— Все это мифы и легенды, — заключила Валерия Ильинична. — Но многие тела так и не подняли, теперь их могила на дне… Незадолго до освобождения Плиевска в окрестностях озера, если не ошибаюсь, на дальней его стороне, шел ожесточенный бой. Партизаны собрали в кулак свои силы, решили досрочно выбить оккупантов из города, но об их планах стало известно немецким властям. Прибыла карательная рота, собрали в ружье всех полицейских и ударили по выявленным целям. Двое суток шло сражение… и никто не победил. Много людей погибло. Партизаны отступили в лес, остатки карательного отряда вернулись в город. В том бою погибли практически все полицаи — некому оказалось зверствовать и грабить… Еще говорили, будто незадолго до своего бегства нацисты затопили в озере весь свой архив — номера частей вермахта, списки полиции, СД, гестапо, отчетность концентрационного лагеря в Вершках, что в пяти верстах от Плиевска. Якобы подпольщики вывели из строя грузовой автотранспорт, а время поджимало. Вывезли на лодках и сбросили в озеро в водонепроницаемых опломбированных ящиках. Могли сжечь, но выбрали именно этот способ. Возможно, такое было, а может, и не было — документальных подтверждений этому факту нет. Те, кто утверждал, что это правда, давно умерли. НКВД здесь точно не работал — то есть слухи проигнорировали.

Я вернулся в Фивы с сердечной болью, которая не оставляет меня и по сей день. Меня уволили со службы, как многих других, преданных фараону, после чего я вернулся в свою деревню оплакивать Эхнатона. Сначала мне сообщили, что царя держат в его дворце как в тюрьме, а потом — что он заболел и умер. Я был уверен, что они убили его.

Женщина сделала паузу, перевела дыхание.

Почему прекрасный сон закончился так быстро? Почему Бог отступился от него? Какой прок жить, если Эхнатон оставил нас?



— Не знаю, чем еще вас заинтересовать, Павел Викторович. Послевоенная история… ничего, в сущности, яркого. Восстановление предприятий, жилого сектора. Последствия войны ликвидировали довольно быстро — чтобы не служили, так сказать, зримым напоминанием. В Европе еще гремела война, а здесь уже начиналась мирная жизнь. Органы выявляли пособников оккупантов, долго не разбирались, отправляли в Сибирь. Была какая-то темная история с арестом бывшего командира партизанского отряда Курбанова. Овеянный славой, у всех на устах, пример для подражания, Герой Советского Союза — и вдруг попал под следствие. Обвиняли его чуть не в предательстве. Дело засекретили, Курбанов бесследно пропал, его имя отовсюду вымарали. Видимо, была причина, органам виднее — ведь невиновных у нас не сажают. В 1949-м арестовали всех врачей районной больницы, увезли в Смоленск. Вернулись через месяц только двое — заместитель главного врача Худяков и хирург Соколовский — оба вялые, безжизненные. Года не прошло, как оба тихо скончались. Остальные просто пропали. Еще один, не помню его фамилию, вернулся в 1953-м, когда была большая амнистия, но долго здесь не прожил, уехал в другую область. Тогда же прошла чистка в райкомах и райисполкомах. Сняли секретарей Шульца, Латышевского, Каневича, объявили их врагами народа. Помните, была кампания по делу космополитов? Она практически совпала с «делом врачей» — пришли молодые кадры, амбициозные, но неопытные, много тогда наворотили… Это не я выдумала, — быстро добавила собеседница, — об этом писали в газетах — о перегибах, злоупотреблениях, последствиях культа личности… В 1962 году городскую партийную организацию возглавил товарищ Чебышев, и потрясений больше не было: жизнь наладилась, предприятия района всегда выполняют план, несмотря на сопутствующие трудности… Да, было еще одно событие, — вспомнила женщина. — В 1965 или 1966 году, точно не помню, на Лебяжьем озере пропали три туриста…

Махо дал волю скорби и надолго умолк. Я тоже молчал, уважая его чувства, но потом все же спросил:

— А подробнее? — оживился Болдин.

— Как бы вы описали Эхнатона двумя словами? — Казалось, мой вопрос его удивил.

— А за подробностями — к компетентным органам. И даже не к вашим, а берите выше. История покрыта мраком — без всякого драматического преувеличения. Днем ранее в Смоленске было ограблено отделение Госбанка. Эти два события органы почему-то связали вместе. Пропали двое мужчин и одна женщина. На вид туристы, с палаткой, с надувной лодкой, по крайней мере, со стороны это казалось разобранной палаткой и спущенной лодкой. Приехали на попутке, отправились к озеру, забрались в глухое прибрежное местечко. На следующий день по их следу пришли из органов — с собаками, с автоматчиками, представляете? Оцепили берег, прочесали, а в лагере, который разбили эти трое, — никого. Пустая палатка, теплое еще кострище, остатки еды. И подозрительные пятна на камнях, похожие на кровь… Людей нет, лодка тоже пропала — если и была. Это на западной оконечности происходило, где сейчас санаторий строят. Все окрестные леса облазили, людей опрашивали. Вообще ничего. Как в воду канули. Водолазов привезли, те ныряли, но ничего не обнаружили, кроме старых человеческих костей, вросших в ил. Даже не знаю, чем это дело закончилось. Не моя компетенция, увы, — Валерия Ильинична с сожалением развела руками.

— Он был сама мягкость и доброта. Это следует из того, что я рассказал. Добавить мне нечего.

— А Нефертити?

— А при чем здесь ограбление банка?

— Она была сочетанием красоты и ума.

— А это вы у товарища Ваншенина спросите, — парировала женщина. — Мы уже тогда с Егором Тарасовичем соседствовали, вот он по секрету мне и рассказал.

После небольшой паузы я подсказал:

«Странно, а мне не рассказал, — подумал Павел, — не по секрету, никак».

— О ней многое болтали…

— То есть вы ничего не знаете?

— Скажу как бывший начальник полиции: ни в каких грехах она замечена не была. Правда, на нее бросали похотливые взгляды Хоремхеб, Нахт и Мей. Но могу заверить, что она никого не поощряла. Эти люди должны были знать свое место.

— Знаю только, что была большая буря, — Валерия Ильинична улыбнулась. — В стакане воды. Поспрашивайте Егора Тарасовича, он должен помнить ту историю.

— Как по-вашему, почему она его оставила?

— Непременно, Валерия Ильинична, — Павел посмотрел на часы. — Простите великодушно, я отнял у вас уйму времени…

Он огорченно развел руками.

Он ждал на ступенях Дома культуры, уныло поглядывая на часы. Рабочий день давно закончился, погода еще не испортилась. Вокруг было людно. Сквер, оборудованный типовым фонтаном, наполняли люди, сидели на лавочках, праздно гуляли по дорожкам. Вилась очередь к павильону, где продавали навынос уйгурские манты. На входе в кассу висела грустная табличка: «Все билеты проданы». Вроде рабочий день, и завтра всего лишь пятница, но в этом городе было так мало развлечений…

— Это тайна, которую я так и не смог постичь.

Счастливые обладатели билетов поднимались по ступеням, пропадали в недрах заведения. Оживился молодой паренек, стоявший рядом. До этого он тоскливо переминался с ноги на ногу и вздыхал. Бросился навстречу худенькой девчонке, явно старшекласснице, схватил ее за руку: «Наконец-то пришла!» Парочка весело устремилась наверх — в зрительный зал.

— Мне кажется, что вы потеряли веру в бога своего царя.

«Правильно, пацан, держи ее крепче и никому не отдавай», — подумал Павел.

