Элиф горько, надрывно заплакала. Тетка сразу смекнула, в чем дело, и, хитро прищурив глаза, сказала:

— Перестань, перестань, найдется управа на твоего дурня.

Они вместе пошли к грамотею и попросили отправить Рызе телеграмму: «Элиф умерла. Приезжай немедленно. Твоя тетка».



Эдда! Эдда!.. С некоторых пор это имя не выходило у Рызы из головы. Стоило ему вслух произнести его — и в глазах темнело. Эдда!.. Жизни без нее для него не стало…

Рыза со стоном повернулся на кровати, сжал кулачищи: час назад он вернулся с работы, а Эдды все нет… Рыза поднялся, походил по комнате, подошел к окну, прислонился лбом к холодному стеклу и уставился на дорогу, пытаясь думать об Элиф, о детях, о деревне, — и не мог…

В дверь позвонили, Рыза успокоился, решив, что пришла Эдда. «Но ведь у нее свой ключ, — промелькнуло в голове. — Она здесь живет; это я комнату снимаю…» Входную дверь открыли, и до него донеслось: «Ja, ja»[52]. Послышались шаги на лестнице, затем кто-то постучал. Рыза приоткрыл дверь и увидел мать Эдды с телеграммой в руках…

Наконец пришла Эдда, стройная светловолосая женщина лет двадцати трех. Не успела мать выйти из комнаты, как Эдда бросилась к Рызе. Ей нравилось, что этот здоровенный турок так влюблен в нее. Она могла бы поехать с ним хоть на край света…

Эдда увидела телеграмму, повертела ее в руках, но прочитать не смогла и протянула Рызе. Тот взял, медленно развернул: «Элиф умерла, — быстро пробежал он глазами, — приезжай немедленно. Твоя тетка». И Рызу… охватила радость. Как умел, он объяснил Эдде, что жены у него больше нет. Эдда тоже обрадовалась: значит, можно не откладывая ехать в Турцию и там пожениться…

Когда автобус проехал Кыршехир, Рыза вдруг расчувствовался — а он-то думал, что давно забыл родные края. Рядом с ним сидела Эдда; по ее лицу было видно, что она добьется того, что задумала.

Он увидел, что латы Гарки, его камзол, как и облачение Урсина, запятнаны кровью. Но не только черной кровью обитателей бездны, но и алой, той, которая брызжет из рассеченных жил людей.

У деревни вышли. Рыза шел впереди, в одной руке нес чемодан, в другой — сумочку Эдды. Их увидела проходившая по улице крестьянка, потом еще двое мужчин. Мужчины подбежали к Рызе, обнялись с ним, молча проводили до дому.

— И как теперь? — Гарка нетерпеливо махнул мечом. — Что мы станем делать?

Дверь открыла Элиф.

— Если мы отправимся дальше вместе… — начал было Урсин, но Гарка его прервал:

— Разве ты не умерла?.. — только и вымолвил Рыза.

— Молчи, Урсин! Я до сих пор не понимаю, зачем взял тебя с собой. А дальше идти всем вместе тем более нет никакой необходимости. Разве что вдвоем… Но нас здесь гораздо больше.



— Ты встречал в лабиринте кого-нибудь из претендентов? — спросил Маркон.

— Конечно, — не задумываясь, ответил Гарка. — Я видел много трупов неудачников. Или, скорее, никчемных лжецов. Ведь каждый из них называл себя Истинным Принцем.

Соседи ушли, и в маленьком деревенском домике, в котором была всего одна комната, остались Рыза, женщины да дети.

— Как и ты, Гарка, — заметил Маркон, — как и твой спутник.

Элиф начала укладывать детей спать.

— У меня нет времени на болтовню, — сказал Гарка. — Мы решим все здесь и очень быстро.

Эдда, усевшись в углу, размышляла: «Что же делать? Жить здесь, в этой бедной глухой деревне, я не стану. В Стамбуле я бы еще согласилась… А что если он с ней останется?» Мысль о том, чтобы расстаться с Рызой и уехать, не приходила ей в голову.

Доран оценивал ситуацию. Похоже, Гарке с Урсином удалось миновать ловушки, а также выйти победителями из схваток с кем бы то ни было совершенно невредимыми. В отличие от них самих, получивших несколько хоть и незначительных, но все же ранений.

Уложив детей, Элиф подошла к мужу, села напротив:

— Что ты предлагаешь? — продолжал спрашивать Маркон.

— Что теперь будет с этой неверной? — спросила она.

Гарка расхохотался.

Рыза не ответил. С тех пор как он увидел Элиф живой, он, казалось, и думать разучился…

— Я предлагаю вам уйти. Той дорогой, которой вы добрались сюда, или нашей с Урсином — мне все равно, я не возражаю. А мы отправимся дальше.

— Что теперь будет с этой неверной? — повторила свой вопрос Элиф.

Он был возбужден одержанными победами и настолько уверен в себе, что Доран ощутил огромное желание испортить ему настроение.

