В черной пасти двух пещер прячется то, что особенно важно при осаде и нужно для жизни. Там кладовые, святилище, мастерские, а главное — длинный подземный ход через свисающие с потолка каменные копья, по которому можно тайно перебраться в соседнюю долину.



Но и в самой пещере можно отсидеться и даже драться с большим числом врагов, которым не пробраться через узкие петляющие проходы. Но жить постоянно там нельзя, слишком сыро и вода сочится с потолка, образуя каменные сосульки



На главной террасе руками иритов убраны все камни, которые иногда осыпаются с горы, поэтому она выглядит такой зелёной, и вытоптаны тропы, по которым следует ходить, иначе трава не восстанавливается много лет, а если её сажать, то выдерживает лишь до первого хорошего ливня. Только совсем маленькие дети могут не выполнять этого правила и бегают, где хотят.



Мы ушли уже далеко, посмотрели Родовой камень Клана, где проходило вчера Посвящение и я показываю, как увидел движущиеся точки, мы говорим, говорим и только тёплая рука держит меня в этом мире, иначе я давно бы взлетел. Канчен-Та вспоминает про свой клан, и оказывается, что в нём всё устроено почти также, только за время короткого визита я ничего не успел рассмотреть.



Наша идиллия нарушается очень прозаично, все мои следопыты влезают на нашу высоту дружной кучей и бегут обниматься с моей девушкой, узнали теперь, кто был тот парень, который утащил у них еду из-под носа, а сзади подходит Охотник собственной персоной и ждёт, пока они утихомирятся:



— Я имел счастье разговаривать с вашим королём. Его Величество пока что не решается выполнить твою просьбу, Мроган. Во-первых, это дела клана. Во-вторых, Вождь против, а король в такие дела не вмешивается. Никогда так в клане не делали, а традиции — основа устойчивости! Ну, а в третьих, он не нашел пока что такой задачи, которую мог бы поручить именно вашей прекрасной команде. Но его Величество понял ту причину, по которой есть смысл это делать.



И тут вмешивается некто, вам немного знакомый и предлагает королю скучную, прозаическую работу, которая не отличается ни большой сложностью, ни военными заслугами, но зато пахнет небольшим золотым возлиянием. И как вы думаете, что сказал король?



— Верт, ты купил нас?! Весь отряд? Мы теперь — твои наёмники?

— Разумеется, да!. Точно такие же наёмники, как она — мой слуга!

— А куда надо идти?

— Что делать?

— Я знаю — мне удаётся перекричать поток вопросов — Ты хочешь пойти в Паучий Замок! Так?

— Ты, Мроган, научился читать мысли!

— Зачем-..чем….чем в Паучий Замок. амок…амок? — Несколько одинаковых вопросов слились в один.

— Я хочу найти там нечто очень важное для себя. И для вашего командира. И потом, вам здесь всё равно сейчас делать нечего. Если только вы не собираетесь провести тайную разведку в Клан Огня, чтобы посмотреть, как ведут себя ваши невесты.

— Когда выходить?

— Как это, когда? Вчера. Было бы хорошо. Осень наступает на пятки. Если здесь по утрам иней, то в горах сейчас снег. А когда здесь будет снег, то там лучше и не появляться! А значит выходить надо завтра утром, пока погода не мешает, а за этот день нужно собраться… Ну, так как? Идём?

— Дарк тебя проглоти, Верт! С таким гонцом — хоть куда! Можно пойти! И праздник кончился, новый не скоро. А здесь, если загремишь на дальний кордон, тоже удовольствия мало. А там мы будем все вместе. И свободны!

— Что? Все согласны? Я и не ожидал такого!

— А ты переживи то, что нам удалось, не так запоёшь! Мы — отряд!

— То есть, я говорю Большому вождю, что забираю четырнадцать юных героев?

— Три руки! — тонкий голос Канчен-Ты пробивает и себе право на новые приключения.

— Ну, нет уж! Слуга, так слуга! И никаких поблажек! — это суровое замечание означает только одно, что Канчен-Та идёт с нами.

