Аркаша, — ответил сразу Терентий. — Гена скончался…

– Константин Константинович? Здравствуйте. Из прокуратуры города…

— Что ты, Тереша?

— Он умер сразу. Еще когда на плащпалатку клали, он уже не дышал. Терентий подал наверх скомканное пальто Вагнера. — На, отдай этому убийце. Гене уже не холодно…

Глава седьмая

Голова Геннадия покоилась на коленях брата.

Нина работала на кругу. Двухлетний жеребенок, которого она водила по дорожке шагом, поступил на ипподром с завода в апреле, сейчас июль, жеребенку пора участвовать в бегах, а он рысь как следует не освоит. Четверть круга пройдет – запрыгает, галопом ему хочется. Не понимает, что он рысак, да еще королевских кровей, должен осенью по своему возрасту выигрывать, он же все балуется, даже по седьмой группе проигрывает. Сейчас опять, словно впервые услыхал воробья, закосил, зафыркал, прыгать его потянуло. Нина строго одернула жеребенка, заставила идти шагом.

… Подошел на своей машине комбат Гасанзаде, узнал о гибели одного из братьев Колесниковых и отослал Вагнера с автоматчиками в штаб бригады. «Волжанин» уходил в ближайший тыл, но весть о гибели Геннадия опережала его, и вскоре уже вся бригада знала, что братьев Колесниковых осталось только двое…

Как всякая женщина, Нина мгновенно почувствовала внимание к себе писателя. Ей нравились его фигура, изящный костюм, нравились стеснительность, постоянный вопрос в глазах, голубых, мальчишески наивных. Когда там, на аллее ипподрома, Лева поднял решетку, посмотрел на Нину с отвращением, начал говорить обидные слова, она потеряла голову. К сожалению, ей часто приходилось давать отпор мужчинам, особенно в первые месяцы работы на ипподроме. Но те, прежние, ждали от нее удара, даже признавали ее право на физическое сопротивление, встречали его подготовленными, с шуткой или пьяней руганью, защищались. Лева упал, так как не ожидал ничего подобного. Она бежала, бежала и плакала. В глазах его она увидела презрение. И этот взгляд больнее всего оскорбил ее. Бессонной ночью эмоции постепенно утихли, уступили место рассудку. Писатель что-то разузнал, значит, выведывал за ее спиной. Кто-то из работников мог видеть ее у этого люка. Писатель теперь собирает материал для газеты, то есть собирается сделать то, чего Нина более всего боялась – огласки, тенденциозной, обывательской, грязной оценки происшедшего. Вновь увидев его в кабинете, Нина снова захотела поднять руку, следователь за спиной вовремя закашлялся, а то быть бы беде.

Аркадий, Терентий и Полад долбили ломами мерзлую землю.

Она послушно сидела в коридоре прокуратуры и ждала. Журналы лежали у нее на коленях, она их даже не развернула. Лева все не выходил, она радовалась отсрочке, ведь необходимо подготовиться. Как теперь вести себя с ним? Значит, она ударила не рыскающего в поисках сенсации писаку, ударила офицера, инспектора уголовного розыска, человека, который искал убийцу, старался ей, Нине, помочь. Что же теперь делать, как вести себя с ним? Инспектор уголовного розыска. Ас, сказал следователь. Но ведь в уголовном розыске работают либо самбисты, либо боксеры, на худой случай, штангисты. Худенький юноша, если бы не рост, жокеем мог бы стать. Как он бандитов и убийц выслеживает и арестовывает? Где холодный взгляд, тяжелые плечи, уверенная поступь? В прокуратуре тоже сидит какой-то дачник, пенсионер, опившийся чаем. Инспектор на эстрадного гитариста похож, разве что прическа поприличнее. Нина с ужасом ждала появления Левы. Он вышел из кабинета веселый, улыбающийся, протягивая ей руку, сказал:

Никто не лез помогать им — это их право, их горькая привилегия: копать могилу для брата и товарища.

– Нина, я давно хотел вам предложить, – мимо проходили какие-то люди, он наклонился к ее уху и тихонько поцеловал, – маленькую сделку: за каждый ваш удар – два поцелуя, договорились?

Потом грянул залп, потом над могилой вырос земляной холм, над ним встала пирамидка со звездой, а на ней появилась дощечка с надписью: «Гвардии младший сержант танкист Геннадий Колесников».

Танкисты постепенно расходились. Аркадий, Терентий и Полад отошли от могилы Геннадия последними.

…Воспоминания не мешали Нине работать. Она чувствовала шаг жеребенка, слышала его, копыта ударяли ритмично. Выйдя на прямую, Нина решила пустить жеребенка в резвую, надо выяснить в конце концов, почему он так «сбоит» на испытаниях. Жеребенок послушно принял посыл, копыта застучали чаще. Нине не нужен был секундомер, она знала, едет четверть в тридцать шесть секунд, то есть может пройти дистанцию примерно за две минуты двадцать пять секунд. Для двухлетки, участвующей в испытаниях по седьмой группе, просто отлично. Сколько он в таком темпе может выдержать? Миновали вторую четверть, вошли в третью, неожиданно сзади раздался стук копыт. Нина не оглядывалась, вслушивалась в настигающий их шаг, как в музыку, хотя никакой мелодии не было Такая неумолимая печать шага рысака лучшая музыка для наездника. Нинин жеребенок все держался в свои тридцать шесть. По тому, как мощно настигал их соперник, Нина определила, что он бежит в тридцать одну. Так ровно и четко идти мог только Григорий, но он сейчас в деннике. Рысак проплыл мимо, будто Нина не ехала, топталась на месте, жеребенок ее, желая догнать нахального соперника, запрыгал, наездница осадила его, взяла в руки, сама смотрела на удаляющегося гнедого. Она мгновенно узнала и наездника, и рысака. Ехал мастер Тенин, только он умел в качалке сидеть как на троне, расправив плечи и гордо откинув голову. Его гнедой жеребец Ринг бежал великолепно, еще недавно он показал две минуты двенадцать, сейчас был готов на две ноль пять.