— Я потерял веру во всех богов вообще.

Он украдкой покосился на часы: без пяти минут семь. Скоро закроются двери и начнется киножурнал — о буднях и достижениях трудящихся великой страны под чутким руководством партии.

Нахт

Местный ДК был весьма неплох — помпезный классический фасад, купол-полусфера, два кинозала — один побольше, другой поменьше. Сегодня работали оба, и время сеансов совпадало. Слева пестрела афиша: «Опасные гастроли» — о тяжелой работе большевиков в преддверии революции, выдающих себя за артистов театра-кабаре. Справа — Родион Нахапетов, Анастасия Вертинская — мелодрама «Влюбленные». Обе киноленты совсем новые. Старье здесь, к чести ответственных лиц, не крутили.

До начала киножурнала оставалось две минуты. Значит, не судьба, ну что ж, повезет кому-нибудь другому. Павел начал осматриваться: кого бы осчастливить? Целых два билета и никакой спекуляции — даром готов отдать!

Нахт принадлежал к старинному знатному роду. Ему было немного за сорок; рост у него был средний, а кожа светлая, с розоватым оттенком. Он поразительно владел собой намного лучше, чем те, с кем я уже встречался. При Эхнатоне он был хранителем царской казны, в новую эру не занял никакого поста, но время от времени его вызывали в Фивы для консультаций. Я встретился с Нахтом на его родине, в номе Декма, расположенном в Средней Дельте. Он приветствовал меня, напомнив о старом родстве наших семей, а потом приступил к рассказу. Я пропускаю то, что уже знал.

— Молодой человек, у вас лишнего билетика не будет? — вкрадчиво прозвучало сзади.



Он резко обернулся. От сердца отлегло, и сразу в животе что-то заурчало, губы растянулись до ушей. Алена Ваншенина лукаво и немного пытливо смотрела ему в глаза. Девушка прекрасно выглядела: брючный костюм подчеркивал точеный девичий стан, волнистые волосы дерзко распались по плечам. Она тяжело дышала — видимо, очень торопилась, боялась, что Павел уйдет. И вовсе не подглядывала со стороны, чтобы посмотреть на его реакцию. От Алены приятно пахло какой-то необычной вечерней свежестью.

— Признаюсь, я человек невезучий. Не сумел воспользоваться выгодами своего положения. Не только потерял все шансы взойти на престол, но и собственными глазами видел крах империи. Я ушел из политики и общественной жизни, но всегда буду жалеть об этом. Часто я спрашиваю себя: «Что собой представлял мой царь Эхнатон?» Или лучше сказать «еретик», как его называют сейчас?

— Прошу прощения, — лучики заходящего солнца весело поигрывали в ее волосах, — я успела?

Я был одним из его друзей детства, как Хоремхеб и Бек. Я мог бы долго говорить о его необычно женственной внешности, его тщедушном теле и странной наружности. Но все это не мешало нам любить его и восхищаться его умом и зрелостью не по годам.

— Конечно, — улыбка на лице Павла расцвела, даже с перебором. — Ты успела, у нас еще целый вагон времени.

Конечно, у Эхнатона были недостатки. Я первым открыл его самый большой изъян — полное отсутствие интереса к государственным делам. Они наводили на него скуку. Он насмешливо наблюдал за тем, как его отец соблюдал распорядок дня, предусмотренный традициями, на которых держался престол: вставал в один и тот же час, принимал ванну, ел, молился, совещался со своими приближенными, а затем посещал храм.

— Мы уже на «ты»? — удивилась Алена. — Не рано ли? Или это неизбежно? — Она засмеялась. — Хорошо, Павел, согласна, не будем бескультурно «выкать». — Она посмотрела на афиши: — Сегодня мы идем… позволь догадаться, на «Опасные гастроли»? Острый сюжет, приключения, да еще Владимир Высоцкий — вы же, мужчины, это так любите?

— Это настоящее рабство, — говорил Эхнатон. Он относился к традициям как испорченный ребенок, который развлекается, ломая дорогие вещи. Но когда речь заходила о жизни, смерти и таинственных силах вселенной, тут он был в своей стихии. Еще больший интерес он стал проявлять к этим вопросам после смерти своего брата Тутмоса. Он безмерно страдал от этой потери и решил объявить беспощадную войну любому страданию. Пылкое воображение помогло ему, но в конце концов привело к катастрофе. Наверно, у всех нас были фантастические видения, но мы знали, что это всего лишь игра воображения. Однако Эхнатон хотел воплотить свои фантазии в действительность в результате его объявили идиотом и сумасшедшим. Но он не был ни тем ни другим, хотя назвать его нормальным тоже было нельзя.

— Любим, — согласился Болдин. — Но сегодня мы идем на «Влюбленных». Как вы относитесь к Родиону Нахапетову, девушка?

— Да быть не может! — ахнула Алена. — Ты серьезно? Вот так сюрприз. Ну что ж, пойдем смотреть историю любви. А «Опасные гастроли», признаюсь по секрету, я уже смотрела, пару месяцев назад, в Смоленске, когда надоело готовиться к экзамену. Стыдно признаться, но я тоже люблю приключенческие фильмы…

Он стал бременем для отца и жрецов Амона с самого раннего возраста. А для нас он был загадкой. Сначала он сомневался в превосходстве Амона над другими богами, потом стал почитателем Атона, а закончил тем, что придумал бога, который был единственной творческой силой во вселенной. Все это было выше нашего понимания. Я не сомневался в его искренности, но был уверен, что он ошибается. Эхнатон никогда не лгал, но голоса бога он не слышал. Это говорила его собственная душа. Если бы о своем видении заявил жрец, это было бы еще туда-сюда, но наследнику египетского трона такое не пристало. Царевич начал рассказывать людям о том, что ему явился бог любви, мира и радости. Во время правления отца Эхнатон был бессилен, но он заранее решил, что при первой возможности упразднит всех традиционных богов и их храмы. Когда он стал царем, мечта наложилась на действительность. Жизненное равновесие было нарушено. И это закончилось трагедией. Заняв трон, он предложил нам принять его новую религию. Я считал, что нам следует отклонить это предложение.

— Возможно, если он останется в одиночестве, то откажется от своей затеи, — говорил я Хоремхебу.

Они сидели на последнем ряду в переполненном зале. Неспешно текло действие, мелькали пейзажи Ташкента, блистала талантом несравненная Анастасия Вертинская. Алена увлеклась, затаила дыхание, приоткрыла ротик. Павел посматривал на нее украдкой. Что-то странное с ним творилась, в желудке образовался вакуум. Уже не вспоминалась оставшаяся в прошлом Москва, столичные соблазны, представительницы прекрасного пола, регулярно раскрашивающие жизнь… Что случилось? Хотелось приобнять эту девчонку или хотя бы взять за руку, но он боялся. Лишь коснулся ее пальцев — уже ближе к финалу, когда зал испускал томные вздохи, и Алена в том числе. Просто дотронулся — случайно, а как же еще? Она не отдернула в ужасе руку, но как-то онемела, задумалась. Он взял ее кисть — худенькую, теплую. Алена обеспокоенно покосилась, видимо, хотела спросить, что он делает? Разве за этим люди ходят в кино? Вырываться не стала, но сидела напряженная.

— Боюсь, тогда он найдет других людей, у которых не будет ни знаний, ни опыта, ни моральных принципов, и они доведут страну до краха.

Когда закончился фильм и зрители стали подниматься, она еще сидела, не хотела вставать. Однако пришлось. Павел держал ее за руку, прокладывал дорогу к выходу — словно ледокол в ледяных торосах.