— Верт, там, к воротам, твои наёмники подходят.

— Какие они мои?.. Дошли, значит… Не очень-то и спешили. Ну что ж, Мроган, собирайтесь. И не забудьте, в пещерах будет холодно. Гораздо холоднее, чем то, что вы раньше видели. Зима здесь и осень там — очень разные вещи. Будет сильный ветер, подумай, что взять с собой, поговори с отцом. Он опытный вождь. И ещё вот что… Зайди к мальчикам. Поговори с родителями. Пусть поймут, что это не шалость, не каприз, а серьёзная работа. Давайте, действуйте! А мне надо встречать эту команду, церемониал отменить нельзя.



Мы остаёмся одни и я смотрю в глаза своим друзьям. Тем, которые не бросили и не струсили. Принц, конечно, не шутит. В горы зимой ириты стараются не ходить, это все знают. А уж жить там и подавно гадко. Даже, если недолго.



А потом мы вместе начинаем думать и спорить и вскоре рождается список вещей, которые надо брать с собой. И кроме традиционных спальников, двойной одежды, меховых рукавиц, еды и топлива, там появляются лыжи и санки. Название им ириты пока что не придумали, но мои соратники прекрасно помнят бегство от вартаков на лыжах, которые они называют и \'щиты для ног\', и \'скользячки\', и \'снегоходы\'.



Мои комментарии помогают понять, как сделать санки, то есть циновки с загнутыми полозьями. А к ним надо попросить у вождя дротики, это и оружие и лыжные палки. Конечно, берём верёвки и горное снаряжение. И не забыть бы котелок!



Всё ясно. И завертелась грустно- весёлая карусель. Грустная, когда приходилось смотреть в глаза чужим родителям и они, не успевшие ещё отойти от страхов предыдущего похода, начинали готовиться к неведомым кошмарам будущего. Глаза, которые поначалу встречали меня радостно, сразу становились напряженными и озабоченными.



Мне приходилось напоминать, что это — приказ вождя, работа, такая же, как все работы в клане, что опасность в пути ничуть не больше, чем в дозоре, даже меньше, потому что сейчас в тех краях нет никого. И будет оплата, чего не встетишь на простой службе. И всё равно их было жалко, потому что с первой из числа родителей я поговорил со своей матерью и её тоска кусала меня сильнее всего.



А веселье — надо ли объяснять? Дух приключений, движение, от которого мы успели отвыкнуть за несколько дней безделия, суматошность сборов, таинство и загадочность всей моей группы, которая так щекочет нервы, любопытство в глазах юных девушек, ах! Это прекрасно.



Я успел встретиться с Большим Вождём и получить от него рисунок похода (почти карту) и ценные указания, как и в каком темпе лучше идти. В конце разговора он даже расчувствовался, обнял меня, коленопреклонённого, благославляя, и добавил:



— Только стреляющие дротиками, я вам не дам.



Прямо как в фильме, \'пардон, ребята, но пулемётов я вам не дам!\' Сразу стала видна рука короля, ну, понятно, ему надо налаживать отношения с наёмниками, чтобы они же его не ограбили! Ну и обойдёмся без ваших луков!



А под вечер, когда всё уже было собрано, связано, распихано, прибежал охранник и притащил меня к колдуну, который настолько скромно проявлял себя на празднике, что я и забыл о нём, грешен. Старик сидел, задумавшись над раскрытым текстом:



— А, Мроган! Встань. Встань и иди сюда, мальчик мой. А ты возмужал. Я слышал о твоих подвигах, настолько больших, что в них даже никто не верит. Мне тоже интересно, где ты взял великана? Простым иритам трудно даже допустить, что такие мальцы дважды победили мужиков — воинов, это кусает их самолюбие. А великана — пожалуйста! Ты не злись на них. Но я-то знаю, что всё, что ты говорил, правда. И мои уроки помогли тебе, так?

— Да, мудрый, без этого знания мы могли либо вернуться пустыми, ничего не сделав, либо погибнуть.

— Но ты всё ещё собираешься быть воином?