— Ничего…

— И насколько хороша твоя дорога? — поинтересовался он. — Мы не будем спотыкаться о тела наших вчерашних товарищей, которых ты убил?

Эдда, словно догадавшись, что разговор шел о ней, спросила Рызу:

— Чтобы не спотыкаться, нужно тщательнее смотреть под ноги, — посоветовал Гарка. В голосе его звучала угроза, которой он не пытался скрыть. — Но я никого не трогал, не предложив прежде избрать иной путь.

— Что она сказала?

Рыза, помедлив, ответил:

— Разве есть такой путь? — холодно удивился Доран. — Разве тебе неизвестно, что из лабиринта выходит только новый король. Остальные навсегда остаются там.

— Сказала: добро пожаловать в ее дом.

— Никто, кроме короля, не может знать, кто и в какую сторону выходит из лабиринта, — хитро подмигнул Гарка. — И если король не захочет, то никому и не скажет. Используй это знание, Доран. Королю не нужны лишние смерти.

«Они начинают препираться», — подумала Эдда и решила действовать.

— Ты говоришь от его имени?

— Я устала и хочу спать. Где мы ляжем? — сказала она и начала расстегивать платье.

— Я говорю от себя. Но разговоры мне уже надоели, поэтому я хочу услышать твое последнее слово.

Элиф, взглянув на женщину, стала молча стелить на полу постель. «Мы можем жить втроем, — подумал Рыза, — только как им это объяснить?»

Шипящий огненный шар вылетел из-за спины Дорана. Гарка лишь лениво отмахнулся, и пламя угасло, рассыпавшись серым пеплом. Попытка Маркона не удалась.

— Скажи этой неверной, — обратилась к мужу Элиф, — пусть станет мусульманкой — имам поженит.

— Ты избрал себе плохого напарника, Доран, — рассмеялся Гарка. — Его жалкая магия годится лишь для того, чтобы пугать крестьянок. Лично я полагаюсь только на честную сталь. Но я понял: это и есть ваш ответ.

Не говоря ни слова, Эдда подошла к Рызе, чтобы помочь ему снять пиджак. Элиф кинулась снимать с мужа ботинки. «Она, кажется, хочет соперничать со мной», — подумала Эдда и решительно произнесла:

Он поднял меч и двинулся вперед мягким скользящим шагом. Огромный Гарка был невероятно подвижен и быстр, что в сочетании с медвежьей силой делало его очень опасным бойцом. Его манера боя была проста и безыскусна, но весьма эффективна. В сражении страшные удары тяжелого длинного меча сыпались на врага один за другим. Гарка был неутомим, рано или поздно его удары пробивали защиту противника — ошеломленного, оглушенного и подавленного свирепым натиском. В этом заключалось преимущество Гарки, но здесь же следовало искать его уязвимость.

— Или я, или она.

Прошла неделя. Элиф примирилась с тем, что произошло… Эдда же твердо решила уехать… Как могла, она объяснила это Элиф, та обрадовалась и даже решила поехать вместе с Рызой в Стамбул — проводить Эдду.

И теперь Гарка начал бой именно так, как поступал всегда — рубящим косым ударом справа налево. Доран не стал его парировать. Он лишь чуть отпрянул назад, подтолкнув своим клинком меч Гарки в направлении движения, и молниеносно сделал ответный прямой выпад. В любом другом случае схватка бы в эту секунду и закончилась, но Гарка с невероятной ловкостью увернулся, и лезвие меча Дорана лишь царапнуло широкий кожаный пояс противника. А потом ему самому пришлось уворачиваться: меч Гарки, совершив полный оборот, летел на него параллельно полу; пытаться встретить его и остановить было бы безумием. Теперь Гарка не дал Дорану шанса на ответную атаку. Его меч мгновенно изменил направление движения и возвращался уже по новой траектории слева. Доран применил прием «отбив-скольжение», парируя атаку наклоненной плоскостью клинка, и, хотя столкновение мечей не было прямым, удар его потряс. Гарка это заметил, губы его растянулись в довольной ухмылке, следующие несколько ударов последовали с частотой града, барабанящего по черепичной крыше. Доран увертывался, прыгал из стороны в сторону, отражая движения клинка противника лишь на излете.

Изредка в поле его зрения попадала вторая пара бойцов. Маркон и Урсин ожесточенно рубились у стены с бойницами. По-видимому, оба уже были ранены — лезвия их мечей пятнала кровь, но понять, кто берет верх, у Дорана времени не было.

Но когда автобус подъезжал к Стамбулу, Элиф поняла вдруг, что ее обманывают. От этой мысли у нее потемнело в глазах. Не помня себя, она набросилась на Эдду и начала колотить ее что было мочи… Потом метнулась к дверям и выскочила бы на ходу, если бы ее не оттащили… Она сразу как-то обмякла и до самой остановки не проронила ни слова… Молчала она и в гостинице, пока жила там.

