Я частенько сидел за стойкой дяди Ахмеда Бургуля. И однажды прочитал на его лице нечто мрачное, говорившее о недобром:
— Все в порядке, дядя Ахмед?
— Ты что, еще не знаешь?
— Я только пришел, а что случилось?
Он сказал еще печальнее:
— Вчера, на рассвете, полиция нагрянула в дом…
— Отец?
Он кивнул.
— Что произошло?
— Что происходит в таких случаях? Играющих отпустили, а твоих родителей арестовали…
Я почувствовал, что сломался и стал задыхаться, одержимый тревогой. Я забыл и старые обиды, и свой хладнокровный гнев. Мне было тяжело выносить горькую судьбу родных отца и матери. Так тягостно, что в пору расплакаться. Сархан аль-Хиляли немедленно пригласил меня к себе, чтобы сообщить:
— Я найму им хорошего адвоката… Деньги конфискованы… Они обнаружили большую партию наркотиков… Надежда есть…
Я сказал приглушенным голосом:
— Я хочу сейчас же встретиться с ними.
— Тебе, конечно, дадут разрешение, но это не означает, что на сегодняшний вечер ты освобождаешься от своих обязанностей… Таков театр… Даже смерть… Я хочу сказать, даже смерть близкого человека — не повод отказаться играть свою роль, даже комедийную.
Я вышел из кабинета совершенно разбитый. Подумал о своих ужасных мечтах, и стало еще больнее…
* * *
Тахир родился незадолго до суда. Он появился на свет в атмосфере скорби, которую венчал позор. Тахия даже скрывала свою радость в моем присутствии. На первом месяце его жизни дедушку и бабушку посадили в тюрьму. Он был болезненным ребенком, вызывающим опасения. Я работал как заведенный, чтобы топить в работе свои тревоги и чувство вины. Но суждено было случиться тому, что в одно мгновенье заставило меня забыть мои сегодняшние переживания — Тахия почувствовала себя плохо. Решив, что это грипп, мы стали лечить болезнь домашними средствами. Тахиру в это время было полгода. Прошла неделя без улучшений и я вызвал районного врача. Наедине он сказал мне:
— Необходимо сделать анализы, я подозреваю тиф…
На всякий случай он выписал нам лекарство. Спросил:
— Не лучше ли поместить ее в палату для тифозных?
Я наотрез отказался, решив сам дежурить у ее постели. Поэтому пришлось на время бросить работу в «Фейсале». Восполняя материальные потери и думая о предстоящих тратах, я продал холодильник. Я стал сиделкой Тахии и кормилицей Тахиру, которого поил искусственным молоком. Полностью отдался уходу за ними. Я изолировал Тахира в другой комнате. Здоровье Тахии, в отличие от состояния ребенка, стало улучшаться. Движимый любовью и благодарностью к женщине, которая одарила меня лаской и окружила добротой, я делал все возможное. На исходе третьей недели Тахия немного окрепла и поднялась с постели посидеть в кресле в лучах солнца. Ее красота и жизненная сила поблекли, она постоянно спрашивала о ребенке. Я успокоил ее, хотя Тахир был действительно нездоров. Пока я был на работе, с восьми вечера до двух часов ночи, о нем некому было позаботиться. Я надеялся, что Тахия встанет, чтобы избавить меня от этого бремени, но ее состояние резко ухудшилось, пришлось вызывать врача. Он сказал:
— Не следовало подниматься с постели… Это рецидив, часто бывает, но без особых последствий…
С удвоенной печалью и утроенной решимостью я вернулся к своим обязанностям сиделки. Я рассказал о своем положении Умм Хани, и она предложила сидеть с Тахией, пока меня нет дома. Доктор приходил к нам несколько раз, однако сердце мое сжималось в предчувствии предстоящей беды.