— Прости. Мудрый. Я догадываюсь, что говорю не то, что нужно. Я знаю, что хочу слишком много. Знаю. Но пока не вижу никаких препятствий к этой жизни. Я не хочу уходить далеко от родителей и от клана, а что мне здесь остаётся? В нашем клане? Только быть воином.

— Но разве ты уже не заметил, что воинские занятия мешают тебе учиться дальше?

— Да, мудрый. Я до сих пор не научился делать смерчи, я даже не могу сделать светильник, хотя уже и пытался.

— Как ты мог пытаться, если не понимаешь природу света?

— Мне показалось, что понимаю.

— Ты даже не читал ещё книгу об этом! Ах, мальчик мой! Жизнь так коротка, что разбрасывать её по кускам — значит нигде ничего не добиться. Так ты не станешь ни воином, ни мудрецом.



Ну прямо, как мой отец. На Земле. Он тоже всё нудил: \'ты должен выбрать цель и идти к ней, иначе..\' и дальше слово в слово то же самое.



— Я всё равно буду учиться, мудрый.

— Ну тогда постарайся запомнить, что свет и тепло, это тоже частицы, только в мириады раз меньшие, чем частицы камня или пыли, а возникают они при сильном соударении этих, более крупных частиц.

Ты же видел искры от кресала, они появляются от удара и светятся недолго. Но если ты хочешь постоянного света, надо сделать постоянными удары. А как?



Ну-ка, отвечайте, ученик Мроган?



— Надо кресало рукой двигать туда-сюда. Или крутить.

— Ну, почти, правильно! Только крутить ты не станешь рукой, а чем тогда?

— Смерчем!

— Ну, молодец, только смерч, это, пожалуй, многовато для простого светильника, так что же?.. Думай, думай!

— Вихрь?! Маленький смерчик?!

— Правильно. А чтобы он не рос, что можно сделать?

— Корзину! Нет! Клетку. Прозрачную клетку!

— Ну, давай, давай! А куда ты сажал своих врагов, мальчик?

— Я понял! О, Мудрый!…



Я вдруг прозрел. Не хватало просто одного движения пальца учителя, чтобы ткнуть меня носом в то, что я уже и так знал. Но помня печальный опыт со смерчем около башни, для начала сотворил прозрачный колодец, потом крышку на нём, а уже внутри крутанул сноп искр от точила. И они, завертевшись маленьким вихрем, стали ускоряться и крутиться стайкой внутри колодца всё быстрее, потом слились в белый вращающийся туман и исчезли, а вместо них появился свет. Весь объём колодца осветился неярким светом и внутренность кельи стала видна целиком.



— Да, мальчик. Ты способен очень на многое. Но я боюсь, что ты пойдёшь по стопам…как бы это сказать?…

— Верта Охотника?

— Да, и многих таких, как он. Авантюристы! Ты же с ним собрался идти?

— Да, Мудрый, но разве это плохо?

— Нет, то, что вы пойдёте, не плохо. Но так ты перестанешь учиться совсем или будешь глотать крупинки знания с чужих рук.

Я знаю, зачем вы пойдёте. Искать камни.

— Да, Мудрый, вот такие — и я вытащил то, что отобрал у хассана.

— Вот именно! Такие! — он разозлился — Ты ничего не понимаешь и не боишься искать силу, которая может растереть вас как зёрна между камнями.

— Но разве куски так страшны?

— Камни — это всего лишь камни. Они или сгущают поток частиц и при этом увеличивают твою силу, или, наоборот, прореживают этот поток, отгоняют его в стороны.

— И что тогда происходит?

— Образуется защита. Бедный воин отдал кучу денег, чтобы купить себе защиту от колдовства, а ты отобрал её. Зачем тебе эта безделушка? Разве ты грабитель?

ТРИ КАНАРЕЙКИ

— Прости, Мудрый, но они хотели убить нас!

(Басня)

— Милый мой Мроган, если сейчас собрать всех, кто хотел бы убить тебя и поставить в этой келье, им не хватит места. И если у них начать силой отбирать их оружие и амулеты, то число врагов будет только увеличиваться.

