— Помилуй, староста, откуда это? — спросили мы.
— Угощайтесь, гости дорогие, выбирайте, что кому по вкусу… мы рады угодить гостям…
— Но ведь сигареты стоят денег, — сказал я.
— Боже мой, что вы говорите, сударь мой, ради гостей мы готовы и душу отдать.
Не успели мы выбрать по сигарете, а староста уже снова кричит Кязиму:
— Где зажигалки?
Кязим выложил на стол зажигалки. Каких только здесь не было — и газовые, и на батарейках!
— Чему вы удивляетесь? — недоумевал староста. — Гости приезжают к нам раз в сто лет, не прикуривать же им от спички?.. Вот газовая, вот электрическая. А эта — самовоспламеняющаяся…
Самовоспламеняющаяся пошла по рукам…
— Все это наше общее, деревенское, всюду инвентарные номера… — пояснил староста.
На столе появились стаканы… Что это были за стаканы! И бокалы из генуэзского хрусталя. Рюмочки совсем маленькие и чуть побольше, фужеры низкие, высокие, с ножками и без ножек, с рисунком и без рисунка… Целая коллекция хрусталя… Мы уже устали поражаться и быстро расхватали кто что успел…
— У меня тунисского производства, — выкрикнул писарь.
— А у меня японского, — отозвался я.
— А это чехословацкий, — сказал каймакам.
Мы смотрим в глаза старосте и ждем разъяснений.
— Что поделаешь? Очень уж мы гостей любим, — отвечает он.
За стаканами последовали тарелки — мелкие, глубокие, расписанные и гладкие — одна красивей другой… Да, староста решил сразить нас.
Подали на подносах цыплят, плов. На еду никто и не смотрит — подносы разглядывают…
— Это турецкая работа, — пояснил староста, — чеканка по меди, не стоит внимания, господа… Подносы принадлежит мне, а все остальное — общее, деревенское.
Когда Кязим принес столовые приборы, мы просто потеряли дар речи. Ложки — столовые, десертные, чайные. Ножи из чистого серебра… Все сверкает, блестит.
— Ложки тоже общие? — спросил я.
— Да, сударь мой. Дома мы едим деревянными… — ответил староста и крикнул: — Кязим, а салфетки гостям!
— Да не надо салфеток…
— Нее, господа, как же без салфеток?
Принесли салфетки — разнообразные по размеру, форме, рисунку…
— Это, вероятно, изделия деревенских девушек? — осведомились мы.
— Да нет, вот две греческие, та — французская, эти — египетские, а остальные я и сам не знаю откуда.
— Вы их купили на деревенские средства? — поинтересовался каймакам.
— Что вы, какие у деревни средства! Просто у нас очень любят гостей принимать.
Едва мы прикоснулись к еде, как староста закричал:
— Эй, Кязим, а где же напитки?
— Помилуй, староста, мы и так доставили тебе много хлопот, пить мы не будем.
— Не-ет, не выпить нельзя.
Кязим втащил большой ящик и достал из него бутылку виски…
— Здорово! — выдохнули мы все разом.
А староста сморщился, словно на стол поставили бутылку, в которую попали мухи, и закричал:
— Что это за виски! Достань другую бутылку!
Кязим запускал руку в ящик и доставал французское вино, венгерскую абрикосовую палинку, русскую водку, немецкое пиво… Стол превратился в международную выставку вин и напитков…
Ну как тут не выпить?! И мы начали пить. Староста сначала отказывался, но, когда на него насел сам каймакам, устоять не смог… Мы ели, пили, но всех мучило любопытство — не давал покоя вопрос: «откуда все это?»
— Мы очень любим гостей, — твердил свое староста.
— Ну, староста, за твое здоровье!
— А теперь за здоровье каймакама!
После очередной выпитой рюмки староста заговорил:
— Я вам все расскажу, господа. Деревня наша бедная. Мужики в город подались на заработки. Кто привратником устроился в министерстве в Анкаре, кто официантом в ресторане, кто швейцаром в отеле… Дай им бог здоровья! Вот и решили мы между собой: кто в деревню на побывку едет, должен из города подарочек захватить — для всей деревни… Еще ни разу не было, чтобы кто-нибудь слова не сдержал… Там, в Анкаре, без приемов ни дня не обходится… Вот и мы решили: угостим получше начальство — глядишь, и о нас вспомнят. Может, ссуду какую дадут или кредит…
Мы не знали, смеяться нам или плакать.