В день отъезда Рыза сказал ей:

Рисунок боя приобрел очевидную определенность. Непрерывная, нескончаемая атака Гарки была направлена на то, чтобы загнать Дорана в один из углов зала. Доран всеми силами старался этого избежать, что пока ему вполне удавалось. И хотя силы его постепенно убывали, открывшаяся рана отзывалась на каждое движение болью, мозг работал холодно и четко, и настал миг, когда Доран ясно увидел путь к победе. Теперь оставалось всего лишь дождаться нужного случая. А еще лучше — его создать!

— Элиф, я брошу ее и вернусь к тебе.

Косые удары Гарки следовали один за другим. Внезапно Доран шагнул вперед, широко расставив ноги и сжав меч обеими руками. Металл с чудовищной силой ударил о металл. Любые иные клинки от такого столкновения разлетелись бы вдребезги, но сталь, изготовленная кузнецами северных болот, способна раскалывать камни, не обретая ни зазубрин, ни царапин. И меч Гарки, и клинок Дорана выковывались именно там. Только толку от этого клинка Дорану теперь было немного. Удар оглушил его. Хотя Доран устоял на ногах и не выронил оружия, руки его бессильно опустились, взгляд затуманился. С довольным уханьем Гарка размахнулся для последнего удара. Его меч вновь летел параллельно полу, готовясь разрубить противника надвое. Но за краткий миг до того, как он коснулся тела, Доран рухнул на пол. Меч Гарки, описав плавную и быструю кривую возврата, тут же вознесся вверх, готовясь вонзиться острием в тело соперника, и тут Гарка с удивлением почувствовал, что теряет равновесие. Он тяжело грохнулся спиной о каменные плиты пола. Еще не понимая происшедшего, попытался вскочить на ноги и рухнул снова, с ужасом осознавая истинную причину неудачи: ног у него больше не было. Клинок Дорана отсек их до колена.

Она не реагировала. Рыза купил ей обратный билет, дал двести лир, хотел посадить в автобус.

Гарка разжал пальцы, стискивавшие рукоять меча.

— Нет, нет, я провожу тебя, — сказала ему Элиф.

— Ты оказался слишком быстр для меня, — хрипло проговорил он. — Я совершил ошибку. Нам нужно было идти вместе.

Пока Рыза с Эддой садились в поезд, Элиф стояла сложа руки на груди и смотрела на них остекленевшими глазами. Она не двинулась с места и тогда, когда увидела их вместе в окне вагона… Она будто приросла к земле, не в силах отвести глаз от лица мужа.

Жизнь истекала из него вместе с толчками выплескивающейся крови.

Набирая скорость, поезд увозил Рызу в Германию. Он понимал, что обманул не только жену, но и свою Турцию.

Услышав за спиной шорох, Доран вскочил, выставил перед собой клинок и тут же опустил. Это был Маркон. Изрядно потрепанный, но живой. Тело Урсина лежало в кровавой луже возле лестницы, ведущей к победе.



— Его надо добить, — сказал Маркон. — Я это сделаю.

Когда поезд скрылся из виду, Элиф опустилась на перрон, припала головой к холодной земле, словно совершала намаз[53], и вдруг начала бить кулаками по земле… Все, кто стоял на перроне, обратили внимание на странное поведение женщины. Ее окружили. «Германия… Германия… Что ты со мной сделала?.. Будь ты проклята, Германия!..» — прорывалось сквозь глухие рыдания.

— Не трать силы, они тебе еще пригодятся, — голос Гарки слабел. — Я умру и без твоей помощи. Значит, это ты, Доран? Ты — Истинный Принц? Жаль, что я не понял этого раньше. Прости меня…

Он вздрогнул и в последний раз вздохнул. Глаза его остановились и остекленели.

— Мне тоже жаль, Гарка, — тихо сказал Доран. — Прости и ты меня.

Бекир Йилдыз

Опершись на меч, Доран поднялся. Отер о рукав окровавленное лезвие и вложил в ножны.

— Пошли, Маркон, — сказал он и первым двинулся к лестнице.

* * *

Бедрана

Тронный зал был сказочно красив — так показалось Дорану, когда он переступил порог. Потолки были плавным продолжением стен, смыкавшиеся высоко над головой ажурными куполами, сами стены сияли собранием драгоценных реликвий, созданных за тысячелетия руками лучших мастеров королевства, а также добытых в победоносных сражениях.


Перевод А. Сверчевской и С. Утургаури


Но ярче всех сиял сам трон. Он стоял на высоком постаменте в центре зала, и хотя со стороны двери, через которую Доран, а вслед за ним Маркон вошли в зал, им открылась лишь высокая спинка, изукрашенная золотом и камнями, его великолепия не могло затмить ничто.

С утра дул свирепый ветер: слабого гнал перед собой, немощного валил на землю. И вдруг пошел снег — лег на дорогах тонким слоем, а потом засыпал их совсем. Сравнял острые вершины Карадага и открыл волкам дорогу прямо в деревню Мечменбахар.

Доран неторопливо шел к нему, отчетливо представляя, что должно произойти на этом последнем отрезке пути. И потому нимало не удивился, ощутив горячий укол в спину точно напротив сердца. Доран был готов к этому, он резко дернулся вперед, опережая движение разящего лезвия, выхватил меч, послав острие под рукой за спину, и лишь после этого обернулся.