— Но разве то же самое не сможет случиться при нас?

На улице уже стемнело, похолодало. Чувствовалось приближение осени.

Хоремхеб саркастически улыбнулся.

«А ведь она скоро уедет, — встрепенулась мысль, — неделя — и поминай как звали. А ты останешься в этом местечке, потому что в Москву и даже в Смоленск тебе дорога заказана».

— Он слишком слаб, чтобы не считаться с нашим мнением. — Потом он пожал плечами и пробормотал: — У него нет ничего, кроме слов, а у нас есть сила.

Зрители расходились, обсуждая фильм. Кому-то понравилось, кто-то еле высидел. Домой не хотелось — в общаге холодно, неуютно, да и обитатели весьма специфические. Алена тоже не рвалась под крыло папочки. Опустила голову, шла рядом, он чувствовал ее плечо. Сквер еще не вымер, попадались отдыхающие. С примыкающей аллеи вывернула компания, пахнуло сивушными маслами.

Так я и присягнул его богу. Эхнатон назначил меня хранителем царской казны, и мои страхи улеглись. Я каждый день встречался с ним и в Фивах, и в Ахетатоне для обсуждения дел, связанных с управлением страной, финансами, безопасностью и снабжением водой. Пока мы разговаривали с царицей, он молчал. Политические таланты Нефертити превосходили всякое воображение; страной правила именно она. Что же касается царя, то он занимался только своим богом, своими проповедями и давал лишь те указания которые касались его религии. Кода Эхнатон решил запретить традиционные культы, я предупредил его о последствиях.

— А что, нормальная девчонка, — ляпнул вдруг великовозрастный, но какой-то мелкий шкет. — Может, познакомимся? А кавалер подождет, он еще успеет.

Молодые люди некультурно заржали. Павел вздохнул, привычно сжал кулак и повернулся. Вечер по-прежнему был томным, но уже что-то намечалось.

— Твоя вера все еще слаба, Нахт, — с укоризной ответил он.

— Э, нет, — испугалась Алена, хватая его за рукав. — Драться ты умеешь, это мы уже видели. Истребишь всю шпану в городе, и мой папа останется без работы. Молодые люди, нам очень жаль, но знакомство отменяется. Мой муж — мастер спорта по боксу и работает в милиции. Хотите проверить? Лучше уходите, пока не подъехала опергруппа и вас не замели. Пойдем, дорогой.

Она потянула Павла за рукав. Никто не препятствовал, хулиганы приглушенно зашептались. Павел обернулся через двадцать шагов. На слиянии дорожек никого не было, вражеские силы отступили в лесопосадку, да и черт с ними, драться совершенно не хотелось.

Мы вместе вышли на террасу и предстали перед толпой, которая собралась внизу. Эхнатон умел влиять на души своих подданных. Он объявил о своем решении с пугающей решимостью. Оно было встречено криками одобрения. Я почувствовал себя пигмеем; казалось, это тщедушное создание, стоявшее рядом со мной, обладало таинственной силой, которой раньше у него не было. Несмотря на весь свой ум, Нефертити подчинялась мужу и слушала его проповеди с таким восторгом, словно они были ее собственными. Ее позиция удивляла меня. «Эта женщина либо его духовный спутник, — думал я, — либо самое коварное создание, которое когда-либо видел мир». Думаю, уверенность Эхнатона в себе объяснялась тем, что ему с самого начала никто не смел возражать, кроме меня. Хоремхеб не говорил ни слова против, пока кризис не достиг своего пика. А что касается Эйе, то он притворялся благочестивым и преданным новому богу. Если бы я хотел кого-то обвинить в обмане и злом умысле, то первым назвал бы его имя. Эйе придумал план захвата трона Египта. Будучи учителем наследника престола, он хорошо знал слабости Эхнатона. Именно Эйе подтолкнул царевича к Атону и подкинул ему идею Единственного Бога. Брак Эхнатона и Нефертити тоже был частью его плана, хотя Эйе догадывался, что царевич — импотент. Так он стал тестем и советником царя; весь Египет называл его не иначе как Мудрецом. Именно он подал Эхнатону мысль запретить традиционных богов и конфисковать их храмы; это должно было посеять семена раздора между царем и жрецами. Он надеялся, что в результате этой борьбы Эхнатон либо отречется от престола, либо будет убит. Эйе хорошо знал свои козыри, которые позволяли ему претендовать на трон. Он был тестем царя и мудрецом Египта. Но он стар — следовательно, его правление будет недолгим. Он не представит угрозы для тех, кто сам мечтает о троне. Возможно, он даже собирался жениться на собственной дочери, чтобы закрепить престолонаследие и позволить ей оставаться египетской царицей. Ты должен понять, что это мнение основано не только на на впечатлениях. Мои люди, заслуживающие доверия, предоставили мне неоспоримые доказательства. Но его план провалился. Эйе не учел две вещи. Во-первых, верность народа своему фараону. А во-вторых, то, что в критический момент жрецы сделают царем Тутанхамона. Но я уверен, что Эйе еще не отказался от своей старой мечты.

— Сильный ход, Алена, — похвалил Павел. — Но где ты этого набралась — «опергруппа», «замели»? Ах, прости, ты же любишь приключенческие фильмы, значит, ценишь и детективы… Кстати, а кто у нас папа? — не спросить было как-то неестественно.

— Странно, — пожала плечами Алена, — ты консультируешь правоохранительные органы, но не знаешь моего отца. Это… хотя ладно, не будем о грустном, ты же не знаешь моей фамилии… Это неважно, не имеет значения, пойдем, становится прохладно. Ты же не бросишь даму на растерзание местным хищникам? А идти, между прочим, далеко.

Поделиться этими мыслями мне было не с кем, но я продолжал давать советы царю.

— Я на машине, — скромно сообщил Болдин. — Именно к ней мы и направляемся.

— Мой государь, — сказал я, — несомненно, истинным является только ваш Бог. Но вы должны позволить людям поклоняться их собственным богам. Постройте храм Единственного Создателя в каждом номе, и Он сам одержит окончательную победу. Пожалуйста, избавьте страну от лишних волнений.

— Та самая? — развеселилась Алена. — Какая прелесть, нам не придется идти на холодном ветру.

Но было легче сдвинуть с места пирамиду, чем упершегося Эхнатона.

— Твоя вера еще слаба, Нахт, — только и сказал он.

А он бы, честно говоря, прошел. И неважно, через что — через тайфун или песчаную бурю. «Газик» дожидался их на стоянке за пределами сквера. В машине было тепло и уютно. Меньше всего хотелось двигаться с места. Он снова коснулся ее руки. Словно оголенный провод упал в ладонь! Искра сверкнула — видимо, та самая, из которой разгорается пламя. Алена вздрогнула, повернулась к нему — они чуть не стукнулись лбами. Он искал ее губы — Алена не возражала — задрожала, обняла его за шею. Они припали друг к другу — дрожащие, наэлектризованные, долго не могли оторваться. Потом она вдруг резко вырвалась, откинула голову на спинку сиденья. Павел отыскал ее руку, нежно погладил. Момент был опасным — в такие минуты мятущимся натурам ничто не мешает сбежать. Но Алена сидела не шевелясь, что происходило в эту минуту в ее голове, оставалось тайной.

— Паша, поехали, уже поздно, отец будет волноваться… — прошептала она наконец.

— Любовь и мир не лишают человека права защищать собственную веру, — не отступал я.