Я спрашивал себя, опустеет ли для меня мир без Тахии? Переживу ли я как личность смерть Тахии? Я разрывался между ней и ребенком, которому становилось все хуже. Беспокоился, что деньги утекают как песок сквозь пальцы. Что же еще можно продать? Будто прощаясь, я стал задерживать свой взгляд на ее бледном увядающем лице. Я вспоминал нашу прекрасную любовь, и свет меркнул в моих глазах.
Последнее предзнаменование я получил, стоя за дверью квартиры. Я возвращался из театра. Нажал на звонок. До меня донесся голос рыдающей Умм Хани. Сознание помутилось перед встречей с неотвратимой судьбой, и я открылся настежь безутешному горю.
* * *
Через неделю после смерти Тахии следом за ней ушел Тахир. Этого ожидали, врач, ничего от меня не скрывая, предсказал его смерть. У отцовства не было шанса закрепиться в моем сердце. Его мучительное пребывание на этом свете причиняло мне не проходящую боль. Эти дни мне запомнились только рыданием Тарика Рамадана. После того, как высохли мои слезы, пролитые в одиночестве, на людях я уже сдерживал себя. А надрывный громкий плач Тарика Рамадана привлекал внимание коллег по театру. Я задавался вопросом, что это значит? Любило ли ее это животное, которое переехало в дом к Умм Хани, чтобы играть в любовь? Я спрашивал себя о причинах его стенаний не только как вдовец, но и как драматург, ибо и в беспамятстве страдания я не забыл о своих тайных амбициях!
* * *
Вот оно, одиночество. Дом пуст, но в нем тесно от воспоминаний и призраков. Сердце разрывается от чувства вины и горя. Беспощадная реальность с каменным ликом говорит мне неслышным голосом, что все, что я замышлял, сбылось. Я хочу забыть об этом, даже ценой еще более горькой печали. Однако когда страдание достигает предела и касается самого дна, оттуда пробивается свет облегчения. Ох… Возможно, Тарик тайно смеялся в глубине души, демонстрируя соболезнующим свои безудержные слезы. Вот оно, одиночество. С ним печаль, терпение и противостояние. Мне предстоит прожить испытания аскетизмом и гордыней. Погрузиться в работу так, чтобы умереть. Я приступил к созданию пьесы «Притон в старом доме». Внезапно на меня нахлынули такие отчетливые воспоминания, что я увидел Тахию как живую. Меня осенила новая идея. Пусть старый дом будет местом действия, пусть притон будет судьбой, люди останутся те же, но в сущности это будет фантазия, а не реальность. Что из них сильнее? Безусловно, фантазия. Правда в том, что полиция нагрянула в дом, что болезнь унесла Тахию и ее ребенка. Но есть и другой убийца — это мое воображение. Оно сообщило в полицию, оно убило Тахию, оно же сгубило младенца. Настоящий герой пьесы — воображение. Вот, в чем драматизм обстоятельств. В этом будет мое признание, и в этом будет искупление моего греха. Так я впервые напишу настоящую пьесу. Думаю, Сархан аль-Хиляли выбросит ее. Он и иже с ним посчитают, что я признаюсь в правде, которая лежит на поверхности, а не в скрытом замысле. Однако все это — ничтожные потери на пути к искусству, на пути к очищению. На пути борьбы, необходимой человеку, родившемуся и выросшему в грехе и твердо решившему восстать.
Меня охватила творческая горячка.
* * *
В назначенный час я направляюсь к Сархану аль-Хиляли. Месяц, который он взял на ознакомление с пьесой, прошел. Сердце бешено бьется. На этот раз отказ будет последней каплей отчаяния. Однако в его глазах я увидел загадочную улыбку, перевернувшую мою порабощенную горем душу. Исполненный надежды, я присел по его знаку. Он произнес громогласным голосом:
— Наконец ты написал настоящую драму…
Он бросил на меня вопрошающий взгляд, будто спрашивая «Откуда это у тебя?» В этот момент все мои тревоги — пусть и временно — испарились, и я почувствовал, как краска залила мое лицо. Он сказал:
— Великолепно, страшная сила, будет успех. Почему ты назвал ее «Торжество возвышенного»?