Горе — не беда…
Перевод Г. Александрова и К. Глазуновой
Нусрет — мой школьный товарищ. Ровно десять лет мы просидели с ним за одной партой. Не сосчитать, сколько раз я давал ему списывать задачки. Оба мы из-за материальных затруднений не смогли доучиться, то есть дошли до последнего класса, но почему-то свидетельства об окончании школы не получили. Начинали мы жизнь одинаково, но я так и остался рядовым гражданином, а Нусрет стал большим человеком в деловом мире. Правда, сейчас и меня и Нусрета называют беями
[49], но между нами огромная разница.
Недавно на меня свалилась беда: у меня тяжело заболел ребенок. И я решил пойти к Нусрет-бею. Пятьсот лир, которые требовались на лечение, возможно, и не спасли бы моего мальчика, но надежда никогда не покидает человека.
У порога меня встретил привратник.
— Мне нужно повидать Нусрет-бея, — сказал я.
— Нусрет-бея из бухгалтерии? — спросил он.
— Ей-богу, не знаю. Мне нужен Нусрет Туна.
— А, спрашиваете нашего хозяина… Подождите, я доложу. Как сказать?
— Скажи, товарищ по школе, он сразу догадается.
— По школе, — пробормотал привратник.
Вскоре он вышел:
— Заходите, хозяин ждет.
Много лет я не видел Нусрета. Помню, мальчишкой его коротко подстригали и на шее была видна глубокая впадина. Она запомнилась мне. Когда я вошел в комнату, Нусрет стоял ко мне спиной, и первое, что бросилось мне в глаза, была его шея с впадиной, но теперь по ней пролегли складки.
— А, дружище! — воскликнул он и протянул мне руку.
Его рука была теплой и мягкой, словно ей никогда не приходилось работать.
Он сел в кресло, открыл ящик письменного стола, достал сигару. Я не мог оторвать глаз от его шеи.
— Где ты пропадал, дружище? — спросил он, протягивая мне сигару и щелкая блестящей зажигалкой.
— Здесь мы… — ответил я.
Он приблизил ко мне огонек, и я прикурил.
— Давно мы не виделись! Со школьных лет, не так ли? — проговорил он.
Я опустил голову…
— Ты чем-то расстроен? — спросил Нусрет-бей.
— Да нет, — ответил я. — Как ты поживаешь, чем занимаешься, как твои дела?
— Благодарение Аллаху, — ответил он. — После смерти отца нам достался тот старый дом в деревне — ты знаешь его — и земля… Мать и братья очень рассердились на меня за то, что пользуясь правам старшего, я решил продать и дом, и эти двадцать дёнюмов
[50] земли. На вырученные деньги, хоть их было немного, построил небольшую лесопильню — сработала смекалка. Мы покупали лес, пускали его в распиловку и делали ящики… Дело расширялось. Стали выпускать двери и оконные рамы. Тут приятели мне и говорят: «В наше время стоит заняться предпринимательством, попробуй». Попробовать можно, имея деньги. Взял я да и купил большой участок, построил десятиэтажный дом с двухкомнатными квартирами… Тысячу раз благодарен Аллаху! Хорошие деньги я тогда выручил. Вскоре отгрохал второй дом, но на этот раз… Дай бог здоровья приятелю, который сказал мне, что у консервной промышленности богатые перспективы. На окраине Стамбула я выстроил консервную фабрику… Не знаю, помнишь ты или нет, одно время ощущался большой недостаток в гвоздях. Один знакомый привез из-за границы гвоздильные машины, но никак не мог построить фабрику. Я предложил ему вступить в пай. Он не захотел и предложил мне купить у него машины. Ну что ж, я купил машины, построил гвоздильную фабрику. Поставлял на рынок отличные гвозди. Потом задумал заняться издательским делом… На следующий год собираюсь открыть небольшой завод, буду выпускать запчасти к автомобилям… Так-то, а ты чем занимаешься?