Дорогой Алена не произнесла ни слова. Он тоже не приставал с разговорами. Девушке надо подумать, прислушаться к своим ощущениям.

— Даже самые порочные люди подчинятся власти любви, ибо любовь сильнее меча.

Когда тучи сгустились, я тайно встретился с верховным жрецом Амона и командующим армией Меем.

На Жемчужной улице все было спокойно, как в Багдаде, ветерок шевелил шапки акаций. Павел поставил машину у знакомого забора, выключил двигатель. Скрипнула дверца — Алена выскользнула на улицу. Он вышел следом, обогнул капот. Девушка рылась в сумочке, искала ключ. Он снова заключил ее в объятия, поцеловал, не встречая сопротивления. Сумочка повисла в безвольно опущенной руке, ключ так и остался не найденным. Свободная рука обвила шею Павла. Он крепко обнял ее, прижал к себе…

— Мы должны действовать, пока не потеряли остатков чести. — Они посмотрели на меня с любопытством, и я продолжил: — Пусть жрецы перестанут сеять раздор. Тогда Мей сможет повести войска на защиту империи.

Как же некстати заскрипела калитка! В проеме показался силуэт. Зажегся фонарь, яркий свет выхватил из темноты слившуюся в поцелуе парочку. Алена ойкнула, отстранилась. Болдин продолжал сжимать ее трепещущее тельце. Несколько мгновений тянулось тягостное молчание.

— Без приказа фараона? — спросил Мей.

— Папа… — с усилием выдавила Алена.

— Да, — спокойно ответил я.

Спина покрылась инеем. Ей-богу, лучше бы все городские хулиганы выстроились в каре! Павел потерял чувство реальности, забыл, где находится. В руке майора Ваншенина дрогнул фонарь. Он, похоже, не верил своим глазам, подошел ближе, чтобы убедиться. Электрический свет резанул глаза. Павел неохотно отпустил девушку. Поздно оправдываться: что было, то было.

Но самым крепким из нас троих оказался верховный жрец. Он спросил:

— Папа, это Павел… — отчаянно волнуясь, произнесла Алена. — Мы недавно познакомились…

— А что потом?

— Это и есть твоя новая подружка, с которой ты пошла в кино? — глухо спросил майор.

— Когда Мей одержит победу, царь будет вынужден объявить свободу вероисповедания.

— Ну да, это она… Нет, я не это хотела сказать…

— Возражаю, — сказал верховный жрец. — Это плохой план. Если Мей прикажет войскам выступить в поход без повеления фараона, командиры отрядов могут поднять против него бунт. — Потом жрец нахмурился; его лицо побагровело. — Нахт, ты предан не нам, а своему царю. Должно быть, ты узнал о наших успехах в номах и решил помешать им своим безумным предложением.

— Что прикажете, товарищ майор? — обреченно вымолвил Болдин. — Утром объяснительную на стол? Или можно сразу собираться в Москву?

Разгневанный этим обвинением, я ушел. Теперь я не сомневался, что в этом деле каждый преследовал свою цель. Египет оказался в руках мерзавцев. Они все виновны в крахе страны — и сторонники царя, и его враги. Наверно, Эхнатон был последним, кого следовало осуждать. Они использовали его для собственной выгоды. Когда царь стал бесполезен, они решили сместить его и захватить трон. По натуре он был доверчив, а потому верил их лжи. Но потом в нем проявилась сила, которой никто не ожидал, и на время смела их, пока не разбилась о скалу реальности. Тогда каждый бросился к спасательному плоту, оставив свою боговдохновенную жертву тонуть в одиночку и гадать, почему от нее отступился ее бог. Они сбросили маски и обнажили свои подлинные лица; при этом самыми уродливыми оказались лица Нефертити и ее отца Эйе. Каждый из них выбрал свой путь, но никто не получил по заслугам. За исключением бедного еретика и, может быть, Нефертити, фальшивого покаяния которой не приняли жрецы. Что же касается Египта, то раны, нанесенные ему нашими грубыми ошибками, кровоточат до сих пор.

— Подождите, — заволновалась Алена. — Так вы знакомы?



— Ну ты и наглец, Болдин… — утробно пророкотал майор. И вдруг взревел: — А ну, отойди от моей дочери! И чтобы на пушечный выстрел к ней не приближался! Алена, ты в своем уме? Где ты его подцепила? Из всех парней на свете ты выбрала именно этого развратного прелюбодея, которого выперли из Москвы за неразборчивые аморальные связи! Понравилось? Соблазнил тебя? На машине прокатил? На нем же клейма негде ставить! Мерзкий ловелас, сердцеед, Дон Жуан, Казанова хренов, кто там еще!

Бывший царский казначей долго молчал, а потом печально пробормотал:

«Квазимодо», — тоскливо подумал Болдин. Это была прекрасная, просто пронзительная речь!

— Это история невинности, обмана и бесконечного горя.

— Егор Тарасович, вы несколько преувеличиваете…

— Вон отсюда! — вскипел Ваншенин. — Завтра мы с тобой поговорим! Дочь, немедленно в дом! — Он схватил Алену за руку, потащил на участок. Хлопнула калитка, лязгнула, словно затвор автомата, щеколда. Какое-то время майор еще возмущался, но уже за забором. Алена робко пыталась оправдываться. Постепенно голоса становились тише.

Бенто

В расстроенных чувствах старлей побрел к машине. Вечер закончился совсем не так, как ему представлялось. И знакомство с хорошей девушкой, по-видимому, подошло к концу. По большому счету, Ваншенин прав, тут и возразить нечего, — не пара он ей…

Рука тряслась, ключ никак не попадал в замок зажигания. Павел оставил неудачные попытки, откинулся на спинку сиденья, стал успокаиваться…

Бенто был личным врачом Эхнатона. Когда я встретился с ним, он продолжал исполнять обязанности личного врача фараона во дворце Тутанхамона. Этому человеку благородной внешности с явными следами нубийского происхождения было шестьдесят лет. Подходя к его прекрасному дворцу в центре Фив, я ожидал увидеть впавшего в маразм старика с тихим голосом, но он оказался очень бодрым и энергичным. Его одежда говорила о безупречном вкусе. Бенто собрался с мыслями и приступил к рассказу.

Сегодня Эхнатона называют не иначе как «этот еретик». Но что бы о нем ни говорили, при одном звуке его имени моя душа вновь наполняется любовью. Каким человеком он себя сделал! Неужели Эхнатон действительно жил среди нас? Неужели действительно посвятил свою жизнь любви? Если так, то почему он оставил после себя столько злобы и ненависти? Когда я думаю о нем, то вспоминаю, сколько волнений он причинял всем в детстве. Великая царица часто спрашивала меня:

— Бенто, почему Эхнатон такой хрупкий?

Глава седьмая

Я помню, что терялся в поисках ответа. Никакой конкретной болезнью он не страдал, но был слабым и худеньким. В отличие от своего брата Тутмоса, он становился жертвой любой хвори. Не любил физических упражнений и страдал отсутствием аппетита. Часто я молился покровителю врачей Тоту[38] и просил дать мне совет, как быть с Эхнатоном. Но все мои попытки оказывались тщетными. Амулеты Тота на него никакого влияния не оказывали, а травы, освященные самой Исидой[39], не приносили пользы его щуплому телу. Когда задул хамсин[40], Эхнатон заболел и заразил своего брата. Я очень боялся за них обоих. Они лежали в одной комнате. Царица сказала мне:

Утром поднялся разбитый, ныли «старые раны», совершенно не хотелось жить, тем более работать. А ведь вчера держался молодцом, так не хотелось показать свою слабость…

— Посмотри, Бенто, у них желтые лица, а животы как каменные. Никто из них не облегчался уже несколько дней.