… Давно ли служит Полад в полку, а сколько уже увидел могил! И невольно он думает, что вот так, наверно, хоронили боевые товарищи и его отца… А, может, не успели и похоронить. Кто скажет, где его могила? Ведь погиб отец в сорок первом…

Нина успокоила своего двухлетка, заставила шагать. Она видела гнедого Ринга лишь мгновение, но ей и этого было достаточно. Готовность и классность рысака наездник определяет с одного взгляда. Нина заторопилась на конюшню взглянуть на Григория, она не видела его уже часа полтора. Осталось чуть больше недели, держись, Гриша, у тебя появился достойный соперник. Нина не знала, радоваться ей или огорчаться.

У конюшни Рогозин с Левой возились с «американкой», правили у нее колеса, «восьмерило» чуть-чуть. Нина бросила жеребенка на попечение встретившего их Николая, даже не взглянув на Леву, о котором думала последние часы, прошла к денникам. Гладиатор заржал.

2

– Выводить, Нина? – спросил подошедший Рогозин.

За последние дни он впервые назвал ее по имени. Нина, оторопев, кивнула и радостно ответила:

Вагнер сидел сгорбившись, как старик. С сорок второго года слышал он об Асланове; много раз сталкивались руководимые ими части в бою, и, конечно, Вагнер не раз думал, что рано-поздно увидит строптивого кавказца в плену, в своей власти. Рядовых русских пленных, в том числе и кавказцев, он уже видел, генерала видеть не довелось. И вот теперь Вагнер сидит с ним лицом к лицу.

– Выводите, выводите, Михаил Яковлевич.

Гладиатор выбежал на солнце, играя, делал вид, что пугается тени от столба, описал вокруг конюха круг и замер. Он отлично понимал – людям необходимо полюбоваться на него. Ну что ж, пусть любуются, ему не жалко. Он стоял свободно и в то же время картинно изогнув шею, раздувал ноздри, не двигаясь, перекатывал под лопатками мощные мышцы. Черный шелк кожи был так тонок, что просвечивали голубые вены. Нина провела полотенцем по крупу, смахнула опилки, кожа, до этого блестевшая, засверкала.

Асланов моложе его, у него в распоряжении всего одна бригада и полк самоходок, а у него, Вагнера, корпус… И, однако, он, Вагнер, в плену.

– Не воображай, грязнуля, – Нина протирала жеребца полотенцем, ласка ее рук никак не сочеталась с нарочито серьезным тоном. – Я сейчас покажу тебе одного товарища, ты лишь взглянешь и поймешь, не зря он тебе через бабушку родственничком приходится. Он с тебя спесь собьет.

Вагнер дымит сигаретой, взглядывает на Асланова и мучительно думает о том, как и почему это случилось? По стечению обстоятельств или по какой; иной причине роли переменились?

Коля уже подкатил качалку, Рогозин запрягал, жеребец взял железный мундштук, будто сахарный. Нина заняла свое место, конюхи отскочили, рысак стоял. Выдержав солидную паузу – ведь необходимо напоминать, кто здесь главный, Гладиатор медленно двинулся. Он не жеребенок, не какой-нибудь заштатный рысачок-трехлеток, ему не пристало бежать на круг рысью. Медленно, медленно, каждый шаг – в историю, он еще сдерживался, бежать-то все-таки хочется.

– Понял Григорий, все понял, – скупо улыбнулся Рогозин. – Видал, Виталий на Ринге проехал, зацепил Нинку, зашебуршилась девочка. Хорош Ринг, спору нет, капитальный жеребец, класс, школа, все при нем. А Григория ему все равно не объехать.

Ждали переводчика.

Когда Нина с букетом алых гвоздик появилась у конюшни, Рогозин зыркнул из-под нависших бровей и, как жук, уполз в темноту. Он не поздоровался, молча ушел, пока наездница переодевалась, так же молча запряг Нине жеребенка. Только когда она отъехала, повернулся к Леве.

– В хахали решил запрячься? На этой дорожке тебе не проехать.

Наконец, в дверях показался капитан, попросивший разрешения войти. Вагнер понял, что этого человека ждали, и вздохнул: сейчас начнется допрос.

Николай увел трех жеребят на выводку. Лева скинул пиджак, засучил рукава, схватил ведро, может, воды принести? Рогозин ушел в денник, молча начал колдовать над копытом серого жеребца по кличке Вымпел. Лева упрямо вошел в денник, сел в углу на опилки, это в своих-то блестящих дакроновых брючках. Он уже понял, молчание старого конюха прочно. Плетью обуха не перешибешь, решил он, надо подойти с другого конца. Лева честно, без утайки рассказал Рогозину все. Рассказал свою версию убийства Логинова, о билетах, о подкове, сознался, что одну подкову унес он, Лева. Последний факт особенно подействовал на Рогозина, ведь действительно пропали две подковы, а не одна. Конюх перестал привязывать компресс, сел, обнял ногу лошади, прижался к ней, слушал Леву уже внимательно и смотрел на него. Слукавил Лева только в одном месте: он сказал, что Нина якобы сама заявила о найденных билетах тотализатора. И будто бы она сказала: без помощи настоящего специалиста вам не разобраться. Лучше Рогозина Михаила Яковлевича на всем ипподроме конюха и человека вам не найти. Откройтесь Михаилу Яковлевичу, не пожалеете, он один помочь может.

Капитан сел за стол напротив Вагнера, положил перед собой русско-немецкий разговорник, сказал командиру бригады:

В этом месте конюх не выдержал и сиплым голосом пробурчал:

— Я готов.

– Врешь, как двухлеток скачешь.

— Спроси у генерала, понимает ли он бесполезность сопротивления? Сознает ли, что немецкое командование напрасно подставляет под пули немецких солдат?!

Все грехи человеческие Рогозин приписывал двухлетним, поступающим с завода жеребятам. Лева уже привык, не обиделся, доказывая, что он значительно обогнал в хитрости не только жеребят, но и взрослых призовых рысаков, напомнил конюху, как он, инспектор уголовного розыска, без сомнений открылся Рогозину.