«Наш Нусрет ворочает такими делами, что для него пятьсот лир! — подумал я тогда. — Попрошу-ка я у него тысячу, буду выплачивать аптекарю по пятьдесят лир в месяц. Кстати, я должен аптекарю больше пятисот лир. А в кармане еще рецепты… И долг доктору…».
— Честное слово, ты чем-то расстроен, — повторил Нусрет.
— Ребенок у меня болен, — ответил я…
— Дай бог ему быстрее поправиться! Не расстраивайся, дорогой, дети не то что взрослые: сегодня больны, а завтра, глядишь, здоровы…
— У моего больное сердце…
— Да что ты!.. И опять-таки не стоит убиваться! Медицина делает чудеса. Да, я забыл, ты что хочешь: чаю, кофе или чего-нибудь прохладительного?
Я отрицательно покачал головой.
— Я с просьбой к тебе, Нусрет-бей.
— Пожалуйста! Слушаю…
Он сказал «пожалуйста», но в глазах его появилась грусть, а щеки как-то обвисли. Наверное, он понял в ту минуту, что я попрошу денег…
— Эта болезнь совеем доконала меня и материально, и морально…
Я помнил по школе, что Нусрет был добрым малым… На этот раз его опечаленные глаза уставились в одну точку, а пальцами он стал выбивать дробь по столу, как бы подчеркивая драматичность разговора…
— Одному аптекарю я должен пятьсот лир, да еще врачу…
Я вытащил из кармана кучу рецептов.
— Все это нужно купить… А лекарства, черт побери, очень дорогие…
На рецепты он не посмотрел — отвернулся к окну… Я вообразил, что в этот момент он думал обо мне, стараясь представить себе мои страдания… в школе он часто читал стихотворение «Больной птенчик». Кто знает, может, ему вспомнилась птица, которая не могла научить летать своего больного птенчика.
— Я в очень тяжелом положении, Нусрет-бей. Мне, братец, необходима тысяча лир…
И вдруг Нусрет заплакал. Я не ошибся — он совсем не изменился: та же отзывчивость, та же чуткая душа…
— Я тебя огорчил, — сказал я.
— Нет, — ответил он. — Человеку необходимо излить свое горе…
— Спасибо, — сказал я. — Я знал, что никто, кроме тебя, не поймет меня…
— Эх, братец!.. Если не поделиться своим горем, можно сойти с ума… — произнес он.
Я жду, что он засунет руку в задний карман или вытащит чек из ящика стола и заполнит его: пожалуйста, мол, братец… и не торопись — отдашь, когда будут деньги.
— Эх, братец! — повторил он. — Помнишь, я рассказывал тебе о лесопилке. Так вот… Не на прошлой, а на позапрошлой неделе, во вторник, в полночь раздается пронзительный телефонный звонок… «Что случилось?» — спрашиваю. «Спеши, лесопилка загорелась». Бросился я бежать как был, в одной пижаме. Но опоздал — пламя уже охватило трубу… Ровно два миллиона лир убытка, Не знаю, кому излить свое горе… Поверишь, я даже не плакал… Не плакать же перед женой или детьми. Слава богу, ты пришел. Спасибо тебе!
И он зарыдал…
— Вах, вах. Не расстраивайся, братец, всякое бывает, — стал утешать я.
Нусрет вытер глаза, высморкался.
— Если бы только это! — с отчаянием сказал он. — Под одним из домов начала смещаться почва. Неделю назад муниципалитет опечатал дом: жить в нем стало опасно. Жильцы уже подали на меня в суд… Ну да шут с ними!.. Консервы, которые я собирался выбросить в этом году на рынок, за два месяца хранения испортились. Двести тысяч банок, представляешь!
— Не убивайся, Нусрет, не плачь!
— Как тут не заплакать. Не только заплачешь — руки на себя наложишь…
Он опять протянул мне пачку сигарет и щелкнул зажигалкой.