Утро началось с дичайшего нагоняя. Пятиминутное «совещание» у майора Ваншенина посвящалось именно ему, старшему лейтенанту Болдину. Остальные сидели в отделе и удивленно прислушивались к крикам начальника.

Я тщательно осмотрел их.

Было ощущение, что прошел через строй солдат со шпицрутенами. Майор орал как резаный — видно, вечером на дочь не наорался. Он был опухшим, сверкали воспаленные глаза. Чтобы это было в первый и последний раз! Если повторится, он за себя не отвечает, лично прикончит виновного из табельного оружия — и плевать, что остаток жизни проведет в специализированной зоне для бывших сотрудников МВД! Какое вероломство! Какое неслыханное нахальство! Обмануть такую чувствительную девушку! Слава богу, что Аленушка все поняла и сделала соответствующие выводы!

— У них жар и вздутие живота. Дайте им питье, очищающее внутренности. Потом добавьте в солодовую закваску немного муки и оставьте смесь на ночь. В течение четырех дней это будет их единственной едой.

— Учти, Болдин, теперь ты у меня под колпаком, — выпустив пар, резюмировал майор, — шаг влево, шаг вправо — и все.

Не прошло и четырех дней, как крепкий Тутмос умер, а его слабенький брат выжил. Эхнатон бродил по дворцу, горевал и искал брата.

— Вообще-то вашу дочь, товарищ майор, шпана подкараулила, — напомнил Павел. — Это так, справедливости ради. И что бы с ней сейчас было, не проезжай я мимо? Она же вам рассказала?

— Ты дал Тутмосу умереть, — сказал он, увидев меня. Потом посмотрел на своего отца и продолжил: — Когда я стану фараоном, то убью смерть.

— Оказал помощь — и дуй своей дорогой! — резко бросил Ваншенин. — Что, не научился помогать людям безвозмездно? Ладно, проваливай, не беси меня. Ты правда подумал, что с твоей репутацией я буду смотреть на эти выкрутасы сквозь пальцы? И Алена не дура, все поняла и признала, что совершила ошибку. Не думай, будто я не помню добра. Не окажи ты ей услугу — уже бы катился за 101-й километр с волчьим билетом…

— Может быть, однажды Тутмос вернется? — спросил он меня в другой раз.

«Мы и находимся за 101-м километром», — уныло подумал Павел.

— Эхнатон, благодари богов, которые не забрали твою душу, ибо мертвые не возвращаются. Все мы умрем в свое время, — ответил я.

— Мне цыганочку сплясать, чтобы ты убрался? — прорычал Ваншенин.

— Почему? — не отставал он.

— Эхнатон, — мягко сказал я, — вспомни песню которую ты пел со своим братом:

— Одну минуту, товарищ майор. Это касается работы. Несколько лет назад на озере пропали три туриста. Их приезд, а также исчезновение связали с ограблением смоленского филиала Госбанка, произошедшим накануне. Вы об этом инциденте не упоминали, хотя он непосредственно связан с Лебяжьим озером. Не знать о нем вы не могли — сами же расследовали.





Любимые уходят от нас,
Оставляя на память одни слова.
Скорбящие, не плачьте понапрасну,
Ибо Осирис глух к мольбам
И просьбам вернуть ушедшего.





— Ты еще обвини меня в этом… — Ваншенин снова начал багроветь, но взял себя в руки. — Я не счетная машинка, которая все запоминает. Что ты хочешь, Болдин? Та история быльем поросла. Ройся сам, если хочешь. Про деньги из банка ничего не знаю, после происшествия прибыли чекисты и забрали дело. И без того работы хватает. Фамилии туристов уже не помню. Ну, пропали — может, пьяные купаться пошли и утонули. Дно Лебяжьего озера — та еще могила. Или «всплыли» где-нибудь в Прибалтике, паспорта поменяли, откуда я знаю? Наших ребят унизили, дело забрали — знать не хочу, чем там все закончилось. Сам выясняй, если еще не передумал… Слушай, Болдин, уйди наконец, — разозлился Ваншенин. — Долго будешь испытывать мое терпение?

Грусть долго была его единственным товарищем; мне казалось, что царевич оплакивал брата сильнее, чем его мать. Однажды во время лечения он сказал:

— К чему наши усилия, если мы все равно умрем? — улыбнулся и продолжил свое дело. Он сказал: — Ты улыбаешься так, словно сам бессмертен.

В одиннадцать утра прошел клич: привезли зарплату, все в кассу! Павел остался в отделе — вряд ли он что-то заработал за четыре дня. Да и зарплата за 101-м километром была символической. Работали за идею — искоренить преступность ради счастья будущих поколений.

Чтобы отвязаться от него, я ответил:

Настроение в отделе после посещения кассы было приподнятым. Чекалин сообщил, что наконец отремонтирует «Запорожец», а то это не машина, а какой-то самодвижущийся пулемет. Максимов прикидывал: кому отдать долги, а кто подождет еще месяц. Капитан Микульчин поведал грустный анекдот: «Чем зарплата отличается от заплаты? Заплата больше дырки, а зарплата — меньше». Кривил физиономию Боря Чайкин, усердно делая вид, будто ничего не должен Болдину.

— Спроси своего наставника Эйе.

— Что с Ваншениным не поделили? — спросил Микульчин. — Он орал на тебя — стены тряслись, мы думали, табельное оружие применит. Ты вроде новый человек, а орал так, будто вы сто лет знакомы.

— Эйе знает не больше твоего, — мрачно ответил он.

— Дела семейные? — подмигнул Максимов.

Зрелость ума этого тщедушного мальчика произвела на меня сильное впечатление. Я внимательно следил за ростом его духа и восхищался. Мало кто знал, что у Эхнатона было одно потрясающее свойство: он умел преодолевать любое препятствие на своем пути. Физическую слабость он компенсировал необычайным упорством. Он почти не спал. Постоянно молился как жрец и читал как мудрец. Без устали задавал вопросы или вел философские диспуты. Я часто гадал, что готовит судьба ребенку, который однажды сядет на трон своих предков. Его отец, царь Аменхотеп III, так переживал, что однажды признался мне:

Слухи уже ползли. Неудивительно — из криков майора определенно что-то вырисовывалось.

— Этот мальчик достоин чего угодно, только не трона.

Однажды я заметил, что он сердито смотрит на отца.

— Наш пострел и здесь поспел, — покачал головой Микульчин. — Ладно, знать ничего не знаем, а то еще объявят соучастниками. Признавайся, Болдин, как провел вчерашний день? Постельный режим — это не твое, верно? Кстати, выглядишь уже лучше. Чем-то расстроен, но в глазах загадочный блеск.

— Ты развит не по годам, — сказал я ему, — но пока не в состоянии понять величие твоего отца.

— Работал, — сообщил Павел. — Ведь кому-то недосуг собирать информацию о городе, в котором он живет. Предлагаю освежить в памяти историю пятилетней давности о пропаже трех туристов на озере. Она связана с ограблением Госбанка в Смоленске. Дело забрал Комитет государственной безопасности. Считаю рабочей версией: дело возвращается бумерангом. Что с пропавшими деньгами? Их нашли?

Он с досадой ответил:

— Я не могу видеть, как он жрет!

— Комитет не делится с нами своими успехами, — проворчал Микульчин. — Нам посоветовали все забыть, и мы охотно это сделали. Кому нужен дополнительный груз на шее?