— Но это же они напали первыми!?

— Мроган, в твоих руках, может быть, прячется сила целых армий, а ты как маленький мальчик кричишь \'Они напали…\'. Ну, напали, как дети, позарились на золото, на руку монет. Так они живут только этим. У них дома жёны, дети, это ты можешь понять? А ты чувствуешь себя героем, хотя не получил ни царапины и знал об этом заранее, так? А ведь тот хассан плакал, наверно? Просил тебя? У них за такой камень целый год надо трудиться.





Какой-то птицами купчишка торговал,
Ловил их, продавал
И от того барыш немалый получал.
Различны у него сидели в клетках птички:
Скворцы и соловьи, щеглята и синички.
Меж множества других,
Богатых и больших,
Клетчонка старая висела
И чуть-чуть клетки вид имела:
Сидели хворые три канарейки в ней.
Ну жалко посмотреть на сих бедняжек было;
Сидели завсегда нахохлившись уныло:
Быть может, что тоска по родине своей,
Воспоминание о том прекрасном поле,
Летали где они, резвились где по воле,
Где знали лишь веселия одне
(На родине житье и самое худое
Приятней, чем в чужой, богатой стороне);
Иль может что другое
Причиною болезни было их,
Но дело только в том, что трех бедняжек сих
Хозяин бросил без призренья,
Не думав, чтоб могли оправиться они;
Едва кормили их, и то из сожаленья,
И часто голодом сидели многи дни.
Но нежно дружество, чертогов убегая,
А чаще шалаши смиренны посещая,
Пришло на помощь к ним
И в тесной клетке их тесней соединило.
Несчастье общее союз сей утвердило,
Они отраду в нем нашли бедам своим!
И самый малый корм, который получали,
Промеж себя всегда охотно разделяли
И были веселы, хотя и голодали!
Но осень уж пришла; повеял зимний хлад,
А птичкам нет отрад:
Бедняжки крыльями друг дружку укрывали
И дружбою себя едва обогревали.
Недели две спустя охотник их купил,
И, кажется, всего рублевик заплатил.
Вот наших птичек взяли,
В карете повезли домой,
В просторной клетке им приют спокойный дали,
И корму поскорей, и баночку с водой.
Бедняжки наши удивились,
Ну пить и есть, и есть и пить;
Когда ж понасытились,
То с жаром принялись судьбу благодарить.
Сперва по-прежнему дни три-четыре жили,
Согласно вместе пили, ели
И уж поразжирели,
Поправились они;
Потом и ссориться уж стали понемножку,
Там больше, и прощай, счастливы прежни дни!
Одна другую клюнет в ножку,
Уж корму не дает одна другой
Иль с баночки долой толкает;
Хоть баночка воды полна,
Но им мала она.
В просторе тесно стало,
И прежня дружества как будто не бывало.
И дружбы и любви раздор гонитель злой!
Уж на ночь в кучку не теснятся,
А врознь все по углам садятся!
Проходит день, проходит и другой,
Уж ссорятся сильнее
И щиплются больнее —
А от побой не станешь ведь жиреть;
Они ж еще хворали,
И так худеть, худеть,
И в месяц померли, как будто не живали.
Ах! лучше бы в нужде, но в дружбе, в мире жить,
Чем в счастии раздор и после смерть найтить!
Вот так-то завсегда и меж людей бывает;
Несчастье их соединяет,
А счастье разделяет.



Огонь стыда опять пробивает меня насквозь, становится жарко лицу и холодно ногам от той правды, которую я слышу. Мой мозг мечется между словами \'хотели убить\' и \'ни царапины\'. Я заново просматриваю все свои дела и вижу себя со стороны достаточно неприглядным. Во всех поступках сидит хвастливое мальчишеское чувство гордости, спесь, возможность покрасоваться. А вот, если бы нас побили в конце пути, когда от усталости я потерял нити управления, вот тогда не было бы мне никакого прощения. Просто Сияющий пожалел мальчика.