— К чему этот вопрос? — ответил Вагнер. — Мы имеем приказ, и мы его выполняем, вот и все. Скажите, что вам от меня нужно? Если желаете выведать что-то полезное для себя, то лучше сразу отказаться от этой мысли: я ничего не скажу, ничего не открою. Меня обыскали, документы у вас, из них вам известно, что я генерал-лейтенант Вагнер, командую танковым корпусом, и это все, что вы можете узнать. Больше я ничего не скажу. Так что не стоит тянуть волынку, если это в вашей власти, прикажите меня расстрелять!

Асланов спокойно выслушал резкий ответ Вагнера, сказал:

– Скачи, скачи, – сказал Рогозин, выходя из денника.

— Расстрелять? У меня такого намерения нет, господин генерал.

— А что же вы будете со мной делать? Пытать? Истязать?

Лева поплелся следом, Рогозин расхаживал у конюшни, скреб в затылке, думал. Лева присел в сторонке, не мешал. Рогозин выкатил качалку, начал снимать колесо. Лева молча стал помогать. Несколько минут они трудились молча, наконец Рогозин спросил:

На этот раз Асланов ответил резко и гневно:

– Чего же ты хочешь, нескладеха?

Лева объяснил, что покойного мастера не знал, не может понять, почему он так странно вел заезд перед смертью. Кто и чем мог его так рассердить?! Рогозин вновь задумался, они молча трудились, один размышлял, другой ждал. В это время подъехала Нина.

— Это вы подвергаете людей пыткам и истязаниям, это вы, садисты, испытываете удовольствие и, может, наслаждение при виде людских страданий и нечеловеческих мук, которые для них изобретаете. Нет дела более мерзкого, чем мучить людей. И этим вы занимаетесь много лет. Но не смейте мерить нас на свой аршин!

Лева заметил перемену в Рогозине – старый конюх подобрел, повеселел, даже улыбнулся невзначай. Хотя говорил о вещах, никакого отношения к делу не имеющих, Лева слушал внимательно, боясь слово пропустить. Случается, люди зазорным считают помочь следствию, обронят самое главное, словно случайно, а дальше твое дело, подобрал важную информацию или валяться оставил.

* * *

Переводчик долго и усердно передавал Вагнеру сказанное Аслановым. Вагнеру нечего было возразить. И он спросил:

Ровно в шестнадцать часов Гуров вошел в кабинет Турилина. Отменив свое запрещение появляться на ипподроме, полковник попросил Гурова прибыть к этому времени. Кабинет начальника отдела уголовного розыска ничем особенным не отличался, лишь сейф в углу да телефонов многовато.

— Значит, убивать вы меня не собираетесь, пытать тоже не будете? Но вы что же, думаете, я вам так все и выложу? За кого вы меня принимаете?!

— Не торопитесь умирать, господин генерал. Умирать трудно. А вот убивать вам было легко. Все равно что раз плюнуть. А мы пленных не убиваем. И умереть вам не дадим. Вы ведь не рядовой исполнитель, на вашей совести много чего… Вы будете отвечать перед судом, и справедливый суд определит вам меру наказания.

Турилин пригласил Леву к себе, хотя вполне мог дать ему указания по телефону. Под нажимом следователя прокуратуры полковник разрешил Леве вернуться на ипподром, но отнюдь не был уверен в правильности своего решения. Преступник опасен, работать рядом с ним следует крайне осторожно и быть готовым к прямому столкновению. Оружия Гуров, конечно, с собой не носит, правильно делает. Что ему сказать, как еще раз предупредить? Либо верить, что он готов к такой работе, либо отстранять.

— Я солдат. Солдат, который сражался против вас. Я не боялся и не боюсь смерти. Прошу вас об одном: не тяните время, прикажите расстрелять меня.

– Поезжайте в редакцию, – Турилин мельком взглянул на подчиненного. – Нехорошо получается, Лева, бумажку в журнале мы получили, а очерк не пишем. Некрасиво. Сейчас главный редактор совещание проводит, вы у дверей подождите. Вы меня поняли?

«Знает, что не расстреляем, и теперь бравирует своей храбростью», усмехнулся Асланов.

— Если хотите жить, — сказал от себя переводчик, — то имейте в виду, что сведения, которые вы предоставите нам, будут учтены при решении вашей участи.

– Да, Константин Константинович, – Лева кивнул. – Показаться сотрудникам журнала. К редактору заходить?

Вагнер, сунув руку в карман, поискал сигареты. Пачка была пуста. Асланов подвинул ему свои. Вагнер жестом дал понять, что не принимает от врага и сигарет.

– Естественно. Валя вас ждет.

— Если даже вы гарантируете мне жизнь, я и тогда не дам никаких сведений об армии, — сказал он твердо.

– Вместе учились или воевали? – поднимаясь, осведомился Лева.

— И не надо, — усмехнулся Асланов, — мы достаточно знаем о вашей армии и о вашем корпусе от ваших же офицеров и нижних чинов.

Полковник что-то искал в ящике стола и рассеянно ответил:

Вагнер вдруг пожалел, что отказался от сигарет, предложенных Аслановым. Поколебавшись, он взял одну, прикурил и заговорил с неожиданной откровенностью.

– С Валькой? С Валькой мы Гамлета на пересменку… – он поднял на Леву взгляд, резко захлопнул ящик. – Какое вам дело, собственно? Главный редактор журнала – Валентин Сергеевич Краснов. Марш отсюда, сыщик, видите ли, выискался.

— Хорошо. Сведений я не дам, и они вам не нужны. Однако, если бы я вас взял в плен, я бы с вами не так обращался.

«Быть или не быть», – напевал Лева по дороге в редакцию. Интересно на полковника в роли Гамлета посмотреть. Лева уже представил, как рассказывает в отделе о юношеском увлечении начальника, даже руки потирал.