— Хорошо, что ты пришел! В голову так и лезут мысли о самоубийстве… Четыре дня назад рабочие гвоздильной фабрики начали забастовку. Ты, наверное, читал в газетах. Я долго их уговаривал, да разве они послушаются.
— Успокойся, Нусрет, не плачь…
— Если мне не плакать, так кому же плакать? Чего мне стоило нажить все это? Не спал ночами, работал круглые сутки — и такие страдания! Взял обязательство отпечатать для государства ценные бумаги, но к сроку не успел, да и отпечатаны они неправильно. Ровно на пятьсот тысяч лир ценных бумаг!.. А тут еще штраф начисляют за то, что заказ не сдан вовремя, — за каждый просроченный день тысячу лир… Эх, братец! Что мне делать — не знаю…
— Не плачь, Нусрет мой, не плачь, не изводи себя.
Он снова вытер глаза и высморкался:
— Хорошо, что ты пришел! Как хорошо!
Рука его потянулась к ящику письменного стола. «Ну вот, сам в таком положении, а мне хочет помочь», — подумал я.
Нусрет вытащил пистолет.
— Я и решил покончить жизнь самоубийством…
— Что ты! — воскликнул я. — Положи сейчас же пистолет на место!
— Но я сейчас в таком состоянии… у меня нет выхода! — И опять послышались рыдания…
— Уж лучше бы я не приходил. Ты совсем раскис…
— Не-е-е-т… Если бы ты не пришел… — он задыхался от слез, держа меня за руку.
— Говори, говори, — сказал я. — Тебе станет легче… Принести тебе стакан воды?
Он отрицательно покачал головой:
— Спасибо, не хочу… Ты знаешь, что самое неприятное: сегодня день рождения моей дочери. Впервые в жизни я не могу сделать ей подарок.
— Ну и что же? Обойдется…
— В кармане у меня всего три с половиной лиры…
Я встал, налил из графина стакан воды и протянул ему. Он выпил, вытер носовым платком слезы и снова устремил взгляд в пространство. Я порылся в карманах… Там была одна бумажка в пять лир и две по двадцать пять… Я положил деньги у его локтя и на цыпочках вышел из кабинета.
Хасан Хюсейн Коркмазгиль
«Made in Turkey»
Перевод Г. Александрова и К. Глазуновой
Если вам дадут покрывало, столб, трубу, веревку, гору, что вы сможете из всего этого сделать? Слона, например, сможете? Нет?.. Я тоже не смогу… Домишко еще какой ни на есть слажу, даже не домишко, а так — шатер. Но скорей всего и шатер не выйдет!..
Но слепые из этих предметов прекрасно сделали бы слона. Честное благородное! Был такой случай, привели к ним слона и спросили: «Что это такое?»
Один обхватил ногу и говорит: «Это столб». Другой вцепился в ухо и сказал: «Это покрывало». Третий повис на хоботе и решил: «Это веревка». Слепой, водивший руками по брюху слона, воскликнул: «Да помилует меня Аллах, это гора!»
Вот так бывает и с политиками. Не подумайте только, что я собираюсь на них нападать. Ни-ни… Их ведь так легко рассердить! Только привели к ним как-то демократию и спросили, как тогда слепых: «Отгадайте, что это такое?» Тут они зашумели, засуетились… Ухватившись за какую-либо ее часть, каждый начал восклицать:
— Демократия — это труба!
— Демократия — это покрывало!
— Демократия — это столб!
— Демократия — это веревка!
— Демократия — это земельная реформа!
— Демократия — это частная собственность!
— Демократия — это господство богатых!
— Демократия — это власть трудящихся!
Попробуйте убедить слепого, что хобот (он его никогда не видел) — не веревка, а политического деятеля, что демократия — не веревка! Не так-то просто. Политика — дело тонкое! Это мне все равно: веревка ли демократия, столб ли, я политикой не занимаюсь. А она их по спинам, того… Но оставим это. Лучше я расскажу вам историю про Гаффара.
Гаффар — простой, хороший парень. На свою беду он оказался очень способным к разным наукам. И, сам того не ведая, попал, как слон в руки слепых.