А. И. КАЗНАЧЕЕВУ

— Прости, Мудрый. И спасибо тебе.

— Вот за что я тебя люблю, Мроган, так это за умение всё быстро понять. Ты — \'думающий\'. А то всё \'воин….воин\'! Какой ты воин? Воин убивает, не размышляя, а ты…Ну да, ладно. Тебе идти надо. Постарайся привести всех живыми. И будь осторожен с камнями. Обещаешь, сын мой?

— Я постараюсь, Мудрый.

— Не забывай, подземелье старое, почти разрушенное…



Ах, сколь ошиблись мы с тобой, любезный друг,
Сколь тщетною мечтою наш утешался дух!
Мы мнили, что сия ужасная година
Не только будет зла, но и добра причина;
Что разорение, пожары и грабеж,
Врагов неистовство, коварство, злоба, ложь,
Собратий наших смерть, страны опустошенье
К французам поселят навеки отвращенье;
Что поруганье дев, убийство жен, детей,
Развалины градов и пепл святых церквей
Меж нами положить должны преграду вечну;
Что будем ненависть питать к ним бесконечну
За мысль одну: народ российский низложить!
За мысль, что будет росс подвластным галлу жить!..
Я мнил, что зарево пылающей столицы
Осветит, наконец, злодеев мрачны лицы;
Что в страшном сем огне пристрастие сгорит;
Что огнь сей — огнь любви к отчизне воспалит;
Что мы, сразив врага и наказав кичливость,
Окажем вместе с тем им должну справедливость;
Познаем, что спаслись мы благостью небес,
Прольем раскаянья потоки горьких слез;
Что подражания слепого устыдимся,
К обычьям, к языку родному обратимся.
Но что ж, увы, но что ж везде мой видит взор?
И в самом торжестве я вижу наш позор!
Рукою победя, мы рабствуем умами,
Клянем французов мы французскими словами.
Толпы сих пленников, грабителей, убийц,
В Россию вторгшися, как стаи хищных птиц,
Гораздо более вдыхают сожаленья,
Чем росски воины, израненны в сраженьях!
И сих разбойников — о, стыд превыше сил, —
Во многих я домах друзьями находил!
Но что? Детей своих вверяли воспитанье
Развратным беглецам, которым воздаянье
Одно достойно их — на лобном месте казнь!
Вандама ставили за честь себе приязнь,
Который кровию граждан своих дымится,
Вандама, коего и Франция стыдится!
А барынь и девиц чувствительны сердца
(Хотя лишилися — кто мужа, кто отца)
Столь были тронуты французов злоключеньем,
Что все наперерыв метались с утешеньем.
Поруганный закон, сожженье городов,
Убийство тысячей, сирот рыданье, вдов,
Могила свежая Москвы опустошенной,
К спасенью жертвою святой определенной. —
Забыто все. Зови французов к нам на бал!
Все скачут, все бегут к тому, кто их позвал!
И вот прелестные российские девицы,
Руками обхватясь, уставя томны лицы
На разорителей отеческой страны
(Достойных сих друзей, питомцев сатаны),
Вертятся вихрями, себя позабывают,
Французов — языком французским восхищают.
Иль брата, иль отца на ком дымится кровь —
Тот дочке иль сестре болтает про любовь!..
Там — мужа светлый взор мрак смертный покрывает,
А здесь — его жена его убийц ласкает…
Но будет, отвратим свой оскорбленный взор
От гнусных тварей сих, россиянок позор;
Благодаря судьбам, избавимся мы пленных,
Забудем сих невежд, развратников презренных!
Нам должно б их язык изгнать, забыть навек.
Кто им не говорит у нас — не человек,
В отличных обществах того не принимают,
Будь знающ и умен — невеждой называют.
И если кто дерзнет противное сказать,
Того со всех сторон готовы осмеять;
А быть осмеянным для многих сколь ужасно!
И редкий пустится в столь поприще опасно!..
Мой друг, терпение!.. Вот наш с тобой удел.
Знать, время язве сей положит лишь предел.
А мы свою печаль сожмем в сердцах унылых,
Доколь сносить, молчать еще мы будем в силах…



— Я понял!