Я, смутившись, ответил:
— Не знаю…
Он самодовольно засмеялся:
— Авторы не должны меня обманывать. Наверно, ты имеешь в виду торжество нравственной борьбы, несмотря на то, что кругом одни пресмыкающиеся. А, может, играешь словами, и подразумевается обратное?
Я улыбнулся с довольным видом. Он продолжил:
— Я дам тебе триста фунтов. Щедрость, наверное, мое единственное достоинство. Это огромный гонорар для первой работы.
Если бы ты была жива, то разделила со мной эту радость…
Немного подумав, он спросил:
— Ты как будто ждешь от меня вопросов, которые не дают тебе покоя?
— Это всего лишь пьеса, ее нельзя рассматривать глубже.
— Отличный ответ! Для меня важна только пьеса. Но она вызовет подозрения у твоих знакомых…
Я спокойно ответил:
— Мне нет до этого дела.
— Браво! У тебя еще что-то?
— Я хотел начать писать новую пьесу.
— Браво! Плодотворный сезон… Я жду тебя… Представлю текст труппе будущей осенью…
* * *
В моем скромном жилище меня часто охватывает тоска. Я хотел бы найти другое, но где? Я изменил комнаты до неузнаваемости. Продал кровать и вместо нее купил новую. Тахия значила в моей жизни гораздо больше, чем я себе представлял. В начале, находясь в шоке, я не почувствовал своего горя, но постепенно оно все сильнее давало о себе знать, и единственная надежда оставалась на то, что время его залечит. Многие решат, что я убил ее, но сейчас она знает всю правду. Незадолго до начала осени мои родители вышли из тюрьмы. И посчитав, что долг выше эмоций, я встретил их с любовью и сочувствием. Я нашел их совершенно раздавленными, и тоска моя усилилась. Сархана аль-Хиляли я попросил принять их на прежнее место работы в театр. Обеспечив их работой, я смогу уйти и посвятить себя творчеству. Он не возражал, но они, чувствуя ненависть к театру и к людям, в нем работающим, отказались наотрез. За исключением дядюшки Ахмеда Бургуля и Умм Хани никто не снизошел до того, чтобы их навестить. Я испытывал от этого удовлетворение, потому что события соответствовали описанному мною в пьесе. Отец остался мне чужим, несмотря на то, что ему пришлось отказаться от опиума. Между нами не было никакой связи. Правда, я так и не понял его, и не думаю, что когда-либо пойму и успокоюсь. Пьеса требовала, чтобы я изобразил его жертвой наркотиков и нищеты. Интересно, что он скажет о своей роли? Смогу ли посмотреть ему в лицо после премьеры?! А мать не потеряла связи со мной, она желает участвовать в моей жизни. Но я хочу остаться свободным и мечтаю подыскать новое жилье, хотя бы комнату. Даже если и не питаю к ней любви, то точно не держу на нее зла. Она удивится, когда увидит себя на сцене. Она поймет: мне известно все, что она пыталась от меня скрыть. Смогу ли я после этого посмотреть ей в глаза? Нет. Я оставлю их, прежде обеспечив. Лавка — хорошая идея, которая принадлежит Ахмеду Бургулю. Я надеюсь, что они обретут себя и искренне раскаются.
* * *
Я стою лицом к лицу с Тариком Рамаданом. В театре мы обменивались формальными приветствиями. На этот раз он врывается ко мне с присущей ему грубостью. Он из тех немногих, у кого нет ни чести, ни совести. Сколько раз я упрекал Умм Хани за сожительство с ним. Он начал беззастенчиво лгать:
— Я пришел поздравить тебя с пьесой.
Ты пришел, чтобы учинить подлый допрос. Однако я подыграл ему и поблагодарил. Как бы невзначай он передал мне мнение режиссера:
— Герой мерзок и отвратителен до тошноты. Публика не будет ему симпатизировать.
