— Иди отсюда, мальчик, — отрезала она. — Если бы ты являлся членом ВТО или был хотя бы студентом театрального вуза, тогда бы и тебе полагалось.
Вот ничего себе! Я сначала расстроился, а потом нашел выход. Институт культуры, где я учился, назывался ЛГИК, но в городе имелся еще и ЛГИТМиК, то есть Ленинградский институт театра, музыки и кинематографии. Посмотрев, как это правильно пишется, я удлинил в студенческом билете название своего института и принялся наведываться в магазин, появляясь раз в три дня, чтобы не мозолить глаза. Там разрешалось покупать по одной книге каждого наименования, но больше и не нужно было, ведь все, что не продашь, придется целый день носить с собой по институту. Можно сказать, что я нес, то есть носил культуру в массы! Ну а где еще интеллигенция могла добыть хорошую литературу?..
Но тут на горизонте появился не то капитан, не то старший лейтенант с фамилией Налимов и татарским отчеством, которого я не запомнил.
— А разрешение у тебя есть? — бойко спросил он.
— Вот! — так же звонко ответил я.
— Это разрешение на торговлю в городе Ленинграде, — радостно, словно поймав меня, заявил Налимов.
— Да. А мы что, не в городе?
— А разрешение на торговлю возле вот этой конкретной станции у вас имеется?
— Нет, но у меня же есть разрешение на торговлю на всей территории города, а метро является частью города.
Он не внял моим доводам и отвел в отделение, где мне сказали, что я обязан добыть нужную писульку и уже только потом торговать. На следующий день я снова вышел к метро, и через день… Товарищ Налимов явился через два дня, видимо в свою смену, и снова наехал на «сеятеля хорошего, доброго, вечного». Снова забрал в кутузку, и на этот раз мне заявили, что, раз я не последовал их предупреждению, должен заплатить штраф. Я отказался категорически, и меня направили в суд, откуда отпустили, велев принять к сведению замечания. Я, конечно же, на радостях принял водки и положил большой на мылыцыонэров!
Через три дня снова появился Налимов и, намекая на мою бороду и длинные волосы, спросил: «Обезьяна, ты что все здесь стоишь?» На что я ответил, что вовсе не обезьяна, а студент вуза. И если у него не хватает мозгов поступить куда-либо, кроме ментовки, а хватает лишь на то, чтобы придираться к людям, может, ему стоит подумать о том, кто он? Так мы вежливо оскорбляли друг друга, он обещал посадить меня в камеру, где сидят сексуально озабоченные психи. И, наконец, видя, что не реагирую, дошел до недозволенного, обозвав меня жидовской мордой. Я заявил, что это совсем не зазорно, гораздо хуже быть околоточным татарином, и заметил, что на протяжении веков татары улучшали свой генофонд и от дворников, как выяснилось, могут дослужиться до околоточных. Он тут же надел на меня наручники и отвел на три часа до выяснения личности. В камере, к счастью, никого не было, только в соседней синел алкаш.
Представ перед самым гуманным судом в мире, я заявил, что тоже хочу подать жалобу на товарища Налимова, оскорбившего меня так-то и так-то, и что действия его ведут к разжиганию межнациональной розни.
Судья порвал акт и послал Налимова на хуй, мотивируя направление движения вопросом: «Тебе что, гопников мало?» И вот тогда — спасибо господину Налимову — я приобрел убеждение, что если человек прав, то он может это доказать!
…Хотя я понимаю, что иногда бьют, и чаще всего ничего не докажешь, но все же верить в торжество правосудия приятно. А впрочем, и милиционеры в то время тоже были другие, они тогда еще не потеряли чувства собственного достоинства, и работать туда шли не те, что сейчас. Тогда они еще пытались побиться интеллектом. Может, у них и получалось плохо, но они пытались, и тот офицер Налимов просто генерал в сравнении с нынешними ментозаврами.
А сейчас у мусоронеров какие-то тривиальные ходы. Вот, например, я обычно, когда приезжал на работу в Москву, всегда останавливался у своего друга миллионера Полонского. Меня дико раздражают гостиницы, я там один, никому не нужный, хожу, брожу из угла в угол, не знаю, чем себя занять, потому гостил у него и обычно вместе с его охранниками и водителями ездил покупать блядей. Отправляясь на улицу, интеллигентно интересовался у него: «А тебе привезти какую-нибудь шмарочку с Тверской?» Он всегда отвечал, что не надо, ему есть с кем, и заразочки ему не нужно.