— А как же? — смеясь, спросил Асланов.

В редакции на дверях не хватало досок крест-накрест и плакатика: «Все ушли на фронт». Лева подергал холодные никелированные ручки, заглянул в приемную. Секретарша пила чаи, не ожидая вопроса, сказала:

— Я рассчитался бы с вами за все, что было на берегах Волги, под Сталинградом, под Верхне-Кумским и Котельниковым. Я не успокоился бы, пока вы и генерал Черепанов не испустили дух. Я приказал бы привязать вас к танкам и разорвать на куски!

– Редколлегия.

— Военное искусство вы все чаще подменяете дикой злобой. И потому все чаще проигрываете сражения. И вот сидите сейчас передо мной, а не я перед вами, — сказал Асланов. — Но хватит. Познакомились с представителем немецкого генералитета. Не генерал, а дикий зверь. Отвезите его в штаб соединения, там народ терпеливый, что нужно, узнают. — И, не взглянув больше на пленного, Асланов надел шинель: — Идем добивать ваш корпус, господин Вагнер. Ждите: скоро вам будет веселей, я надеюсь, кое-кого из ваших соратников выудим!

– Извините, – Лева прикрыл за собой дверь, давая понять, что уходить не собирается.

На крыльце Асланова встретил Смирнов.

Стремясь сохранить губную помаду, секретарша пила чай, смешно складывая губы буквой «о». Леве захотелось дунуть в этот перламутровый кружочек. Он попытался представить, как журналисты знакомятся с секретаршами. В уголовном розыске, когда требуется подлизаться к секретарше, существует испытанный прием. Следует потереть глаза, зевнув, намекнуть, мол, ночка сложилась непростая, бандит уходил, отстреливаясь. По правилам игры можно рассказывать все, кроме правды, хвастаться настоящими делами считается дурным тоном. Инспектор сочиняет, а секретарша знает, что он сочиняет. Однако такие мелочи не лишают никого удовольствия, опытный рассказчик за ерундовую новеллу может получить почти невозможное, к примеру, ему отпечатают справку для начальства не завтра, а до обеда.

— Товарищ генерал, подполковник Пронин погиб…

У Левы имелось в запасе несколько погонь, пара перестрелок, даже один прыжок с самолета, но, глядя на перламутровый ротик, он боялся оказаться непонятым. Пока он колебался, дверь в кабинет редактора открылась, и оттуда, из клубов дыма, начали медленно появляться люди. Кабинет был довольно обычным, на столе – несколько тарелок с окурками. В любом кабинете главного определить легко, следует подойти к переднему торцу стола и громко поздороваться. Лев так и сделал. Широкоплечий, с большой головой и седой почти до самых бровей шевелюрой человек, перекрывая гвалт, сказал:

— Как? Где?

– Здравствуйте, Лев Иванович. Мы сейчас заканчиваем.

— Его танк наскочил на мину.

– Как здоровье, Валентин Сергеевич? – в тон главному, усаживаясь рядом, спросил Лева.

Генерал, пораженный известием о гибели старого боевого товарища, с минуту стоял молча.

– Витя! – крикнул главный. – Познакомься, Лев Иванович согласился написать для нас очерк об ипподроме. Женя, у тебя найдется две полосы в одиннадцатом номере?

— Труп подполковника только что привезли в штаб.

Лева жал чьи-то руки. Кто-то его предупреждал, что две полосы ему не выбить даже ценой жизни. Другой убеждал, лучше резать себя самому сразу, чем кромсать в последний момент по живому. Третий, ткнув Леву в бок, советовал вычеркнуть этот год из жизни, забыть его раз и навсегда. Лева держался битым воином и не повел бровью.

Глава шестнадцатая

Как ни странно, через час все ушли, главный шире распахнул окна, ловко собрал разбросанные по столу бумаги и быстро заговорил:

1

– Как я вас узнал? Здорово! Костя сказал, что вы похожи на Славу Коноваленко, взглянул, вы точная копия. Славка у нас играл королеву-мать. Вы случайно не сынок Вани Гурова? Нет? Жаль, прекрасный парень.

Зима выдалась трудная. Затянуло льдом латвийские болота и топи. Свирепый северный ветер нагнал с Балтики волну холода; разбитые дороги сковало морозом, земля стала неподатливой, крепкой, как кость.

Лева любил разговаривать с людьми, которым не обязательно было услышать ответ на свои вопросы. Главный говорил и читал какую-то статью, чиркал карандашом, вздыхал и говорил:

В этих условиях войска Первого Прибалтийского фронта, перешедшие в наступление левым флангом, зажали в тиски две немецкие армии, входившие в состав группы армий «Север», между городами Тукумс и Либава, и прервали связь между этими армиями и немецкими войсками в Восточной Пруссии. Немцы поддерживали связь с окруженной Курляндской группировкой только через бухту Мемель, морским путем.

– Напишите нам об ипподроме, очень интересный и нужный материал. Ничего не знаю, я Костю предупредил. Что? Писать не умеете? Удивили, старик. Чехов умел. Толстой, еще двое-трое. Достоевский не умел! Гений, а писать не умел. Очерк к первому августа, пожалуйста. – Валентин Сергеевич сделал очередную пометку на статье, отложил, взял другую. – Косте кланяйтесь, кланяйтесь, кланяйтесь, – задумчиво повторял он, читая материал.

Курляндия стала последним опорным пунктом немцев в Прибалтике, и фашистское командование стремилось удержать ее любыми средствами. Были созданы мощные опорные пункты в этих удобных для обороны лесистых болотистых местах.

Чтобы соединиться со своими войсками в Восточной Пруссии, войска Курляндской группировки предпринимали яростные атаки; навстречу им пробивались немецкие части из Восточной Пруссии. Преодолевая яростное сопротивление врага, войска Первого Прибалтийского фронта успешно продвигались, занимая все новые города и населенные пункты Восточной Пруссии, а Курляндская группировка немцев все еще продолжала оказывать упорное сопротивление.