Гаффар учился в школе. Как-то раз собрались учителя в преподавательской и начали обсуждать своих учеников. Многим их питомцам тогда досталось, дошла очередь и до Гаффара.
— На моих уроках Гаффар лучше всех себя показал, — заявил историк.
— И на моих он проявил себя прекрасно, — с гордостью произнес словесник.
Математик, химик, физик и даже преподаватель гимнастики — все единодушно твердили, что на их уроках он добился превосходных результатов. Чуть было даже ссора не произошла из-за того, у кого лучше занимается Гаффар.
Через несколько дней во время перемены к Гаффару подошел преподаватель математики.
— Мне надо поговорить с тобой…
И они вместе пошли по коридору.
— У тебя голова математика. Нечего тебе тратить время на никчемные дела. Наша страна нуждается в инженерах. Только они смогут вывести ее из тупика. Тебе надо серьезно заняться моим предметом… Все остальное для тебя не важно, — с жаром убеждал его математик.
И Гаффар взялся за дело. Как семечки, щелкал он головоломные задачи, чертил параболы, строил сложные фигуры. Все ему удавалось, и он уже видел себя инженером.
Но вот однажды на перемене подозвал его преподаватель английского языка.
— Мне надо поговорить с тобой…
Они пошли по коридору…
— Человек, владеющий одним языком, — один человек, двумя — два человека, тремя — три. Таких способностей, как у тебя… Не трать время попусту. Ты станешь непревзойденным знатоком и сможешь наилучшим образом послужить родине, — с жаром говорил «англичанин».
И Гаффар засел за английскую грамматику, начал штудировать хрестоматии, обложился словарями. И как это раньше он не понял, в чем его призвание… Он уже видел себя…
Но как-то вечером, когда закончились занятия, его отвел в сторону учитель истории и начал убеждать:
— Гаффар, какой толк при твоих способностях забивать себе голову английскими глаголами. Ты — будущий Геродот. Только история… кругозор… определяет будущее… история — сокровищница… — И так далее и тому подобное.
И Гаффар погрузился в изучение исторических фолиантов… Он уже видел себя…
Потом его с жаром убеждал учитель турецкого языка. И Гаффар начал грезить о почестях великого писателя или поэта Турции.
Прошел год. Некоторые учителя ушли из школы. О директоре ходили разного рода сплетни. Школьному начальству было не до Гаффара, никто им не интересовался. Гаффар бросался от формул к стихам, от истории к химии. Наконец настал день, когда он стал равнодушен ко всем предметам. Если в кастрюльку положить по щепотке риса и проса, по кусочку капусты и сыра, по ложке масла и джема, пол-яичка, все это вскипятить, а потом взбить, что получится? Ничего. Много всякой всячины — и ничего путного. Так и в голове у Гаффара. Бедный Гаффар! Он был растерян и утомлен, в кармане пустота. Учеба — напрасная трата времени, решил он, все великие люди учились как придется…
Потом его призвали в армию. Когда вернулся — женился. Сейчас у Гаффара бакалейная лавка. В одном углу свалены книги по истории, географии, физике, химии, астрономии, математике, литературе, учебники английского языка… Случается, что вместо пекмеза
[51] он продает покупателям серную кислоту, а вместо сборника стихов — жевательную резинку. Сейчас он решил, что самое лучшее для него ринуться в политику. Но не знает еще, как к ней подойти: со стороны ли географии, истории, математики или литературы? Дядя говорит ему: «Вступай в партию ТРМП», тетя настаивает на МКЛМ, а отец советует: «Лучше всего в ЛИЗП». Старший брат склоняет к ССММ. Тесть хочет, чтобы он обязательно стал членом ХДМП.
Вчера я спросил его:
— Гаффар, если тебе дадут покрывало, столб, трубу, веревку, гору, что ты из них сделаешь?
Он схватил карандаш, записал столбиком все, что я перечислил, подвел черту и ответил:
— Сделаю Гаффара.
Я помолчал, не зная что сказать, потом попросил:
— Повернись ко мне спиной!
На спине его я вывел мелом крупными буквами: «Made in Turkey».