— Зачем ты это сделал, Маркон? — с сожалением спросил Доран. — Я был почти готов назвать тебя своим другом.

Бедрана откинула с колен одеяло. Помешала угли в в тандыре[54]. Огонь едва тлел.

Маркон корчился, пытаясь зажать рану в солнечном сплетении. Кинжал, которым он попытался поразить Дорана, оплывал и таял, превращаясь в дым — изделие магии предательства всегда погибало прежде своего создателя.

— Пойду лягу, — сказала она.

— Король… только…

Наиф поднял голову. Внимательно посмотрел на жену.

Он умер, не успев произнести больше ни слова.

— Не гаси огонь. Сегодня ночью то дело распутаем, — проговорил он, губы его почему-то дрожали.

— Да, я знаю, — сказал Доран, глядя на мертвеца. — Только король должен выйти из лабиринта. Всегда только один. Так будет и сейчас. Но не по моей вине.

Женщина испугалась.

— Какое дело? — торопливо спросила она. — Жертвой твоей буду, не начинай все сначала.

Голова его слегка кружилась. Он достал склянку с целебным эликсиром и сделал глоток. Отравленное лезвие, проникнув сквозь одежду, только царапнуло кожу. Ничего опасного — чтобы преодолеть последствия последнего предательства требовалось всего лишь немного времени, и Доран громко возблагодарил небеса за то, что все испытания остались позади.

Она побледнела. Опустила голову. Сердце билось часто-часто.

И услышал тихий смех.

Наиф отошел от тандыра. Потер онемевшие ноги. Подняв голову, Бедрана следила глазами за мужем и чувствовала, как ее оковывает страх. Она вспомнила, что даже в их первую ночь ей не было так страшно: может, потому, что муж был с ней ласков?

Помещение было столь огромно, что Доран не сумел определить его источник, но вслед за тем прозвучал новый звук. С легким скрежетом каменный постамент развернулся к гостю. В небрежной позе на королевском троне сидел тот, кого Доран никак не рассчитывал здесь увидеть.

— Хм, — вздохнул Наиф, — с этим спешить не надо.

Ирвен.

Наиф отворил дверь на улицу. От снега ночь казалась светлой. Он посмотрел в ту сторону, куда неделю назад ушел человек, посланный к жандармам. Выли волки. Видно, они подошли ближе, чем в прошлую ночь.

— Как ты… сюда попал? — спросил Доран. Речь давалась ему с некоторым трудом.

Лицо Бедраны потемнело. Наиф, стиснув зубы, с такой силой захлопнул дверь, что у нее пропала всякая надежда. Он взял у порога несколько лепешек кизяка, подошел к печке. Тлевший огонь пополз вверх.

— Так, как и был должен, — ответил Ирвен. Происходящее его явно забавляло. — Тайна, Доран. Главная тайна, которая известна только Истинному Принцу, помогла мне оказаться здесь раньше всех. Потому что именно я настоящий наследник. Тебе я могу эту тайну раскрыть. Ты хочешь ее услышать?

У Дорана не хватило сил для ответа, но Ирвену он был и не нужен.

Пока Наиф возился у тандыра, Бедрана не спускала с него глаз, сон как рукой сняло. Взгляды их встретились. Если бы не ветер, который яростно бился о стену дома, они могли бы различить дыхание друг друга.

— Тебя с детства учили искусству магии и битвы, чтобы пройти лабиринт. Неужели ты думаешь, что родитель позволил бы своему сыну подвергаться таким опасностям? Главная тайна Истинного Принца — это короткий и легкий путь к трону, я знал его почти с самого рождения. Пока вы все сражались с хранителями лабиринта и друг с другом, побеждали или умирали, я просто сидел здесь, ожидая, чем завершится эта забавная, но все же немного скучная игра. И теперь наконец она закончилась.

— Ну что уставилась? — спросил Наиф.

Бедрана обхватила руками колени и уронила на них голову.

— Я стала тебя бояться, — ответила она тихо, — меня твои глаза пугают.

— Хм… Умереть тебе надо… — пробормотал Наиф. — Не могу на улице появиться: вся деревня на меня глаза пялит. Того и гляди, набросятся. Человек, которого мы послали, не вернулся. И дороги совсем занесло…

— Подожди, вот утро наступит — придет, никуда не денется, да еще жандармов с собой приведет, — сказала Бедрана.

Наиф нахмурился.

— Дни короткие. В такой снег да стужу власть с места не тронется… А может, он и до города не дошел. Волки на дороге…

— Разве я виновата, мой ага? — вновь заговорила Бедрана. — Против моей воли это случилось. Все знают, как было дело…

Наиф вытащил из-за пояса пистолет. Положил его на край тандыра. Бедрана вскочила, забилась в угол комнаты.

— Не бойся, глупая, — сказал Наиф миролюбиво. — Я тебя не убью, даю слово. Я не Шахин Кадо. Помню, как тогда все обернулось: бросили парня в тюрьму, а говорят еще, законы в городе есть.