– Спасибо. До свидания, – Лева попятился, осторожно приоткрыл дверь и выскользнул в приемную, затем в коридор.

Здесь он снова столкнулся с Виктором.

Танкисты Асланова, наступая со стороны Литвы, освободив Тукумс, вышли к Рижскому заливу. Теперь на очередь встала задача разгромить шестнадцатую и восемнадцатую армии группы «Север». Бригаде Асланова предстояло принять участие в этой операции.

– Старик, сигареты есть? Как тебе наш главный? Мамонт! – с гордостью сказал Витя, как понял Гуров, заведующий отделом, в который следовало принести очерк.

– Мамонт, – согласился Лева.

Черепанов обещал Асланову, что после выполнения этой задачи бригада будет выведена на отдых, а ему самому будет предоставлен краткосрочный отпуск.

Вите, как и большинству сотрудников журнала, было около тридцати, и седой гривастый редактор выглядел среди них действительно мамонтом.

Закончив неотложные дела в штабе, Асланов при свете дрожащего пламени «катюши» писал ответ довоенному другу своему Сироте. После освобождения Белоруссии Сирота несколько месяцев лежал в госпитале, был комиссован, признан инвалидом, получил пенсию и жил вместе со своей семьей в станице Славянской. Так, совершенно неожиданно для Сироты, закончились eгo попытки вернуться в армию. Теперь он с трудом привыкал к мирной жизни. Асланов никогда не забывал своих обещаний. Он помнил, что и Сироту еще до войны звал в Ленкорань, и семье Сироты советовал туда поехать. Мало, мало остается у него друзей, и как не воспользоваться возможностью встречи? Вот он скоро поедет домой, — так пусть к этому времени едет туда и Сирота с женой, побудем вместе, службу довоенную вспомним, друг на друга поглядим…

– Заговорил, слова не дал вставить, – Витя улыбнулся нежно и покровительственно. – Только не надейся, он ничего не забудет. Когда притащишь свой опус?

«Приезжайте, Сергей, с женой и детьми, отдохнем хоть несколько дней», писал он.

– К первому августа, – ответил Лева, чувствуя, что заходит в лабиринт.

– Не подведи, отец с меня спросит. И я тебя прошу, старик, – продолжал Витя доверительно, – не трогай ты этот чертов тотализатор.

В комнату, отряхивая снег с полушубка, вошел начальник политотдела бригады Филатов.

В дальнем конце коридора Лева увидел Аню, девушка остановилась у первых дверей, с кем-то заговорила.

— Добрый вечер, товарищ генерал.

– С тотализатором вечный скандал. Одни говорят: закрыть, другие – не закрывать. Лошадки нам нужны, лошадки.

— Добрый вечер, — Асланов отложил конверт, повернулся к Филатову. — Ну что, холодно?

– А люди? – наблюдая на Аней, спросил Лева. – Я хотел бы рассказать о человеке, по-настоящему влюбленном в свое дело.

– Прекрасно, старик! Только не рассказывай, а покажи нам его. Поступки, старик, действия, словам сейчас никто не верит.

— Страшенный мороз. Вдобавок, сырой.

С дальнего конца коридора крикнули, Аня увидела Леву, махнула рукой и подошла.

— Добить бы их в Курляндии и уйти на другой участок. Мне тоже эта холодина и сырость осточертели.

Лева собрался познакомить Аню с Виктором, однако они прекрасно обошлись без формальностей, пожали друг другу руки и заговорили как старые знакомые. Через несколько минут Лева с Аней вместе вышли из редакции.

— Здорово укрепились немцы. Похоже, готовятся встретить тут и весну. А если до весны их в море не столкнем, тут все потонет в болотах…

…Лева шел рядом с Аней и молчал, обдумывая ситуацию. Если он не заболевает шпиономанией и девочка действительно выполняет чье-то задание, она, естественно, ничего не знает. Ее, конечно, используют втемную: сделай то, не делай это. Она ничего не знает. Кто ее мог послать? Только один из двух – либо Сан Саныч, либо конюх Николай. Конюх все больше заинтересовывал Леву. Многое в его поведении не вязалось с дурашливой губошлепостью. Или конюх абсолютный простак, или он человек хитрый и предусмотрительный. Предположим, удастся выяснить у Ани, кто именно ее послал? Почему преступником должен быть конюх или Сан Саныч? Почему не икс, пока Леве невидимый, но который отлично видит «писателя» и через третьих лиц проверяет его. Мешала думать виснущая на его руке Аня. Нина рядом не шла, однако тоже мешала. Стоило хоть приблизительно построить свои рассуждения, как Нина оказывалась рядом, заглядывала в глаза и шептала: «Левушка, я прошу вас, Левушка. Это для меня важно». Так она шептала ему по дороге из прокуратуры. Для нее, видите ли, важно, а для него нет. Для мертвого Логинова не важно? Для людей, которые радуются, трудятся, любят и не желают жить рядом с убийцей, не важно? Лева в который уже раз начинал этот спор, злился от его бессмысленности, своей беспомощности… Когда он, взяв себя в руки, возвращался к конкретному делу, все собранные логические конструкции, расставленные по местам вопросы и вопросики валялись бесформенной кучей. Он начинал эту кучу вновь терпеливо разбирать. Нужное, только недавно очевидное, не находил. Так он занимался самостоятельно первым серьезным делом.

— Командование занято Восточно-Прусской операцией; о нас как будто забыли. Но, думаю, до весны мы с немцами тут покончим.

— Да, но когда это будет? — Филатов помолчал. — Ази Ахадович, сегодня какое число?