Это первый турецкий Гаффар. Когда-нибудь я расскажу о десятом, тысячном, миллионном… Турция, увы, становится страной Гаффаров!!!
Хозяин собаки
Перевод Г. Александрова и К. Глазуновой
Утром на своих воротах я увидел мертвую кошку. На морозе она совсем затвердела, эта кошка с пестрой шкуркой. «Наверное, ребята подвесили», — решил я и, схватив ее за ноги, швырнул в снег.
Вечером между делом я сказал об этом старосте. Он нахмурил брови:
— Недобрая примета, учитель!
Я засмеялся. Какое отношение к добру или злу может иметь дохлая кошка? Проделки ребят… Много ли забав у детей в деревне?..
Через два дня, смотрю, на воротах болтается обглоданная голова козы. Пришли на память слова старосты, но я опять рассмеялся и швырнул эту голову подальше в снег. После обеда я шутливо заметил старосте:
— Мы получили повышение — кошку сменила голова козы.
Староста сверкнул глазами и посмотрел на меня, как мне показалось, с жалостью.
— Не к добру, учитель, дурная примета…
— Ну и что же она предвещает?
— Ей-богу не знаю, но не к добру…
Он не договорил, затаил что-то про себя. Я допытывался, наседал на него, но староста хмурил брови и молчал.
— Все это вздор… — сказал я. — Если мы будем обращать внимание на такие вещи…
Как-то утром выхожу я из дому, а дети толпятся около школы. У ворот растянулся огромный пес.
— Учитель, у ворот собака, мы не можем войти в школу! — кричат они мне.
— А ну, живо в класс! — приказал я. — Деревенские мальчишки, а собаки боитесь! А ну-ка, гоните ее!
— Учитель, но ведь это собака Джемаль-аги…
Джемаль-ага — хозяин деревни. Он питает слабость к лошадям, собакам, спиртным напиткам, еде, картам, ружьям. У него три жены. Несколько дней в неделю он проводит в городе. Я с ним редко встречаюсь. Но знаю, что он не любит учителей.
— Пошел прочь! Поднимайся-ка, хозяйский пес!
Собака будто рассматривает меня, прищурив глаза.
— Пошел прочь!
В ответ послышалось угрожающее рычание.
— Учитель, собака разорвет тебя, ей-богу, не подходи к ней близко!
— Как ее зовут?
— Карабаш, Карабаш… Ты не заставишь его сдвинуться с места… Он ни за что не встанет. Это ведь пес Джемаль-аги…
Я подошел ближе.
— Карабаш! Пошел прочь!
Собака опять зарычала.
— Пошел прочь, говорят! Сейчас я запущу в него камнем!
— Учитель, боже упаси, не бросай камень! Он разорвет тебя на куски!
Карабаш невозмутимо потянулся и не тронулся с места. Видно, шатался где-то всю ночь… Если бы он, как все честные собаки, сторожил добро хозяина, так не находился бы здесь. Не лежат же другие собаки в такое время перед школой!
Я не на шутку рассердился. Попусту растрачивалось драгоценное время.
— Ребята, — сказал я, — сбегайте за хозяином, пусть заберет своего зверя.
— Учитель, Джемаль-ага обрадуется, когда увидит здесь свою собаку. Он ничем не помог, когда строили школу… Его дети учатся в городе, — сказал черноглазый сухопарый мальчик с растрескавшимися губами.
— А ты не можешь прогнать эту собаку?
— Ооооо… Эту собаку даже правительство не сможет прогнать, учитель!
Мальчик сунул свои грязные кулаки в карманы шаровар и протиснулся в середину толпы.
Вот беда! Не человек перед тобой — собака, слов не понимает. Ударишь — набросится, станешь прогонять — зарычит…
— Ребята, неужели нам с ней не справиться?
— Нет, учитель… Она встанет и уйдет, когда захочет…
«Показать бы этому кобелю суку!» — хотел было сказать я, но не решился.
— Позовите сторожа!
Один из мальчиков убежал и вскоре вернулся со сторожем.
— Прогони эту подлюгу подальше! — обратился я к сторожу.