Я пропустил это суждение мимо ушей. Герой не таков ни в жизни, ни в пьесе. Тарик набрасывается на меня. Я с презрением посмотрел на него. Он спросил:
— Ты понимаешь, что сюжет пьесы вызовет поток слухов в твой адрес?
— Меня это не волнует.
И вдруг он произнес с нескрываемым возмущением:
— Какой хладнокровный убийца!
Я презрительно парировал:
— Вот ты и возвращаешься к прошлому. Для меня оно — опыт любви, а для тебя только горький опыт.
— Сможешь оправдаться?
— Я не обвиняемый, чтобы мне это требовалось…
— Скоро ты окажешься в прокуратуре.
— Ты злобный придурок.
Он поднялся, усмехнувшись:
— В любом случае, она заслуживала смерти.
И ушел, бормоча себе под нос:
— А ты заслуживаешь виселицы…
Этот неприятный визит заставил меня задуматься. Я убедился, что необходимо скрыться от глаз глупцов. Заслуживаю ли я виселицы? Нет… Даже учитывая мои тайные помыслы. Мое воображение было просто способом бегства от будничных забот, но не от любви и моей возлюбленной. Они были вызваны сиюминутным помешательством, а не итогом размышлений. В любом случае, я избавился от этой нечисти.
* * *
Риелтор нашел мне комнату в пансионе «Coute d`Azur» в Хелуане. Так я снова остался наедине с книгами и моим воображением. Почти все время я проводил в комнате, только ночью находил время, чтобы прогуляться. Я бросил работу, у меня осталось только творчество. Для себя я решил, что должен сосредоточиться на одной идее из десятков, витающих в моем воображении. На поверку, однако, мне стало ясно, что у меня нет ни одной идеи. Что это? Я живу не в одиночестве, а в пустоте. На меня накатывала глубокая, бездонная, пронизывающая тоска по Тахии, которая, сопротивляясь забвению, представала на фоне образа Тахира истощенная и невинная. Я искал спасения от своей тоски в творчестве, и не находил ничего, кроме пустоты и бездействия. Огонь угас, желание творить испарилось. Вместо них наступила вечная мерзлота и отвращение к жизни.
В тот период я много читал об ошеломляющем успехе пьесы и мне попадались десятки похвал таланту ее автора, пророчащие ему театральные лавры. Они кажутся колкими насмешками, следующими одна за другой, я прохожу все круги ада. Прохожу все круги ада и горя, мои средства тают день ото дня. Я говорил глядящей мне в лицо печали:
— Этого я не предвидел.
Где же плодотворный сезон, о котором распространялся аль-Хиляли? Нет идей. Если и есть какая-то мысль, она не получает воплощения, ускользает в небытие. Я вижу смерть, я ощущаю ее кожей, чувствую ее запах, я живу рядом с ней.
Когда закончились деньги, я направился к аль-Хиляли домой. Он не поскупился дать мне сто фунтов сверх контракта. Я ввязался в смертельную гонку, но мое бесплодие разрасталось как опухоль, которая растет, пока дух не покинул тело. Циничный голос смерти предупреждал, что мне конец. Она истязала меня, потом покинула, обнажив клыки жестокости и пустоты. Вскоре и эти деньги закончились. Я поспешил к Сархану аль-Хиляли. Он встретил меня с холодной вежливостью, объяснив, что готов сделать мне одолжение в следующий раз, но при условии, что я покажу ему любую часть новой пьесы. На этот раз я вернулся к одиночеству, печали и бесплодности, и к тому же без денег. Мне пришло в голову искать пристанища в Баб-аль-Шиария, но удерживало осознание того, что у меня нет дома, что я круглый сирота. При этом я сказал себе:
— Ничего не остается, только покончить с собой, как мой персонаж!