В душу Бедраны закралась тень надежды.

— Ну? — перебила она мужа. — Раз против моей воли — значит, меня не тронут, а того негодяя в тюрьму упекут.

— Да где же жандармы? — вдруг закричал Наиф.

Бедрана подползла к мужу:

— Вот увидишь, день наступит — они придут… Умру за тебя, пусть только день наступит…

— Придут, когда Аллах пожелает, ему виднее… Разве мои предки с властями считались? А когда Шахин Кадо попал в руки властей, мы чуть умом не тронулись… Городскими законами дела не поправишь…

Он замолчал, и они больше не смотрели друг на друга. Бедрана, съежившись, рассеянно глядела перед собой.

Наиф неторопливо потянулся за пистолетом. Женщина, увидев в руках мужа пистолет, вскочила как ужаленная. Но Наифа, видно, новая мысль осенила. Он положил пистолет на место, лицо его подобрело… Бедрана же, подумав, что муж переменил решение, вздохнула с облегчением.

Наиф поднял глаза к потолку. Потолок был уложен слоями: сначала доски, выпиленные из тополя, потом циновки, а сверху земля.

Бедрана тоже глянула вверх: этот крюк в потолке она давно уже облюбовала для люльки, в которой собиралась качать своего будущего ребенка — он зародился в ней несколько месяцев назад.

— Хочешь из этого дела мирно выпутаться? — услышала она мягкий голос мужа.

Бедрана подошла к нему:

— Разве об этом спрашивают, мой повелитель? Все для тебя сделаю, только скажи, как без крови обойтись.

Наиф прищурился.

— Послушай, жена, — начал он не спеша, — ты меня знаешь, я и в игольное ушко пролезу, по годам-то я джигит, а по уму — шах. Я такую игру с властями да с деревней сыграю — ты только ахнешь!

— Чтоб им всем провалиться! — воскликнула Бедрана.

— Ты повесишься!

Ей показалось, что холодный снег, который падает на улице, ложится ей на сердце.

— Это же смерть, — растерянно произнесла она.

Наиф покачал головой.

— Да, только понарошку, для вида…

— И на веревке буду понарошку болтаться?

Он усмехнулся.

— Аллах не дал нам света, — заговорил он. — Наша жизнь, жена, такая же пресная, как несоленый суп, сваренный в кастрюле без крышки… Женщина — что тесный башмак: если жмет — выбрасывают, ну а уж когда мужская честь задета, тут просто не отделаешься. За моей спиной твой отец и твой брат стоят. Если я прощу тебя, они не простят. Сколько дней мы с тобой взаперти сидим? Деревня от меня крови требует…

Бедрана с трепетом слушала мужа. Когда он умолк, она вздохнула… Наиф взял пистолет с тандыра и засунул его за пояс.

— Послушай, жена, — проговорил он. — Деревня — не город. Все подступы к нам закрыты горами — не прийти, не уйти. Что в деревне живые люди живут, вспоминают лишь когда кто-нибудь богу душу отдаст… Что сказали власти Шахину Кадо? Что по новому закону убивать нельзя. Ему сказали: «Ты не должен был шуметь, когда узнал, что твоя жена с другим спала. Нам бы сказал, мы бы пришли и накрыли их…» Вот чудаки! Про горы-то они забыли. День, неделя, а то и месяц пройдет, пока сюда жандармы доберутся…

Наиф замолчал. Встал, сделал несколько шагов, остановился под крюком в потолке.

— У нас толстая веревка есть? — обратился он к жене.

Женщину охватила дрожь: хоть и понарошку, а все равно страшно.

— Есть, — еле выдавила она, — ты же сам прошлой осенью длинную веревку для ишака купил…

— Неси какая есть. Надо приготовиться. Как солнце взойдет, так и повесишься… Понарошку… А сейчас прикинем…

Бедрана припала к ногам мужа.

— Я боюсь, — проговорила она сквозь слезы. — А по-другому никак нельзя, мой повелитель? Ты ведь знаешь, вины за мной нет. И все знают…

Наиф отстранил жену.

— Знаю, — проговорил он. — Можно и по-другому: сам я должен порешить тебя. Ты вот что пойми: как бы там ни было, а отец твой и брат не хотят, чтобы ты жила. Еще несколько дней назад они мне сказали об этом. Вся деревня гудит. Не попади Шахин Кадо в руки властей, я бы давно тебя прикончил. Жандарм ему сказал: «Ваши обычаи только истории помеха». А Шахин Кадо ответил, что о законах мы и ведать не ведаем — грамотеев в деревне нету, а ежели, мол, хотите, чтобы мы узнали о законах, то надо всю деревню с глашатаем обойти…

— А жандарм что? — нетерпеливо спросила Бедрана.

— А жандарм ответил, что незнание не есть оправдание.

— Что же с Шахином будет, мой ага, дай бог тебе здоровья?

— Его отец подсчитал, что он выйдет из тюрьмы, лишь когда состарится.

— Э-э-э…

— Что э-э-э?..