— Ну, видишь, у кого денег мало, тот и довольствуется малым, — сокрушался я и мчался за малобюджетницами.
Обычно брал двоих, так интересней, хотя, кроме цвета волос, такие девахи ничем не отличаются. Все они из «КривоГа РоГа», у всех я первый клиент, у всех жизнь тяжелая, пятнадцать детей и папа с мамой нуждаются в срочной операции на левом полужопии. И жопа у них — не часть тела а состояние украинской экономики.
А у ментов, пасущих проституток, имеется своя отточенная схема. Стоило купить красавиц и выехать из-за угла, как тачку тут же тормозили стражи порядка, аргументируя проверкой документов. Я показывал паспорт, у баб документов при себе никогда не бывает.
— Тогда проедемте в отделение для выяснения личности, — радовались менты.
— Минуточку! — возмущался я. — За девушек только что заплачено двести долларов. Если вы мне их компенсируете, то и забирайте, куда хотите.
— Нет. Не пойдет.
И тут опять канала моя отмазка.
— Ребята, вы знаете, кто я? — с интересом спрашивал у них.
— Знаем, конечно.
— Тогда скажите, хотите ли вы, чтобы и в утреннем, и в вечернем шоу на радио прозвучала история о ваших хитроумных планах по отъему денег у честного гуляющего населения?
— Нет. Не хотим.
И на этом мы мирно расставались. Иногда они даже извинялись.
Но, наверное, для того чтобы качать права, надо что-то собой представлять. А с другой стороны, кто знает? Все смутно и непредсказуемо в нашей прекрасной стране. Вот Ходорковский качал-качал и до сих пор сидит.
…А может, все же важно совсем не это. Может, важно все делать вовремя: когда строят капитализм — бежать на строительство. А если ты построил свою жизнь, получил хороший диплом и образование, то надо ли тебе строить карьеру торговки? Жизнь проще, скорее всего, Хельга сама ее себе усложнила.
Спокойствие, только спокойствие
По аромату моего мыла можно сразу сказать, какое у меня настроение: хозяйственное или туалетное.
У меня уже нет ни туфель на шпильках, ни длинных ногтей. От сидения дома я расплываюсь. Теперь на мой размер не подобрать красивой женской одежды, только что-то старушечье. Или все шить на заказ. Но о таком страшно даже думать. Вова, изредка появляясь, конечно, дает немного денег, хотя чаще просто привозит продукты. Я не могу сказать ему, сколько на самом деле мне нужно для поддержания «женской красоты». С каждым днем — все больше и больше. Кроме безденежья меня преследует призрак прошлого. Олег стоит надо мной, когда умываюсь, готовлю, ложусь спать…
* * *
Сегодня в метро случайно встретила своего психиатра. Того самого, что был первым в списке врачебной комиссии, проверяющей мою адекватность. Он еще больше округлился, под глазами появились морщины. Я его даже не сразу узнала. Он первым окликнул меня.
— Эй, фрау-мадам!
Я резко обернулась. Голоса, бывшие когда-то очень значимыми, не забываешь. Господи, почему не накрасилась, отправляясь на поиски очередной работы?! Раньше ведь прихорашивалась, даже выходя выносить мусор.
— Ну, как жизнь? — бодро поинтересовался он.
— Великолепно, — ответила я плохо слушающимися губами.
По его глазам видно, что он не верит. А мог бы и скрыть. Значит, не хочет… Потом мы почему-то вышли, сели на лавочку возле метро, и я долго рыдала на его плече. Он, кажется, торопился и был расстроен тем, что вообще спросил меня о делах. Потом что-то долго говорил мне — я вникала лишь местами — мол, мои расстройства вполне понятны; что наша половая идентификация — самая важная составляющая психики человека, и что мозг тратит колоссальные ресурсы на поддержание в этом сегменте стабильности; а я, видимо, перестала нравиться себе как женщина; отчего и пропала уверенность в правильности поступка, ведь то лицо, которое ежедневно глядит из зеркала, — лицо опустившегося мужика…
То ли общество так забило меня постоянными вопросами «зачем», то ли я сама себя из-за отсутствия средств. Если бы я имела возможность поддерживать себя, все складывалось бы иначе. А так — проблема нелюбви к себе вылезла в психическое расстройство. Моя половая идентификация пребывает в полной растерянности. А вслед за ней может выйти из строя вся нервная система. Потом — мозг.