Следователь прокуратуры убежден, что установить преступника даже не четверть дела. Найти ты его найдешь, говорил он утром Леве, где мы доказательства искать будем? Очаровательный у нас организуется натюрморт: преступник и рядом два дурака в колпаках с бубенчиками. Один старый и толстый, другой молодой и стройный. Колпаки у нас будут одинаковые. Лева пытался объяснить, что способен восстановить всю картину преступления до мельчайших деталей. Следователь ответил: дружок, картины – бесценный материал для мемуаров, а не для суда. Главное у нас впереди. Учти, дружок, когда будешь искать преступника, не забывай о доказательствах, тащи их вместе. Он даже упрашивал Леву, уговаривал, словно маленького:

— Что, — удивился Асланов, — не знаешь, какое число? Двадцатое…

– Хоть самую малость откопай, детальку крохотную, фактик, но железный, чтобы не лопнул, не обломился. У меня хватка бульдожья, дай уцепиться, старый все вытащит.

— Значит, до двадцать второго остается чуть больше суток… Ну, а вы-то разве не помните, что это за день — двадцать второго?

Во время этого разговора следователь выбрался из-за стола, встал перед своим сейфом-шкафом на колени и извлек из его недр две толстые папки. Он обтер с них пыль.

— Ты какими-то загадками говоришь, Михаил Александрович.

– Видишь это дело? Он двух девочек убил, а я его безнаказанным оставил. Не просто убил, издевался. Отец у них на фронте погиб, мать потом с ума сошла, умерла вскоре. Убийца со мной на одной улице жил.

— А еще говорят, Асланов все помнит! А он день своего рождения забыл! А мы вот помним, что послезавтра нашему комбригу исполняется тридцать пять лет. Круглая дата. Офицеры штаба и управления решили ее отметить.

Лева посмотрел на обложку дела, еле прочитал фиолетовые выцветшие цифры – сорок шестой год. Следователь съежился, щеки у него обвисли, он вдруг сразу постарел.

— Голова так забита, что я, действительно, и не вспомнил бы, — смутился Асланов. — Тридцать пять… Это, вроде, еще немного?

– Мне эта картина преступления каждую ночь снилась. Вот так, дружок, не хватало доказательств. Убийца остался на свободе, шляпу при встрече со мной снимал, он в эдакой широкополой шляпе ходил.

Заглянул Смирнов:

Лева не выдержал, спросил, где преступник сейчас.

— Товарищ генерал, «хозяин» на проводе…

– Зарезали его свои же, – ответил следователь. – А я по их делу самоотвод взял. Мне строгача влепили. Я к тому рассказал, дружок, чтобы ты картинами преступлений не увлекался. Суд не выставочный зал, понятно, дружок?

Асланов поднял трубку.

А Нина шептала: «Левушка, я прошу вас, Левушка». В голове все путается, рядом эта девочка шагает, Аня. И от нее духами резкими пахнет. Нина пахнет водой и чуть-чуть лаком для волос.

— Алло? Да, да, это я, здравствуйте. Карту? Сейчас. — Асланов пододвинул к себе планшет, развернул. — Так. Нашел. Смотрю… Да, понятно. Через час? Есть. Буду.

– Я сдаюсь! – Аня дернула Леву за рукав, остановила. – Слышишь, сдаюсь, писатель! – она кричала, почти плакала.

Положив трубку, генерал сказал Филатову:

Он нахмурился, не понимая происходящего, какой-то прохожий остановился, молодая женщина покатила детскую коляску быстрее и сказала:

— Михаил Александрович, звонил Черепанов. Ставит новую задачу. Вот смотри. Берегом моря от Либавы идет железная дорога. Немцам она вот как нужна. Ну, а нам приказано ее перерезать. В десять я должен быть у Черепанова, будем обсуждать план операции. Поручаю проследить, чтобы батальоны были готовы.

– Вот так они нас доводят, молоко пропадает.

— Это само собой. А как же насчет двадцать второго?

Лева подхватил Аню под руку, повел на другую сторону.

— Вы ничего там не затевайте.

— Мы скромно, по-фронтовому…

– В чем дело? Почему истерика? Кому ты сдаешься? – сердито спрашивал он.

— Но сначала выполним задачу, а уж там посмотрим…

– Не кричи на меня! – Аня разрыдалась. Горе ее было искренним, девушка даже забыла про тушь на ресницах. Размазывая ее по лицу скомканным платочком, Аня объяснила Леве, что решила его перемолчать, теперь сдается. Они ходят по городу уже час, она проголодалась и устала, он на нее не обращает ни малейшего внимания. Худенькая и жалкая, даже клеши поникли мятыми фалдами, Аня продолжала всхлипывать, поглядывала на Леву нерешительно, то ли ей плакать дальше, то ли прекращать.

2

– Прекрати истерику, или я сейчас уйду, – сказал Лева, подтолкнул девушку в подворотню. – Приведи себя в порядок.

В конце концов, разговаривать с ней моя работа, уговаривал себя Лева. Надо разобраться, какое она место занимает в компании. Что собой представляет Наташа? Насчет ее квартиры ответ в управлении дадут завтра. Лева дал задание проверить обеих девиц и, конечно, Сан Саныча по всем картотекам, учетам, задержаниям в отделениях милиции.

Выйти на железную дорогу, перерезать артерию, по которой шло снабжение двух немецких армий, — такова была задача. Немцы предвидели такой замысел, поэтому для прикрытия железной дороги подтянули артиллерийские и минометные части. Ясно было, что за дорогу они станут драться насмерть.

Из подворотни появилась Аня: носик воинственно поднялся, ресницы свежо поблескивают. Она несколько пренебрежительно взглянула на Леву и сообщила, что собирается зайти в «кабак».

Генерал Асланов со своими помощниками тщательно продумал план действий. Он решил бросить в бой второй танковый батальон — и батальон мотопехоты на центральном участке, чтобы привлечь туда все внимание противника, одновременно своими действиями создавая у него впечатление, что эти подразделения не могут преодолеть сопротивление и продвинуться вперед. Той порой Филатов и Макарочкин должны повести в наступление с флангов возглавляемые ими группы танков и мотопехоты.

– В ресторан я с тобой не пойду, ты не умеешь себя вести, – ответил Лева. – Хочешь есть – рядом кафе.

На завершающей стадии боя бригада одновременным ударом с трех направлений должна овладеть железнодорожной станцией.