Наконец, выход был найден. Я взглянул на земные тяготы как бы с высоты и отрешенно. Написал прощальное письмо, скрыв от всех мою дальнейшую судьбу. Незадолго до полудня я отправился в японский сад. Я не обращал внимания на то, что происходило вокруг, не ощущал ничего, кроме собственных мыслей, пылающих огнем. Присел на скамью. Как и когда? От потока сухого воздуха голова отяжелела. Прошлой ночью мне удалось лишь вздремнуть. Вдруг меня одолела усталость, и я погрузился в темноту. Когда открыл глаза, уже медленно опускались сумерки. Казалось, я проспал час или больше. Поднялся я с неожиданной легкостью и ощутил прилив новых сил. Голова больше не болела, с сердца упал камень. Как удивительно! Печаль прошла, безнадежность исчезла. Я стал другим человеком. Когда возродился? Как? И для чего? Я спрашивал, что же произошло за этот час забытья? На самом деле это был вовсе не час. Я проспал целый век и проснулся в другой эпохе. Безусловно, что-то важное случилось во время сна. Если бы не радость внезапного избавления, сознание сохранило бы это в памяти. Радость отвлекла меня от неотступных воспоминаний, и то, что было бесценным прошлым — испарилось. Я завершил длинное счастливое странствие. Откуда и как пришло спасение? Это возрождение необъяснимо и незаслуженно. Однако правда, стоящая передо мной, реальна. Ее можно ощутить, увидеть, потрогать. Вопреки пустоте и безденежью. Вопреки неотвратимости событий. Вопреки потерям и горестям. Все равно я ухватился за эту радость как за волшебную палочку. Пусть ее природа останется тайной, покрытой мраком. Я вновь обрел и ощутил жизненную силу, несущую аромат победы. Я сразу же отправился на станцию, которая находилась неблизко. В движении жизнь забила ключом. В ней, как влага в темной туче, заключалась надежда. Это только обещание, только предчувствие, временное упоение. И вместе с тем — я банкрот, гонимый и печальный. Когда я был уже далеко, то вспомнил о письме, но понял, что забирать его теперь поздно. Я сказал себе — ладно. Сейчас важно идти вперед. Будь, что будет. Пусть случится, что случится. Человек торжествует на вершине восторга, он повержен нуждой и тщетностью, но воля его бросает ликующий вызов…
Об авторе
Нагиб Махфуз (1911–2006) — выдающийся египетский писатель, основоположник современной арабской литературы, лауреат Нобелевской премии.
Самый младший из семи детей в семье, Махфуз родился и вырос в народных районах Каира. Он начал писать уже в начальной школе, и этой любви к сочинительству было суждено продлиться более семидесяти лет.
Махфузу, окончившему философский факультет Каирского университета, предстоял драматический выбор — посвятить свою жизнь философии или литературе. В результате непростого решения он выбрал литературу, о которой позже скажет: «Роман стал тем искусством, в котором я обрел себя».
За свою долгую, успешную и плодотворную жизнь Нагиб Махфуз создал более 30 романов, свыше 350 рассказов, множество киносценариев. Его произведения варьируются в диапазоне от экзистенциализма до социального реализма, но все они неизменно искренни, талантливы и убедительны.
В 1988 году Нагиб Махфуз награжден Нобелевской премией «за реализм и богатство оттенков арабского рассказа, которые значимы для всего человечества». А в 1994 году на Нагиба Махфуза, приговоренного религиозными фанатиками к смерти за свои либеральные взгляды, было совершено покушение — писатель был серьезно ранен.
«Великий египтянин» и истинный гуманист, близкий как простым людям, так и интеллектуалам, Махфуз был не только блистательным писателем, но и удивительной личностью. Никогда не имея машины, этот скромный человек проводил много времени, прогуливаясь пешком по улицам его родного Каира. Бесчисленные прохожие, желавшие пожать ему руку или расспросить о том или ином произведении, не только не раздражали его, но, наоборот, доставляли радость — общение с простыми египтянами было для Махфуза потребностью. «Мои сограждане имеют право здороваться и разговаривать со мной, если у них есть такое желание. Не забывайте, что их поддержка и чтение моих работ — вот, что принесло мне Нобелевскую премию».