— И что же делать? — испугалась я.
— Успокоиться и принять себя такой, какая есть, — предложил он. — Или приходи к нам подлечиться.
Ну и присоветовал. Опять замкнутый круг: хорошим докторам нужно платить за прием, а бесплатно лечат только в «психушке»… А ее я хорошо помнила, вернее, не могла забыть. Толстые иглы, грубые медсестры. И та, что пыталась вернуть меня на «путь истинный», надеясь получить хорошего мужичка с приличным окладом, да так и не смогла. А еще те два психиатра советского образца, глядящих на меня с ненавистью партийного работника, обнаружившего в рядах коммунистов пидараса. Представляю, как они будут счастливы выместить на мне собственные несчастья. Если я туда опять попаду, то обратно уже никогда не выйду.
* * *
Вечером телефонный звонок — сумасшедшая тетка, у которой я взяла на реализацию матрасы, оскорбляла меня, как только могла. Я привычно отключила слух, раздумывая, что будет смешно умереть от рук банды матрасников-убийц. Но все-таки такая смерть слишком попахивает фарсом. Я сразу представила кабаре и Трахтенберга: «Дамы и господа! Не проходите мимо! Смерть коммивояжера! Уличная драма, копеечная резня! \"Трехматрасная опера\"! Спешите видеть! Приготовьте мелочь для артистов!!!»
Вова не приехал и не позвонил, а я не стала его разыскивать. Просто легла спать.
Утро. Теперь уже дверной звонок разрывается на части. С трудом разлепила глаза, раздумывая, неужели тетка все-таки явилась? Может, сразу вызвать милицию?… Еще и Вова где-то шляется. Я накрылась подушкой и уткнулась лицом в кровать. Но прятать голову в песок — подставлять задницу. Я не увидела и не услышала, как Паша встал и пошел открывать дверь. А потом до моего слуха долетел гневный женский вопль. До боли знакомый голос моей первой жены Ленки. Она орала на Павла, спотыкалась о ящики вытряхивала из туфель землю, отплевывалась от гипса и одновременно стаскивала с меня одеяло.
— Мне плевать, тьфу-тьфу, бабой ты решил стать, или верблюдом, или осьминогом, но что ты делаешь с ребенком?! Еб твою мать (это она чуть не упала и ударилась локтем о шкаф)! Ты безответственная сволочь!
Как будто я предлагала ему прогуливать?!
В общем, сегодня Ленке позвонили из института, спросили, что с мальчиком, почему не ходит, а она ни сном ни духом. И сейчас у нее, ясное дело, шок.
— Мерзавец! Гнида! Пидарас! Мутант! Дрянь! — Она вопила, подпрыгивая от ярости, обращаясь то ко мне, то к нему. — Ты хоть знаешь, сколько потрачено денег на репетиторов?!
И она разрыдалась, что было хуже всего. Мне стало жаль ее, да я и сама готова убить Пашу.
— Ты переезжаешь домой! Собирайся! — заявила Ленка ему. — А ты… Пошли выйдем! — практически прошипела она мне.
По дороге на кухню она едва не упала, налетев на «шампиньонский чемодан». Я так и не успела все выбросить, да и надеялась, может, грибы еще вырастут. Последний ящик, на который моя «бывшая» налетела, вызвал у нее особенную злость. Она пнула его в сердцах, тут же сжала губы от боли в ноге и, наконец, заметила некоторую странность ландшафта моей квартиры.
— А что вы здесь делаете? Для чего земля?!
— Рассада помидоров! Подрастут, будем в огород пересаживать! — строго сказала я.
Ленка, к счастью, не знала о том, что дача давным-давно продана, а тот факт, что сейчас осень и до рассады еще далеко, не мог в данный момент уместиться в ее голове, занятой тяжелыми мыслями. На кухне, закрыв дверь, она уселась напротив. Глаза ледяные и злые. Невозможно представить, что озлобленная немолодая женщина когда-то признавалась мне в любви; что мы лежали вместе на узкой кровати в холодном дачном домике в ноябре, и нам было тепло; что ради меня она ссорилась с родителями, мешавшими нашему раннему браку; ради меня готова была пожертвовать многим.
— Ты ничего не путаешь? Может, ради меня? — Олег сидел здесь рядом на табурете между нами.