Девушка не ответила ни словом, ни взглядом, резко повернувшись, пошла прочь. Лева облегченно вздохнул и направился домой. Сейчас он примет душ, уляжется на тахту и спокойненько все обдумает. Если девочка его разыскала из чисто амурных соображений, то все прекрасно, если ее послали к нему, то в среду, на ипподроме, она станет ниже травы. Возможно, ей поручили его привести в определенный ресторан или вновь к Наташе. Лева сумеет подогревать интерес компании к своей особе, пусть они ищут подходы, он может подождать. Ему суд не грозит, у него нервы в порядке. Возможно, он в среду даже не зайдет на трибуны, а ведь им надо вытерпеть сегодняшний вечер, весь завтрашний день и среду. Вот он позднее и решит, встретиться им в среду или нет. Мы станем решать, вы – ждать.

Мощная артиллерийская подготовка, начавшаяся еще |до рассвета, значительно облегчила продвижение наших частей.

Бригада Асланова рванулась вперед.

Глава восьмая

Штабной бронетранспортер командира бригады шел позади второго батальона.

Парамонов давно переквалифицировался в радиста и успешно поддерживал связь между частями бригады. Батальон Гасанзаде продвигался медленно, не только по замыслу, но потому, что противник вел беспрерывный: огонь; танки и мотострелки маневрировали, выбирали удобный момент для рывков вперед, вели огонь с места, подавляя вражеские огневые точки и не ослабляя непрерывного давления на вражескую оборону, и вскоре весь огонь немцев сосредоточился на них.

Нина медленно подходила к ипподрому, миновав проходную, постояла у угла. Она ждала Леву, хотела увидеть его пораньше, побыть вместе несколько минут, ведь затем рысью побежит вокруг ипподрома новый день. Смерть Логинова сейчас казалась давно прошедшим, Нина стеснялась себе признаться в этом. Убили ее учителя, друга отца, прекрасного тихого человека, она же вспоминает о нем лишь на мгновения, тут же думает о молодом инспекторе. Он придет на конюшню, начнет неумело помогать конюхам, бродить, молчаливый, между денниками, удивленно поднимая брови, разглядывать лошадей и украдкой смотреть на нее, Нину. Она чувствовала на себе мужские взгляды с момента, как осознала себя женщиной. Мужчина либо маскирует свой интерес, прикидывается безразличным или насмешливым, либо смотрит восторженно. Главное же, все они торопятся, спешат объяснить, какие они необыкновенные, какие нестандартные, возвышенные или циничные, никогда не влюблявшиеся или прошедшие огни, воды и медные трубы, причем им безразлично, какими быть, лишь бы выделиться, лишь бы их не спутали с соседом. И от этого они действительно стираются. Нина забывает их имена, не помнит, кто из них любит безумно и впервые, кто устал от поклонения кинозвезд, решил отдохнуть, приволокнуться за наездницей, устроить себе эдакий месяц в деревне. Инспектор смотрел влюбленно, лишь краснел порой, смущенно улыбался, как бы спрашивал взглядом: вы не сердитесь? Не надо, я вот взгляну еще разок и больше не буду. Лева ей понравился сразу, как появился на конюшне, хотя в тот день Нине абсолютно было не до него. Высокий, стройный, изящно одетый, он привлекал не внешностью, был обаятелен своей непосредственностью и искренностью. Узнав, что он за ней следит, Нина словно получила удар и ответила ударом, так она привыкла, считала, в жизни иначе нельзя. Там, в прокуратуре, он мог отыграться сполна. Она бы на его месте… Нина даже зажмурилась, а когда открыла глаза, увидела в конце улицы высокую, быстро приближающуюся фигуру.

— Так, Гасанзаде, отвечай им, — подбадривал комбата Асланов, а той порой непрерывно запрашивал данные о группах Филатова и Макарочкина; где, как продвигаются.

– Нина, – последние метры он пробежал. – Вы ждали меня? Я так рад.

Те продвигались успешно.

Он мог и не говорить. Нина видела это. Но она заметила тревогу, чем-то он был огорчен. На ее вопрос он ответил:

— Дайте Макарочкина! — сказал Асланов, опустив бинокль.

– Дома напортачил. Отцу нагрубил, нехорошо.

Смирнов подал ему микрофон.

Нина взяла его под руку, они шли некоторое время молча.

— Макарочкин? Ну, как у тебя? Намеченного рубежа достиг? Отлично! Теперь жми на полный ход! Парамонов, соедини с Филатовым. Михаил Александрович? Ты уже там, где надо? Ну, с богом, ударь им так, чтобы опомниться не могли. Ну, а мы, Смирнов, пойдем к капитану Гасанзаде. У него трудно.

– Лева, а вы моложе меня, – неожиданно сказала Нина, подняв голову, посмотрела ему в лицо.

Оставив бронетранспортер, Асланов и Смирнов перебежали лощину и поднялись на пригорок, на обратном скате которого стоял танк комбата.

– Знаю, но это пройдет, – он рассеянно улыбнулся, думая уже о чем-то своем, тут же нахмурился своим мыслям, отвел ее в сторонку, к росшему у забора огромному платану.

— Напрасно вы пришли, товарищ генерал, — закричал Гасанзаде, высунувшись из люка, — это место сильно обстреливают.

– Вы только не сердитесь. Вы мне мешаете, Нина, – он торопился, боялся, что Нина обидится и уйдет. – Я думаю все время о вас, мне же следует заниматься делом. Людей нельзя убивать. Мне верят, мне поручили мои товарищи, люди. Нина, – он указал ей на идущую по другой стороне улицы женщину с кошелкой, – эта тетенька, даже не зная о моем существовании, верит мне.

— Волков бояться — в лес не ходить, — засмеялся Асланов.

Нина, отлично понимая свою несправедливость, сказала:

Раздался нарастающий свист снаряда, мерзлую землю рвануло неподалеку от того места, где стоял генерал, и Асланов упал.

– О чем вы, Лева? Оправдываетесь, будто должны и не отдаете. Занимайтесь-ка своим делом.