— Что ты говоришь, учитель! — рассмеялся тот в огромные усы. — Уж не спятил ли ты? Да это все равно что сказать: прогони Джемаль-агу… Я со всеми могу найти общий язык, но не с собакой Джемаль-аги. Хозяин скажет, что я оскорбил его собаку, и выгонит меня из сторожей. Не могу, учитель! Хочешь приведу сумасброда Хайдара? Он отчаянный — все может!
Сумасброд Хайдар посмотрел на собаку, потом на меня и поморщился.
— Был бы это дикий кабан, я бы с ним потягался, но с этим псом сделать ничего не могу. Ты — сторож, опора властей! Только ты можешь его прогнать, стреляй из ружья! Зачем тебе его дали? По деревне взад-вперед ходить?
Хайдар засунул руки в карманы шаровар и уставился на нас. Перед школой собралась большая толпа. Мне стало не по себе: казалось, надо мною смеются.
— Али, подойди ко мне! — крикнул я.
Али — самый сильный и смелый мальчик из нашей школы.
— Принеси мне дубину потолще!
Али взглянул на меня и побежал выполнять мою просьбу.
— Учитель, зачем тебе дубина? Ты что, собираешься бить собаку? — раздался ехидный голос из толпы.
— Накличешь беду на свою голову, учитель…
— Ударить Карабаша — все равно что ударить самого Джемаль-агу…
— Мы боимся шикнуть на его курицу!
— Что там шикнуть на курицу! Мимо дома его боимся пройти…
Гнев переполнял меня. Я схватил дубину, которую принес Али, и замахнулся на Карабаша:
— А ну, пошел прочь!
Удар пришелся по голове. Собака взвизгнула, вскочила, оскалила зубы и бросилась бежать. Толпа разделилась на две части. Одни, как только увидели, что я взял в руки дубину, начали расходиться, другие оставались на местах, с любопытством ожидая, что будет дальше, и потихоньку хихикали. Ребята стали бросать камни вслед убегающей собаке.
— Так ее!
— Бей!
Деревня была взбудоражена: учитель ударил собаку Джемаль-аги!
Несколько человек тайком поздравили меня, похвалили за смелость.
Кто-то умудрился привязать к хвосту собаки Джемаль-аги пустые консервные банки. Расплачиваться за это пришлось потом мне.
Я отправился в волость за жалованьем. «Каймакам хочет тебя видеть», — уведомили меня.
— А ну, проходи, собачник!.. — услышал я вместо приветствия, входя к нему.
— А все благодаря вам, — сказал я, не подумав.
Это были мои первые и последние слова. Каймакам был вне себя от гнева:
— То, что ты позволил себе, недостойно учителя! Ты опозорил свою профессию! Учителем может быть тот, кто уважает наши нравы и обычаи. Ты должен считаться с уважаемыми людьми. Деревня Учпынар — это прежде всего Джемаль-ага. Он самый влиятельный человек здесь. Ты не имеешь права посягать на его честь, на его достаток!.. Бросить камень в собаку Джемаль-аги — значит переступить границы дозволенного! И кто осмелился на это? Учитель! Зачем тебе подстрекать крестьян против Джемаль-аги, показывать свое неуважение к нему? Учитель-патриот — это такой учитель, для которого неприкосновенны власть и воля имущих. Как я посмотрю в глаза Джемаль-аге? Теперь он будет говорить: «Начальник, на душе у меня неспокойно, жизнь моя в опасности…» Вот увидишь! Человек, который не думает о том, чтобы держать себя солидно… Короче говоря, тебе нечего делать в деревне Джемаль-аги! В соседней, Кельтепе, нет учителя: прогнали. Я тебя туда назначу.
Я попытался было что-то сказать, но он не стал слушать.
— Знаю, знаю, что начнешь говорить. Много таких видел. Иди, собирай свои пожитки!
…Вот уже пять лет как я не учительствую. Я хочу вернуться к своей работе. Назначили бы меня в деревню, где нет собаки аги…
Невзат Устюн
Германия… Германия
Перевод А. Марковой
Безработица скрутила Турцию. Солончаковая анатолийская земля потрескалась, будто в отместку за то, что люди оставили ее без присмотра. По иссохшей земле бродили голодные босые ребятишки, похожие на маленьких старичков.