Жаль, что Ленка его не видит, интересно, что бы сказала?… Мне сейчас кажется, она только говорила, что любила, а единственное, что ей на самом деле требовалось тогда, — выскочить замуж не позже своих подружек, создать семью и «жить, как все». Если бы чувства были настоящие, то простила бы и поняла. Но по ее понятиям, суженый должен соответствовать представлениям об идеальном партнере, но Я никому ничего не должна! А раз не выходит «правильно» — она предпочла бы видеть меня мертвой. Нет тут никаких чувств, брак для женщин — просто ритуал. Не знаю почему, но меня это ужасно огорчило.
— Ты что, пьян?! — Ленка уставилась на меня, нахально обращаясь ко мне в мужском роде. — Я сейчас с кем разговариваю? Ты вообще слушаешь?! — И она зашипела: — Наш сын… голубой! И все из-за тебя!
Я задохнулась от неожиданности заявления. Паша — гей? Не может быть! Но даже если это правда, то причем здесь я? В свое время я провела немало часов в гей-клубах, общалась со многими и знаю, что геи часто вырастают в благополучных семьях. Да еще у всех бабушки и дедушки, также прожившие всю жизнь в счастливом браке!
— Это гены виноваты! Ты что, не понимаешь?! Я еще тогда говорила! — Ленке нужен только козел отпущения.
Но я не собираюсь им быть!
— Какие гены?! Что ты несешь?!
Я принялась приводить ей разные доводы о наивности веры в генетику: например, у нее в семье, как у матери, так и у отца, по четыре-пять братьев и сестер. У нас были друзья, родившие по два-три ребенка. Но у каждого из человечков своя судьба, свой характер и темперамент. Родные братья даже учиться с первого класса начинают по-разному! Одни на пятерки, другие сразу на двойки. В одной семье — и бомжи, и профессора!
Но Ленка не понимала ничего, не нужна ей никакая правда, не нужны ответы на вопросы, ей нужно лишь кого-то обвинить, а потом говорить, что сделала все возможное для спасения сына от чудовища-отца.
Сын между тем копался в комнате, делая вид, что собирает вещи. Его надо как-то спасти от мамаши, но мне спасение уже не под силу. Теперь он взрослый, знает, где я живу, и сам может приезжать ко мне.
— А с чего ты вообще взяла, что он голубой? — вдруг поинтересовалась я.
Оказалось, она нашла у него кучу порножурналов определенной направленности. И еще массу фотографий, где он с мальчиками обнимается на дискотеках. Причем нашла их сегодня, сразу после злополучного звонка из института с уведомлением о его отчислении, когда стала в гневе рыться в его вещах в поисках тетрадей с конспектами и каких-либо материальных причин его нежелания учиться. И вот такое нашла! Понятно, что ей сорвало крышу.
— Я сейчас. — Мне хотелось пройти в комнату, попрощаться с ребенком и сказать, что мать еще успокоится и все наладится. И что он может в выходные приезжать ко мне, но Ленка вцепилась в меня как ненормальная, с шипящим воплем, что больше не позволит разговаривать с ним.
После их ухода я полезла по карманам, денег еще немного оставалось, хватит на пару бутылок водки. А больше мне и не надо. Вот и ладно! Вот и хорошо…
Последний толчок
— Господи, сделай так, чтобы было не так!!!
…А потом картины идут сплошным потоком. Действительность уже не движется, как раньше, непрерывной линейной чередой, а прорывается в сознание обрывками впечатлений.
На какое-то время, словно из моего мрачного алкогольного кошмара, у меня в доме снова появилась Лили. У нее совсем исчезли зубы, и нос свернут на левый бок. При ходьбе она хромает и чаще просто отлеживается на диване, постоянно жалуясь на какого-то мерзавца, бывшего любовника, который избил ее, как собаку. Она прожила с ним полгода, скрывая, что является переделанным мужиком. Узнав однажды правду о ней, он оказался настолько шокирован и обозлен, что спустил ее с лестницы.
— Ведь я его любила, любила-а-а-а, — скулила Лили и «с горя» постоянно напивалась.
Но тащиться в магазин самой ей слишком тяжело, поэтому ходила я. Одним словом, мы просыпались, и я сразу шла в магазин, потом отоваривалась в обед и один раз бегала взять бутылочку на ужин. Кроме того, как-то резко мне все перестали звонить — и тетка с матрасами, и Павел, и Владимир… Не было звонков даже из телефонной компании, предупреждающих об отключении связи.