— Ничего. А не возьмем ли мы грех на душу — я, ты, брат, отец?.. Хорошо ли вешаться понарошку? Ох, чтоб этот город сквозь землю провалился! Его законы не для нас писаны… Ну повешусь я понарошку… А чего мы этим добьемся, джигит мой?

Волки выли совсем близко. Казалось, откройся дверь — и они ворвутся в дом.

Приближалось утро. Тандыр совсем остыл. Не отрывая глаз от мужа, Бедрана повторила свой вопрос.

— Послушай, — сказал наконец Наиф, — я хочу одним махом двух зайцев убить: и власть обмануть, и черное пятно с себя смыть. Едва солнце взойдет, ты накинешь на шею петлю и сделаешь вид, будто повесилась. Я начну кричать: «Бедрана повесилась!» — и тут же выну тебя из петли. На полу ты начнешь потихоньку шевелиться — оживаешь, вроде… Наши, когда тебя увидят, скажут: молодец женщина, сама решила из жизни уйти, да бог не допустил… И перестанут требовать твоей смерти…

Наиф замолчал.

— А если власти явятся? — спросила Бедрана.

— Об этом подумаем, а сейчас принеси веревку — прикинем разок…

Бедрана не тронулась с места.

— Ну вот, и понарошку умереть не хочешь, — начал выговаривать ей Наиф, — упрашивать тебя надо. А что уж теперь?.. Снявши голову, по волосам не плачут…

— Ох, злая моя судьба, — вздохнула Бедрана и пошла за веревкой.

Наиф тем временем сложил на полу под крюком все подушки, какие были в доме.

Бедрана вернулась.

— Ну, давай жена, — обратился к ней Наиф, — один конец веревки зацепи за крюк, только сначала сделай петлю, чтоб голова пролезла.

Женщина словно приросла к полу, руки ее тряслись, сердце так колотилось, будто хотело выскочить.

— Жизнь-то, оказывается, сладка, — сказала она тихо, — хоть и для вида, а все равно боязно. Сделай ты петлю и веревку за крюк зацепи.

— Э-э-э, нельзя мне, ты сама должна, своими руками. В этом все дело…

Бедрана с трудом сделала петлю и, подняв голову к потолку, посмотрела на крюк. Наиф подхватил молодое, сильное тело жены и подсадил ее на сложенные под крюком подушки. Ей ничего не оставалось, как протянуть руки и зацепить веревку за крюк. Сделав это, она собралась было спрыгнуть, но Наиф остановил ее:

— Погоди, еще не все. Теперь завяжи.

Он приподнял жену, и она завязала веревку.

— Вот и все, — тихо проговорила Бедрана. — Как рассветет, я повешусь, да? А потом…

Наиф не дал ей договорить. Теперь и его била дрожь, но женщина не заметила никакой перемены в нем и переспросила:

— Как рассветет, я повешусь, да?

— Да, да, — торопливо ответил Наиф, — а сейчас давай прикинем разок, чтобы утром все прошло без сучка, без задоринки, газель моя черноокая…

Глаза женщины и в самом деле напоминали глаза газели. Ох, как недолго суждено им было смотреть на белый свет…

Бедрана просунула голову в петлю.

— Так хорошо, мой ага?

— Просунь голову чуть подальше, — сказал Наиф. — А теперь поправь веревку на шее…

Бедрана поправила.

— Вот так…

Ее черные глаза были устремлены на мужа. Их взгляды встретились…

Вой волков постепенно удалялся…

Наиф все давно решил для себя и сейчас торопился покончить с этим делом до первых петухов. Сильным ударом он вышиб подушки из-под ног жены. Бедрана судорожно забилась. Не выдержав, Наиф задул лампу…

Закон отцов


Перевод А. Сверчевской и С. Утургаури


Деревня Хыйям только просыпалась.

Солнце палило немилосердно. Едва завидев его, степь начинала дрожать как в лихорадке, а потом пылала огнем под его лучами.

Фенкли Султан проснулась, но продолжала лежать с опущенными веками. Лишь услышав, как заголосил первый петух, она медленно открыла глаза навстречу новому дню.

Их было двое в маленькой комнатке: она и ее сын Заро.

Женщина приподнялась, посмотрела на спящего юношу:

— Эй, сынок, вставай, тебя молотилка ждет.

Еще не все петухи пропели, а Фенкли Султан была уже на ногах. Сквозь открытую дверь она видела, что солнце озарило деревенскую площадь и внезапно почувствовала, как в сердце ей начал закрадываться страх. Она подошла к сыну и стала тормошить его:

— Вставай, сирота моя.

Заро проснулся.

— Быстро, быстро, уж утро давно.

Юноша оделся и, обернувшись к матери, произнес:

— Мать, дай мне с собой поесть.

Фенкли Султан присела на корточки и принялась собирать еду. Выспавшийся, сильный, Заро смотрел на маленькую скрюченную фигурку матери: земля ее иссушила, хотя к себе еще не призывала.