Ему внушали отвращение люди, испытывавшие плотские желания. Я привык считать, что здоровый дух может жить только в здоровом теле, но Эхнатон доказал, что верно и обратное. Он научил меня тому, что душа может вдохнуть в слабое тело силу, которая находится за гранью его физических возможностей.

— Меня вообще тогда не было, — сказал Чайкин.

— Ты уделяешь такое внимание телу, что складывается впечатление, будто ничего другого у человека нет, — говорил он. — Тело — всего лишь скорлупа, греховная и несовершенная. Оно может упасть и разбиться после единственного укуса насекомого. Но душа бессмертна. — А потом он воскликнул так, словно начисто забыл о моем существовании: — Не знаю, чего именно я хочу, но знаю, что изнываю от желания. О, как мучительна эта долгая ночь!

— Можно подумать, я был, — фыркнул Максимов.

Он молча сидел в темноте, дожидаясь рассвета, а когда тот наступал, сиял от счастья. Так продолжалось до тех пор, пока он не услышал голос Единственного Бога, прозвучавший с первыми лучами солнца. Тогда я понял, что Эхнатон — не нежный весенний ветерок, а зимняя буря. С тех пор Фивы не знали покоя.

Меня вызвали царь с царицей.

— Странная была история, — вспомнил Чекалин. — Мы начали расследование по заявлению одной взволнованной особы, якобы матери пропавшей женщины. Туристов действительно видели. Мужчина постарше, мужчина помоложе и молодая женщина. Разбили лагерь в скалах на берегу, поначалу их видели: один из туристов рыбачил… Потом пропали, но вещи остались. Разрабатывали версию, будто они кого-то ждали. Искали два дня, опрашивали людей — в том числе в городе…

— Бенто, что значит этот голос, который он слышал? — спросила Тийя.

— И все, — хмыкнул Микульчин. — Были люди — и сплыли. Прибыли комитетчики, забрали бразды правления. Егор Тарасович получил тогда знатный плевок в душу. Зато перестали упахиваться сутками напролет.

Я развел руками.

— И это главное, — кивнул Болдин. — Предлагаю отработать эту версию с возвращением призраков. Хотя бы выяснить, нашлись украденные деньги или нет. КГБ любит наводить таинственность, но там тоже работают люди — неужели не пойдут навстречу своим братьям меньшим? Еще одна история, обросшая быльем, — причем былье доброкачественное. Ходил слушок, будто немцы в сорок третьем, перед отступлением, затопили в озере некие секретные документы в запаянных водонепроницаемых ящиках. Вывезти якобы не успевали или не было возможности. Может ли данная история аукнуться в наше время? Завирально, но…

— Государыня, наверно, мудрец Эйе сумеет лучше ответить на ваш вопрос.

— Еще как завирально, — подтвердил Микульчин. — Если и аукнулась, то это точно не наше дело, а догадайся, чье. Что могло быть в этих ящиках? Война давно закончилась, все эти материалы интересны только историкам и архивистам.

— Царица спрашивает тебя как врача, — сурово промолвил фараон.

— Но отработать надо, — настаивал Павел.

— Ваше величество, умственно он абсолютно здоров, — чистосердечно ответил я.

— Значит, он издевается над нами?

— Сейчас все бросим, — поморщился Микульчин. — Слушай, Болдин, ты тут без году неделя, а уже лезешь вперед паровоза. Вот скажи, при чем здесь Таманский и Бобров — людишки так себе, ничем не выделяющиеся из основной массы сограждан? Мужики, работяги — пусть с душком и туманным прошлым. У кого из нас нет душка и туманного прошлого? Ладно, уговорил, поимеем в виду, но в лепешку не разобьемся. Что-то мне подсказывает — это еще не конец, мы еще натерпимся с этим делом.

— Это самый серьезный человек на свете.

— Константин Юрьевич, вы бы поосторожнее с подобными заявлениями, — предупредил Чайкин. — Все худшее имеет привычку сбываться.

— Выходит, объяснения у тебя нет?

— Вы правы, ваше величество.

Сбылось уже через час. Тройное убийство на Заречной улице. Погиб ребенок! Частный дом на краю городской черты, недалеко от автостанции. Сотрудник бухгалтерии с автобазы, некто Науменко, приехал на маршрутном автобусе к своему начальнику — товарищу Герасимову — выяснить, почему тот не явился на работу. Телефон молчит, на работе аврал — конец месяца не за горами. Вошел в калитку, звал, кричал, зашел в дом — потому что дверь была не заперта — и пулей вылетел обратно. Побежал до ближайшего таксофона, набрал трясущимся пальцем 02…

— Значит, по-твоему, он в своем уме? — нахмурившись, спросил царь.

Максимова оставили в отделе — отвечать на звонки и принимать поздравления. Павел вел машину, наклонившись к лобовому стеклу. Мешался ПМ в кобуре под пиджаком, давил на зудящие ребра. Табельное оружие наконец-то выдали — невзирая на угрюмые взгляды майора Ваншенина.

— Да, ваше величество.

Паника в умах царила нешуточная. «Задницей чую, — расстроенно бормотал Микульчин, — это последний гвоздь в крышку нашего гроба».

— Это мог быть голос какого-нибудь злого духа?

Дом располагался на краю Заречной улицы — действительно, за рекой. До озера — километра три. Зато излучина Каинки, поворачивающей на север, — почти под боком. Край города, но район не депрессивный. Асфальт до самого тупика, окрашенные ограды, опрятные дома, плодовые деревья в садах — просто визитная картинка советского провинциального городка.

— Нужно растолковать его слова. Только они содержат ответ на ваш вопрос.

Под деревом, нависшим над дорогой, прохлаждалась патрульная машина. На другой стороне дороги собрались «неравнодушные граждане». У калитки нервно мялся опухший старший лейтенант — местный участковый Молчанов. Еще один тип, в штатском, сравнительно молодой, в нелепых очках, как бедный родственник, топтался в стороне.

Он сердито воскликнул:

— Это товарищ Науменко, — простуженным голосом объяснил участковый. — Тот самый, что обнаружил тела. Осторожнее на крыльце, товарищи, этот гад там все заминировал…

— Ответом будет буря, которая обрушится на нас, когда его дурацкие речи услышат жрецы!

— Знаешь потерпевших? — спросил Микульчин.

Когда Эхнатон женился на Нефертити, все надеялись, что он умерит свой религиозный пыл и увидит окружающий мир в более реальном свете. Но его жена тоже оказалась жрицей. Они вместе шли по пути Единственного и Единосущего. Никакая сила на земле не могла остановить их. Аменхотеп III умер, и его место занял Эхнатон, общавшийся с Единственным Создателем. Мы знали, что в его царствование случится что-то очень важное, но боялись предсказывать, что это будет. Как и всем остальным, мне предложили выбор: либо принять его веру, либо покинуть дворец фараона. Я не мешкая присягнул его Богу. Мысль оказаться вдали от него была нестерпима. Кроме того, я действительно любил его Бога и втайне считал его главой богов. Но свою старую веру в других богов я сохранил, особенно в бога медицины Тота, талисманы которого использовал для лечения людских болезней. А потом появился новый город — Ахетатон, прекрасный город Единственного Бога. Мы переехали туда все вместе, радуясь и распевая торжественные гимны. Царь впал в транс; его лицо сияло от экстаза.