Москва.

— Понял он! Там иритов погибло в завалах больше чем на войне! В главные пещеры много лет никто не ходит и все дыры завалены!

Сентябрь, 1814.

— Я понял.

А камни проверяй только в открытом месте, а то никто не спасёт!

ПЕСНЬ ПИРА

— Хорошо, Мудрый.



Вслед один другому
Быстро дни летят;
К брегу так морскому
Ветры — волны мчат.
Младость пролетает,
Как веселый час;
Старость догоняет
Скорым шагом нас.
Истощим утехи,
Пресытимся всем;
Радость, игры, смехи,
Множьтесь с каждым днем.
Насладившись мира,
Так с него уйдем,
Как с роскошна пира,
И потом — заснем.



— Будете входить в пещеры, тяните за собой верёвку от самого входа. Будет видно, где вас искать, если что…Да поможет вам Сияющий, сынок. Иди уж. И приходи учиться!

«За престолы в мире…»



Я прошу охранника, который меня сопровождает, провести к хассанам. Он не понимает, зачем это нужно, но, видимо, мнение обо мне такое, что подчиняется безропотно и мы уходим в самую дальнюю часть нашего дома, туда, где начинается тайная пещера.



За престолы в мире
Пусть льют бранну кровь;
Я на тихой лире
Буду петь любовь.
Не любя на свете,
Лучше умереть.
Есть ли что в нас злее
Друг друга губить,
Есть ли что милее
Пламенно любить.
Не любя на свете,
Лучше умереть.
В юности ль прелестной
Должно тигром быть?
Нет! Творец небесный
Создал нас любить.
Не любя на свете,
Лучше умереть.
Сладких восхищений,
Счастия богов,
Райских наслаждений
Ты творец — любовь.
Не любя на свете,
Лучше умереть.





Здесь я впервые в жизни, поэтому с любопытством разглядываю удлиненную форму домов — казарм, стойки для дротиков, двухъярусные узкие постели, сильный своеобразный запах, присущий только кучке мужчин, такой же стоял в нашей казарме на учениях.

«Юных лет моих желанье…»





Юных лет моих желанье
В летах зрелых не сбылось,
Непременное мечтанье
Как мгновенье пронеслось.



Хассанов мы находим за отрядом охраны, пока они не приняли присягу, не дали свою клятву, их ненавязчиво ограничивают в перемещениях. Наёмники с испугом поворачиваются ко мне, видимо, ожидая худшего, а я с трудом нахожу в одинаковых для меня лицах то, которое было таким тоскливым, подзываю его рукой и отдаю ненужный мне камень.



Я мечтал, что с другом нежным
Буду время проводить;
Буду в горе неизбежном
Сердце с ним мое делить.







Я мечтал в любови страстной
Чашу восхищений пить
И с подругою прекрасной
Небо в зависть приводить.



Он растерян и не верит своему счастью:

«Вот родина моя…»

— Хазаин, ты вылечил мой сердце, это амулет, злой дух гонять…мине очен дарагой, всегда тибе помнить буду…





Вот родина моя… Вот дикие пустыни!..
Вот благодарная оратаю земля!
Дубовые леса, и злачные долины,
И тучной жатвою покрытые поля!



Он всё порывается поцеловать мне руку, но я вырываюсь



Вот горы, до небес чело свое взносящи,
Младые отрасли Рифейских древних гор,
И реки, с пеною меж пропастей летящи,
Разливом по лугам пленяющие взор!



— Прощай!..



Вот окруженные башкирцев кочевьями
Озера светлые, бездонны глубиной,
И кони резвые, несчетны табунами
В них смотрятся с холмов, любуяся собой!..



— Гульдияр! Я Гульдияр, хазаин! Имя мой Гульдияр! Будь счастливый, хазаин! Моя должник твой! Прощай, хазаин!



Приветствую тебя, страна благословенна!
Страна обилия и всех земных богатств!
Не вечно будешь ты в презрении забвенна,
Не вечно для одних служить ты будешь паств.