— Ох-ох-ох, сынок, старость — не радость, — простонала она, тяжело поднимаясь на ноги, — ох, судьба, судьба…

Заро взял приготовленный узелок с едой и поцеловал матери руку.

— Что-то ты от меня скрываешь, мать, — сказал он. — Чего ты на судьбу сетуешь?

Фенкли Султан вытерла кончиком платка выступившие на глазах слезы.

— Огонь жжет мне душу… А ты еще мал…

Заро не терпелось уйти на молотилку. Он шагнул было к двери, но вернулся. Уже несколько дней мать жаловалась на жизнь и тяжело вздыхала. «Что это с ней?» — подумал он про себя, а вслух произнес:

— Не скрывай от меня ничего. Скажи, что тебе надо, — я сделаю.

Женщина прослезилась.

— Да хранит тебя Аллах, не я это придумала, таков закон наших отцов…

— Я и сам уже могу быть отцом, — сказал Заро и притопнул ногой. — Ты все меня за маленького считаешь! А кто на молотилке работает? Кто на верблюда на ходу вскакивает? Твой сын Заро!

Фенкли Султан только слабо улыбнулась в ответ.

— Вот и до тебя очередь дошла. Вырос… — начала было она и умолкла.

— Э-э-э, пока не скажешь, в чем дело, никуда не пойду, — решительно сказал юноша, — пусть ага провалится со своей молотилкой!

Мать прильнула к сыну. Потом взяла его за руку, потянула к двери.

— Иди, иди, сынок, не серди агу. Не приведи Аллах, еще сюда явится. Не играй с огнем…

— Это мое дело, — пробурчал он. — Захочу — пойду, не захочу — не пойду!

— Думаешь, уже вырос, — продолжала она, — а для меня ты все равно дитя малое.

— Пусть будет по-твоему, мать. Но разве это тебя заботит?

Фенкли Султан припала головой к груди сына. Заплакала. Заро никогда не видел, чтобы мать плакала. Он стоял как вкопанный.

Мимо дома процокали лошади. Фенкли Султан взяла себя в руки.

— Опаздываешь, сынок, — сказала она. — Что было, то было, моя печаль со мной останется… — И в отчаянии ударила себя кулаком в грудь, будто по горю своему била.

Мать чего-то не договаривала… Заро не знал что делать: то ли идти, то ли остаться.

Перед мысленным взором Фенкли Султан возникло окровавленное тело мужа. Его убили много лет назад. Перед тем как навсегда закрыть глаза, он пожелал, чтобы его сын, который тогда в пеленках лежал, отомстил за него…

— Знаешь ли, сын мой, кто появился у нас в деревне? — спросила она внезапно.

— Нет, — ответил Заро, — откуда мне знать? Я ведь нигде не бываю, только дома да на молотилке.

— Твоя правда, сынок, — согласилась женщина.

— Кто же он, этот пришелец? — спросил Заро.

— Убийца твоего отца!



Заро смотрел, как лошадь покорно ходила по кругу: остановят ее — она стоит, начнут погонять — пойдет. И вдруг представил себя на месте лошади. Чем он, собственно, отличается от нее? Приказал ему ага работать — работает. Наступает ночь — спать ложится. Рассветает — встает с первыми лучами солнца.

«Нет, все-таки я отличаюсь от нее, — подумал он, — у нее четыре ноги, а у меня только две». «И потом, я могу убить», — вдруг промелькнуло в голове.

Заро услышал, как трутся камни под жерновами, и ему как будто стало легче. «Даже у камня есть враги. Чего ж удивляться, что они есть у человека?»

Наступил полдень. Солнце стояло в зените. Заро остановил лошадь, растянулся на снопах. Есть не хотелось. Узелок с едой, который собрала мать, так и лежал рядом неразвязанный. Юноша прикрыл глаза…

Нагретые солнцем колосья коснулись его лица. Он словно очнулся и стал думать о том, что сказала ему мать. «Я могу убить человека…» — вновь промелькнуло в голове. Он тяжело вздохнул. Попытался было отогнать эту мысль, но не смог. В сердце закралась тревога. От себя не уйти, он это знал. Правда, можно броситься со скалы или в Евфрате утопиться… Юноша покачал головой. «Не обманывай себя, твой долг — убить его!».

Заро вернулся к лошади. Она снова пошла по кругу. Когда пшеницы осталось всего ничего, он остановил лошадь и сразу вспомнил о человеке, которого должен убить. «А у тебя этой заботы нет… — оказал он, глянув на лошадь, и задумался. — Я совсем как ты. Ты глаза открываешь, и я открываю. Ты ходишь по кругу, и я за тобой. Долго мы ходили с тобой нога в ногу. А теперь наши пути расходятся. Я должен убить, если я человек. Но откуда мне знать, как убивают? Из пистолета выстрелить или нож в спину всадить?.. Моего отца убил негодяй… Он первым пролил кровь… Отсидел и вернулся, свалился как снег на голову… Но разве деревня с этим считается? А я тут при чем? Когда моего отца убили, я щенком был. Что толку, что у меня язык есть, коли я сказать ничего не могу? Тебе жалко меня? Я еще и города не видел — не знаю, какой он. Что ж, так и идти в тюрьму? А может, на то воля Аллаха?»