— Не особо, — Молчанов смутился. — Чего их знать — благополучная семья, ребенка воспитывают… воспитывали. У меня вон — сиделый контингент, тунеядцы, хулиганы, граждане алкоголики… А к обычным людям мы и не присматриваемся. Нормально жили, и соседи о них хорошо отзываются. Герасимов главбухом на автобазе трудился — разве шантрапу назначат на такую должность? Вы это самое, товарищи… — участковый оторвался от калитки, — если пообедали, то лучше туда не ходите, я предупредил…

— О Всемогущий Бог, наконец-то мы, жалкие смертные, здесь, в твоем чистом городе! О Великий, мы входим в Твой дом, который никогда не знал иного божества, кроме Тебя!

Крыльцо было забрызгано свежими рвотными массами. Пришлось лавировать по одному. Икнул Борис, замешкался, решил пропустить товарищей.

Сначала мы были безмерно счастливы и желали быть бессмертными, чтобы жить в этом раю вечно. Каждый день я сравнивал услышанное в храме Единственного Бога с литургиями в честь старых богов и ритуалами «Книги Мертвых»[41]. Сомнений больше не было: поток божественного света наполнял нас чистой радостью. Первый порыв холодного ветра мы ощутили, когда умерла всеми любимая царевна Макетатон.

— Бенто, спаси ее. Она — любовь всей моей жизни, — умолял Эхнатон.

От увиденного волосы вставали дыбом. Кровь в этом доме текла рекой. В горнице — мертвая женщина — еще не старая, до пятидесяти, с распущенными волосами, в длинной ночной сорочке. В искаженном лице сохранились остатки привлекательности. Ее били холодным оружием в грудь, в живот — били яростно, с садистским упоением. Нижняя часть лица тоже под кровавой маской — изо рта текло в процессе экзекуции. Ноги жертвы были вытянуты, руки сведены по швам — и это смотрелось страшнее всего. Кровь, как и в доме Таманского, была повсюду, а под телом ее натекло целое море. Ступать приходилось на цыпочках, чтобы не испачкаться.

Когда прекрасная царевна угасла, царь и царица пролили потоки слез. Он хулил своего Бога, пока Мери-Ра не сказал:

В спальне на полу лежал мужчина в полосатой пижаме. Он был чуть старше своей супруги, коротко стриженный. Лицо оскалилось, матово поблескивали прокуренные зубы. Похоже, сопротивлялся, но схватку проиграл. Завершающие удары преступник наносил в левый бок, кромсал почку, селезенку. Ноги покойного находились под кроватью, руки были скручены, пальцы растопырены. Промокла от крови упавшая с кровати подушка.

— Не гневи Единственного своими воплями.

За стенкой находилась детская комната. Заходить в нее вообще не хотелось, уже насмотрелись. Мальчуган лет одиннадцати лежал на кровати, укрытый одеялом, словно спал. Глаза его были закрыты. Край одеяла промок от крови. Казалось, в этом положении его и умертвили. Но у окна валялась перевернутая табуретка, по настольной игре, разложенной на полу, кто-то потоптался. Шторы на окнах были частично раздвинуты.

Но после слов верховного жреца Эхнатон заплакал еще громче. Никто не знал, от чего — то ли от горя, то ли от чувства вины. Возможно, и от того и от другого.

Ком стоял у горла. Нервы у Микульчина оказались крепче, он отогнул одеяло. Мальчику нанесли всего один удар, больше и не требовалось — в горло. На шее густел кровяной наплыв — жутковатое «осиное гнездо». Выносить это было невозможно. Павел вышел из детской. Остальные потянулись за ним.

— Это колдовство жрецов Амона! — кричала Нефертити. Она повторяла эти слова, когда рожала очередную дочь вместо наследника престола. Эхнатон переживал тоже.

На улице жадно закурили, стали ждать криминалистов. А те не спешили. Участковый опросил очкастого Науменко, записал показания, отпустил бедолагу. Тот, озираясь, припустил к калитке.

— Бенто, — спрашивал он, — ты не можешь помочь нам родить сына?

— Пустовать будет долго… дом-то, — грустно произнес участковый. — Вся улица к вечеру будет в курсе. Кто в своем уме вселится туда, где зверски убили целую семью… Держите, — он сунул Микульчину исписанный лист, — показания Науменко и его координаты. Вызывайте, если понадобится. Я вам еще нужен?

— Я пытаюсь изо всех сил, ваше величество.

— Ты веришь в колдовство жрецов?

— Иди, — отмахнулся Микульчин.

— Вообще-то их не стоит недооценивать, — неохотно ответил я.

«Допивай», — мысленно добавил Павел.

Царь на мгновение задумался.

Дополнительного приглашения не требовалось — участковый испарился в ту же минуту. Криминалисты задерживались.

— Господь все преодолеет, и Его радость наполнит вселенную. Но мы, его смертные создания, никогда не избавимся от своих мелких скорбей, — мрачно сказал он. Вера помогала ему подниматься от горя к вершинам святой правды, где его душу заливал сияющий свет Бога.

— Мужчина, труп которого лежит в доме, в среду утром вертелся у РОВД, — сообщил Павел. — Хотел зайти, но не решался, мучился, неприкаянно болтался. Противоречия терзали человека…

Когда напряжение внутри Египта и на его границах дошло до предела, верховный жрец Амона тайно направил ко мне своего человека.

— Серьезно? — насторожился Микульчин. — Почему не подошел, не затащил его в отдел? Помогли бы гражданину принять верное решение. И сам сейчас был бы жив, и баба его с пацаном.

— Тебе можно доверить спасение страны от грозящего ей злого рока? — спросил посланец, предварительно напомнив мне о клятве, данной в храме Амона.

— Откуда я знаю? — огрызнулся Болдин. — Задним умом мы все сильны. Чекалин отвлек — подкатил на своем драндулете, давай на жизнь жаловаться. Потом смотрю: мужик уже пропал, передумал, наверное.

Сразу поняв, что верховный жрец хочет воспользоваться моим положением придворного врача, чтобы убить Эхнатона, я ответил:

— Я виноват? — буркнул Чекалин. — Кстати, Павел прав, когда я въезжал, какой-то тип у ворот отирался. Вроде похож, хотя я особо не всматривался. Глаза у него еще такие, с раскосинкой…

— Моя профессия запрещает предательство.

— Убийца — наш, вот увидите, — констатировал Болдин. — Продолжается банкет…

— Наш, не наш, — проворчал Микульчин. — Любишь ты, Болдин, забегать вперед. Короленко дождемся, тогда и будем делать выводы. Есть картинка в голове — что произошло?

Встретившись с начальником полиции Махо, я попросил его усилить меры безопасности.

— Дождевик искать надо, — отозвался Павел. — Тот же случай, что с Таманским и Заварзиной. Здесь окраина, соседей мало, на востоке их вообще нет. Мог оставить машину в лесу, сам пришел сюда… Где собака, кстати? — Он кивнул на пустую собачью будку посреди двора и валяющуюся там же цепь.

В первую очередь следовало установить слежку за царскими поварами.

— Сдохла две недели назад, — заявил Чайкин, успевший перекинуться парой слов с соседкой за оградой. — Здоровый был у них волкодав — лохматый такой, черный. Не сказать, что злой, но впечатление производил. Просто помер от старости. В лес его свезли, похоронили. Павлик, их пацан, рыдал навзрыд — привязался к псине…



— Тогда понятно. Прошел беспрепятственно, дверь открыл своим ключом…

Какое-то время Бенто молчал, отдыхая от этих утомительных воспоминаний. Я вспоминал противоречивые отзывы о сексуальности Эхнатона, но сомневался, что Бенто упомянет о ней. Все же любопытство заставило меня задать этот вопрос.

— Это как? — перебил Чайкин.