— Что с вами? — в испуге вскрикнул Смирнов.

– Нехорошо, – Лева покраснел. – Но я не обиделся, – он кивнул и ушел.

— А ничего, Валя. Качнуло взрывной волной, — Асланов поднялся, отряхнув с полушубка снег и землю.

Лева работал на конюшне весь день рядом с Рогозиным и Николаем. Он уже научился держать лошадь спокойно, когда ее запрягают, прогуливать после тренировки, ему даже доверяли мыть двухлеток. Работать – одно, думать, видеть, чувствовать – другое. Он видел, что Николай нервничает, следит, старается все время держать его в поле зрения. Пиджак Гурова висел между замшевой курткой Николая и потрепанным пиджаком Рогозина. Есть тысяча предлогов, чтобы войти в комнату и опустить руку в карман собственной куртки, а заодно проверить и чужие карманы. Как все просто. Когда Лева держит лошадь, между ними и комнатой отдыха больше пятидесяти метров. Даже если он все бросит и побежит, Николай успеет обшарить карманы его пиджака, взять в своей куртке папиросы и выйти из комнаты. Как все просто. Два часа, три, четыре, пять часов Николай не может сделать такой простой вещи. Пиджак притягивает, как мощный магнит. Лева чувствует страдания Николая, к сожалению, помочь не может. Сегодня инспектор уголовного розыска оставил удостоверение в пиджаке, не переложил, как обычно, в брюки. Уже два дня Николай обыскивал его пиджак, сегодня Лева «забыл» удостоверение. Вчера Лева мог убежать на круг, у Николая было время обыскать не только пиджак, всю вселенную. Но вчера в пиджаке не было удостоверения.

Подошел бронетранспортер.

Пять часов два человека страдают, мучаются одной навязчивой идеей. Лева не выпускает из поля зрения коридор и дверь в комнату, стоит Николаю приблизиться к ней, Лева находит предлог, идет следом. Когда Лева держит лошадь, Рогозин распрягает или запрягает, Николай свободен. Но Лева обязательно становится так, чтобы видеть коридор насквозь. Николай возится у денника, смотрит на четкий силуэт писателя и проклинает его.

— Что там? — спросил генерал.

Приезжала, меняла лошадей и уезжала Нина с помощниками, сосредоточенно занимался своими делами Рогозин. Долговязый парень из милиции нравился старому конюху. Надо же, ведь сопливый совсем, однако обстоятельный, думает, не принимает с места, есть в парне уверенность. Не понимает конюх его скачки, мастера же в любом и незнакомом заезде видно, у мастера повадки особые, класс всегда чувствуется. Лева нервничал, Николай топтался вокруг да около, приманку взять боялся. Помогать ему Лева не имел права. Если конюх хоть на секунду заподозрит, что инспектор «подставился», весь Левин план полетит к черту. День кончается, сейчас Нина с помощниками вернется, лошадей обработают, и все. Завтра все сначала.

Принимая от приехавшего наездника последнюю лошадь, Лева чувствовал на себе взгляд Николая, который, стоя у второго денника, возился со сбруей. От комнаты Николая отделяло шагов пятьдесят. Лева поставил лошадь у ворот конюшни, упрямо встал лицом к Николаю. Либо так, либо никак, помощи от меня ты не дождешься. Хотя? Лева дернул повод, лошадь пошла боком, он, пытаясь ее удержать, с силой потянул в обратную сторону, рысак резко принял назад, Рогозин успел его выпрячь, жеребенок, взбешенный грубостью человека, взбрыкнул, рванулся уже вплотную, и Лева полетел в пыль.

— Филатов вас просит.

Генерал сел в машину.

– Ну, ну, балуй, – Рогозин положил ладонь жеребенку на круп, погладил, повернулся к Леве. – Вставай, чего разлегся?

— Слушаю вас, Михаил Александрович. Невозможно двигаться? Ни в коем случае не останавливайтесь! Не сбавляйте темп! Сейчас Макарочкин пошел, и я с Гасанзаде начинаю, тебе легче будет, понял? Жми!

– Нога, – Лева медленно поднимался, на ногу не ступал. – Подвернул, кажется.

3

– Нога не голова, – философски ответил Рогозин. – Вот и думай башкой своей, жеребенок ведь не трактор.

Жеребенок стоял рядом с Рогозиным, сердито косился на Леву. Инспектор посмотрел на жеребенка с симпатией и, сдержанно охая, заковылял к комнате, где висел его пиджак. Николая он встретил по дороге, хотел хлопнуть конюха по плечу и спросить: «Ну как, друг? Решился наконец? Не зря же я здесь в пыли валяюсь, комедию выламываю?» К сожалению, в жизни порой говоришь не то, что хочется. Поравнявшись с Николаем, Лева охнул, взял конюха за плечо.

Второй танковый и мотострелковый батальоны, с которыми шел сам комбриг, казалось, совершенно остановленные, внезапно совершили бросок вперед и обрушили на противника такой удар, что части, оборонявшие железнодорожную линию, в панике отошли. Танки, неся на броне десант, били и с коротких остановок, и с ходу; мотострелки не отставали от них ни на шаг. Казалось, еще один рывок, и бригада остановится только на берегу моря.

– Простите, Коля, – и, опираясь на его рыхлую влажную руку, допрыгал до комнаты отдыха.

Бронетранспортер командира бригады шел следом за танками. Водитель все время ставил его под защиту тридцатьчетверок, или вел машину менее простреливаемыми местами, искусно маневрировал, и уже не раз благодаря этому уводил машину из-под мин и снарядов — Асланов знал, что этому человеку не надо указывать, как ехать, где остановиться, где тормозить, а где рывком податься вперед — благодаря этому он мог полностью отдаться наблюдению за полем боя.

Боясь выдать себя взглядом, Лев в лицо Николая не смотрел, устроившись на стуле, стал разуваться. Конюх суетился, принес ведро холодной воды. Лева опустил в нее якобы растянутую ногу.