Заро выпряг лошадь. Обнял ее за шею. «Ничего не скажешь — похожи мы с тобой, — продолжал он тихо. — И у тебя судьба черная. Разве нет? Сколько я видел лошадей, которые и знать не знают, что такое труд. Наряжают их каждый день, как невест, и прогуливают, вместо того чтобы заставить работать. Они и скорпионов боятся и от всякого шума шарахаются. А ты не такая. Скорпионы тебе нипочем, шума ты не боишься…»

Степь молчала…

Заро погладил гриву лошади, поцеловал ее в черные ласковые глаза. «Бедная моя… Сейчас я сяду тебе на спину, и ты понесешь меня. Потяну за поводья — остановишься. А разве можно так, лошадка моя? Сбрось меня, свали на землю… И беги себе — далеко… Не стой покорно! Встань на дыбы! Пусть пена на губах выступит! А то посади меня на спину, и ветер понесет нас на крыльях. Пролетим над деревней и помчимся дальше, в края, где кровь не льется рекой. Ну что головой мотаешь? Хочешь меня отвезти в деревню?.. Но ведь я должен буду человека убить! Понимаешь?»

Заро вскочил на лошадь. Та стояла смирно, словно ждала седока. И поехал к деревне.

И лошадь, и Заро — оба устали. Но пожелай он, и она понеслась бы галопом. Она была в его руках. «Хорошо тебе, — думал он, — я-то знаю, что ты устала, не заставлю тебя бежать. Если бы и ко мне в деревне так относились! Не принуждали бы сводить счеты за кровь, которая давным-давно высохла. Ты скажешь, конечно, чтоб я не убивал, так ведь? А можешь ли ты ослушаться меня, коль прикажу тебе нестись галопом? Если я не убью, я стану для них хуже собаки. В куске хлеба откажут, девушку в жены не отдадут. Свались беда на мою голову — никто мне руки не протянет… Так-то, лошадка моя. Мой отец хотел, чтобы я прожил жизнь, как честный человек, и оставил мне наказ убить. Вот как он, бедняга, свое отцовское право использовал… А мне теперь хоть из деревни уходи… Где-то есть большие города… Наши, деревенские, ходят туда за керосином, за солью, за сахаром… Там, говорят, сядешь перед ящиком, не успеешь и слова сказать, как на бумаге твое лицо отпечатается… А ты своего отца знала? Ну что мордой мотаешь? Я вот человек, а отца своего не знал. В то время и бумажек с отпечатками лиц не делали…»

Заро поднял голову, огляделся вокруг. Только что казавшийся безжизненным холм обернулся деревней. «Вот она, земля, на которой убили отца… — Заро горько усмехнулся. — А что если бы отец вырос сейчас передо мной и сказал: „Я твой отец. Пойди разузнай, он это или не он“».

Лошадь шла не спеша — видно было, что она наработалась за день. Да и сам Заро едва держался в седле: того гляди свалится… Со стороны деревни послышался лай собак… Глазам юноши открылся протекавший неподалеку Евфрат. В нем было так мало воды, что казалось, он вот-вот пересохнет совсем.

Заро подъехал к деревенской площади. Отсюда лошадь направилась к конюшне аги. Ветер, пролетавший над деревней, поднимал в воздух и нес вдоль дороги все, что попадалось на пути…

До конюшни оставалось не больше пяти домов когда Заро увидел старика верхом на коне. Поравнявшись, они взглянули друг на друга.

— Селям, — произнес незнакомец.

— Селям, — ответил Заро приветливо.

Они уже миновали друг друга, как вдруг Заро повернул лошадь назад и закричал старику вслед:

— Постой! Я, кажется, тебя знаю!

Старик оглянулся:

— Что-то я не припоминаю тебя, сынок.

Заро внимательно вглядывался в худое, изможденное лицо старика, поросшее жесткой щетиной. Солнце садилось. Старику не терпелось ехать дальше.

— Меня мало кто знает, — проговорил он, — особенно среди молодых.

— Я вроде видел тебя в прошлом году на свадьбе, — продолжал Заро, — ты из деревни Хоюк. Махо тебе не родственник?

— Нет, — тихо ответил старик, — я жил там когда-то… — И добавил: — Ты меня с кем-то спутал… Люди парно рождаются, лев мой…

Заро уже собрался было повернуть лошадь к конюшне, как вдруг почувствовал, будто в сердце ему что-то ударило: по возрасту старик вполне мог быть тем человеком, о котором говорила мать. «Не трогай его, пусть едет», — сказал себе Заро, а вслух произнес:

— Доброго тебе пути…

Так бы и разъехались они в разные стороны, если бы Заро не увидел своих односельчан, которые возвращались с молотьбы. Среди них был один старый крестьянин.

— Селямюналейкюм[55], — приветствовал крестьянин юношу, когда поравнялся с ним, и, не дожидаясь ответа, проговорил: — Старую вражду не поминай на ночь…