Рыза Даг, хоть и жил в нищете и голодал, как другие, совсем не походил на местных жителей. Был он статным и здоровым. Можно было подумать, что пища поступает ему не в желудок, а прямо в мышцы. И сильным был, как богатырь. Корин из земли выкорчевывал — никогда лопатой не пользовался: расставит ноги пошире, ухватится за корень, подергает-подергает и тащит… Но и этой работы не стало…
Рыза в раздумье сидел перед домом. Тут же крутились его дети — две дочки и сын, бледненькие, худенькие. Он не мог накормить их досыта. Рыза глубоко вздохнул и, прищурившись, стал смотреть на сына. «С дочками-то уж как-нибудь, — рассуждал он сам с собой, — чему быть, того не миновать, а вот сын…» Худоба мальчишки ранила его отцовское самолюбие. Он отвел от сына глаза и уставился на асфальтовое шоссе (которое проходило как раз мимо дома), провожая недобрым взглядом мчавшиеся в город машины. Деревня, в которой жил Рыза, была немаленькой — около сотни домов — и находилась она недалеко от города Кыршехира. Рыза вспомнил, как все в деревне радовались, когда строили эту дорогу, как надеялись, что она избавит от бед и забот. Проезжающих встречали поначалу, как родных после долгого пути, — предлагали еду, питье. Случись какая поломка — сам Рыза всегда помогал, иной раз толкал машину километров по пять — до ближайшей бензоколонки. Богатые господа давали ему за это несколько лир, будто хотели показать своим спутницам, какие они щедрые, и каждый раз приговаривали:
— Видишь, парень, дорогу построили, и вам работенка нашлась.
Широкоплечий, высоченный, чуть не два метра ростом, Рыза смущался и, не замечая, как из машин восторженно смотрели на него женщины, бормотал:
— Спасибо, бейэфенди, спасибо…
Но не успевал он и рта закрыть, а господа уже катили дальше…
Когда на дороге стали гибнуть дети, куры, овцы да козы, крестьяне смекнули, что добра им от нее ждать нечего. И вот однажды будто ветер какой колдовской пронесся над деревней — за каких-нибудь пару дней, все как один, дорогу возненавидели… Больше никто не выходил встречать машины, босые ребятишки не мчались со всех ног услужить путникам… Те же в ответ обзывали их глупцами и лентяями…
Дверь отворилась. Элиф с любовью посмотрела на мужа. Она никогда не могла найти слов, чтобы высказать ему свою любовь, и вот уж сколько лет вкладывала ее в один и тот же вопрос, который задала и сейчас:
— Ты не голодный? Может, тебе дать что-нибудь?
Рыза молча покачал головой. Элиф вошла с детьми в дом… Рыза несколько раз провел ладонями по лицу, громко зевнул, встал. Подошел к двери, за которой скрылась жена.
— Элиф! — позвал он.
Его голос еще не успел замереть, как появилась Элиф.
— Ты меня звал?
— Я в город пойду.
— В добрый путь, а что у тебя там?
— Узнаю, не пришел ли ответ насчет Германии.
Женщину как ножом резануло. Она не знала, где находится эта земля, которая зовется Германией. Но она ни за что на свете не хотела, чтобы ее муж туда уезжал. Рыза не стал дожидаться, что ответит жена. Он вышел из дому и направился к дороге, чтобы доехать на попутном грузовике до Кыршехира. Мимо него как бешеный промчался один автобус, потом другой, а следом за ними исчезли в пыли три машины с туристами… Немного погодя показался новенький «шевроле». Поравнявшись с Рызой, машина остановилась. В ней сидела пожилая пара. Рыза отвернулся: не хотел, чтобы подумали, будто он специально дожидается.
— Эй, парень сколько отсюда до Кыршехира? — обратился к нему хозяин «шевроле».
— Километров семнадцать будет, — заученно ответил Рыза, не поворачивая головы.
— А ты что здесь стоишь?
— В Кыршехир мне надо, вот и стою.
Мужчина посмотрел на Рызу с улыбкой.