— Тело и внешность Эхнатона имели и мужские, и женские черты, — сказал он. — Но как мужчина он был способен любить и производить потомство.

У меня чесался язык задать следующий вопрос. После минутного замешательства я собрал всю свою смелость и спросил:

— Это почти факт. Может, знакомы были, часто в гости приходил. Ну, и сделал слепок. Или выкрал — не знаю. Криминалисты пусть поколдуют. Могу ошибаться, но следов взлома на замке не видно. Дверь прочная и замок надежный — не халупа гражданки Заварзиной. И сама изба добротная, стены толстые, окна двойные — соседи могли слышать шум, но вряд ли поняли, что происходит. Вошел, вытер ноги о коврик или даже разулся, чтобы не оставлять следов. Их там и нет, верно? Супруга что-то услышала, мужа не добудилась, вышла в горницу. Там и подверглась нападению, преступник ударил ее пару раз, чтобы обездвижить. Кинулся в спальню — там муж как раз поднялся. Атаковал, нанес серию ударов. Мужик агонизировал уже на полу — с чего бы тогда ноги оказались под кроватью? Не стал дожидаться, пока он умрет, метнулся в горницу, добил женщину… просто Фигаро какой-то. Сомкнул ей конечности, чтобы выглядела, на его взгляд, пристойно — есть такие эстеты, не смотрите косо. В детской упала табуретка, спохватился, что еще не закончил. Пацан, видать, что-то услышал, испугался, хотел сбежать. Шпингалет в верхней части окна — взрослый дотянется, а пацану сложно. Подставил табуретку, потянулся… Тут и прибежал этот упырь. Придушил, положил в кровать, умертвил и укрыл одеялом… Может, стыдно стало, — Павел передернул плечами. — Извращенец, сука… Никогда не задумывался, что ими движет, о чем они думают.

— Вы слышали сплетню о его связи с собственной матерью?

— Маньяк какой-то, — зачарованно прошептал Борька Чайкин. — Но он же убивает не просто для того, чтобы убить?

Бенто нахмурился и сказал:

— Нет, конечно. У душегуба есть цель. Бобров, Таманский и… этот, как его, Герасимов. Остальные жертвы — вынужденные. Ребенка мог бы и не убивать, тот вряд ли видел в темноте его лицо… но убил. Действует, повторяю, по плану, не просто так, но убивать ему нравится, по крайней мере, он не видит в этом ничего предосудительного. Наносит беспорядочные удары… хотя с моим малолетним тезкой поступил по-другому. Ушел он через окно в горнице, обратили внимание? Оконная рама задвинута в створ, но на шпингалет не заперта…

Прибыли эксперты с постными лицами, прошествовали в дом. Минут через десять Петр Анисимович вышел покурить на крыльцо. Шумно выдохнул, окутал себя спасительным дымом.

— Конечно, слышал. Но всегда отвергал ее как злобную клевету. — Явно взволнованный, он сделал паузу, а потом продолжил: — Эхнатон был особенным человеком. Слишком хорошим для нас. Он был духовидцем и сулил людям рай, несовместимый с человеческой природой. Презирал тупиц и вызывал у них суеверный страх. Поэтому они и набрасывались на него как звери.

— Поздравляю, товарищи, это уже через край, не находите? Как выражаются в уважаемых кругах нашего общества, полный беспредел. Бывшие и действующие, так сказать, уголовники детей не убивают, у них есть представления о морали. Таких на зонах … ну вы знаете. Отвечаю на ваши немые вопросы. Манера та же, орудие убийства — то же, значит, и исполнитель, вероятно, тот же. Подробности — отдельно. Смерть наступила, предположительно, незадолго до рассвета — от трех до пяти часов ночи. Ищите окровавленную одежду, убийца не мог ее далеко унести. Он действует в тех же перчатках — пыльца видна даже невооруженным глазом. Больше сообщить нечего. Пойду, еще поработаю, — он раздавил окурок о кованую нашлепку на двери, выбросил в тазик под крыльцом и удалился.

Обрадовавшись его откровенности, я продолжил:

До отдела добрались только через час. Сидели подавленные, окуривали помещение. Отгремела буря в исполнении майора Ваншенина: «Ну что, довольны, гвардии бездельники, оперативники хреновы! При вашем попустительстве население города стремительно сокращается — надеюсь, вы заметили? До детей дошло, это уму непостижимо! Вы курите, курите, ничего страшного, подумаешь, тройное убийство вдогонку за теми тремя — ведь все уже случилось, куда торопиться?»

— А что вы думаете о Нефертити?

Язвил он недолго, потом сник, махнул рукой и побрел к себе в кабинет. Дым в отделе висел коромыслом, уплотнялся, разъедал глаза. Открытые окна не спасали. Микульчин выглядел отстраненным, много думал, создавалось впечатление, что он находится далеко от текущего момента. Спохватился, обнаружив недоуменные взгляды, принял рабочий вид, стал перебирать лежащие на столе документы.

— Она была великой царицей, причем по праву.

— Итак, Герасимов Алексей Гаврилович, 1922 года рождения, уроженец деревни Сырки Тамбовской тогда еще губернии… Супруга Людмила Кузьминична, 1924 года рождения, сын Павел, 11 лет, ученик пятого класса 3-й общеобразовательной школы. Герасимов работал бухгалтером на автобазе, по отзывам — нормальный, хотя и не общительный, но добросовестный работник. Людмила Кузьминична трудилась в канцелярии районного Совета народных депутатов, характеристики с работы положительные. В партии не состояли. Паспорта обоим поменяли уже здесь — в 1967-м и 1969-м годах… Что еще известно на текущий момент?

— Как вы можете объяснить ее уход от Эхнатона?

— В Плиевске проживают около трех лет, приехали с Дальнего Востока… — начал Чайкин.

— У меня есть только одно объяснение. Она не смогла вынести сыпавшихся на них ударов, почувствовала себя беспомощной и сбежала. — Затем он продолжил рассказ:

— Откуда? — изумился Микульчин.



— Ну да, вы не ослышались. Город Артем Приморского края. Пока это все данные.

— Трагедия подошла к ужасному концу, когда приближенные Эхнатона решили покинуть его. Я попросил Хоремхеба позволить мне остаться с царем как его личному врачу. Он ответил, что жрецы пришлют фараону своего врача, который будет о нем заботиться. Но перед уходом разрешил мне осмотреть царя в последний раз. Я тут же поспешил во дворец. Там не было никого, кроме Эхнатона, нескольких рабов и стражей, приставленных к нему жрецами.

— Ну, точно висяк, — прошептал Максимов.

Как всегда, царь был один, молился и негромко пел:

— А ведь Герасимов что-то знал, — напомнил Павел. — Хотел сознаться, обезопасить себя и своих близких. Был в курсе, что погибли Таманский и Бобров, догадывался, кто станет следующим. Но духа явиться с повинной не хватило — результат мы наблюдаем. Досадно, все могло закончиться еще позавчера. Всю голову сломал, — признался Павел, — что этот человек хотел нам сообщить?



— Уже не узнаем, — отрезал Микульчин. — Что еще?



О Прекрасный Бог Прекрасного,
Благодаря Твоей любви бьются сердца
И трепещут крылья птиц.
О Господь, Ты живешь в моей душе.
Никто не знает Тебя,
Кроме Твоего сына,
Эхнатона.





— Нужно отправлять запрос в город Артем, — сказал Чекалин, — который вообще где-то у черта на рогах, на другой планете. Хорошо хоть не в Японии… Но, чувствую, упремся в очередной туман прошлого, только время потеряем.