Про меня все забыли. И как ни странно… когда матрасники угрожали; когда приходила скандалить бывшая жена; когда Вова собачился с Лили и когда Муфлон являлась с искусственными хуями — жизнь казалась более насыщенной, чем сейчас, когда уже никто не беспокоит. В таком одиночестве чувствуешь себя живым трупом.
Поэтому я невероятно обрадовалась, когда однажды позвонила Блевотина, решившая вытащить нас в клуб, где собрались все, кто когда-то работал с Ромкой Трахтенбергом. К тому же там обещали вкусную еду и халявную выпивку, и снова я увидела вокруг себя кучу старых друзей. Сам Роман бегал по клубу, и поговорить с ним так и не удалось, зато познакомились с его друзьями, музыкальной группой «Стоматолог и Фисун».
— Вы что, правда настоящий стоматолог? А как вас зовут? — Лили сразу приободрилась.
— Правда! Леха! — сразу на два вопроса ответил толстый, высокий и лысый тип, больше похожий на Шрека, чем на врача.
— А кто такой Фисун?
— Просто еврей. Хотел стать гинекологом. Не стал! Но посмотреть может!
Лили захихикала, не забывая держать рот закрытым.
— Мы даже выступаем в белых халатах, — продолжал стоматолог.
Он, наверное, уже привык к вопросам о названии группы.
Лили вовсю кокетничала и пыталась подцепить стоматолога Леху, а он был пьян и, принимая ее за обычную крашенную перекисью телку, радостно «подцеплялся». Она уже лишилась зубов за подобную выходку, но все равно никак не могла уразуметь, что обманывать людей себе дороже. А обман ее вскоре раскрылся. Нас, наконец, совсем не вовремя заметил Трахтенберг:
— Леха! Леха, пока ты не стал пидарасом, я должен рассказать тебе правду!
— Какую? — Тот хлопнул рюмашку и с удивлением уставился на друга.
— Леха, тебя соблазняет бывший мужик! Это же транссексуалы, они же у меня в программе работали!
— Да? Точно! Я думаю, где мог вас видеть! — Он снял свою руку с Лилькиного плеча и слегка отодвинулся.
Потом ему, кажется, стало неловко, и он повел себя очень по-джентльменски.
— Нет, я правда могу помочь, если проблемы какие, приходи. — Он достал визитку и вручил Лили.
— Да, проблемы. — Неугомонная дура вновь ожила и завертела хвостом. — Мой бывший оказался настоящим Отелло, хорошо, что не придушил, а только выбил зубы.
Я смолчала о том, что ревность здесь совершенно ни при чем, к тому же, услышав слова «выбил» и «зубы», стоматолог как-то сразу погрустнел. Поняв, что работать все-таки придется, попросил открыть рот, чтобы взглянуть на то, что осталось. Лили распахнула пустую пасть, врач наклонил блестящую голову и оценивающе посмотрел ей в рот:
— Даже не знаю, стоит ли ставить тебе зубы. Они вряд ли будут держаться.
— Почему?
— Организм разрушается, десны сели, штифты держаться не будут… а вроде молодая… Но я могу предложить вставную челюсть, будете на ночь снимать и класть в стаканчик. Днем кусает — ночью плавает. Ха-ха-ха…
— Что?! — Она распахнула глаза.
— Красавец…ца, пойми: ну смысла нет ставить то, что все равно выпадет, и лечить то, что неизлечимо!
Он хлопнул еще одну рюмашку, которая ему, наверное, как слону дробина, только слон этой дробью был уже расстрелян… Вернее даже, убит.
— А к челюсти привыкнете быстро… Да и не очень заметно будет… И удобно: сможете чистить зубы и свистеть! А если есть лишние деньги, то лучше съездите куда-нибудь отдохнуть, посмотрите мир… напоследок…
Лили подорвалась так, как будто под ее стул залезла гремучая змея.
Дома мы продолжили пить. На путешествия у Лили средств не было, но алкоголь — это тоже своего рода путешествие, в том числе и от собственных мыслей и проблем. Врачи говорили, что после операции я проживу десять, максимум двенадцать лет, срок истекал, и мне становилось все страшнее, ведь я старше Лили, операцию нам делали в одной клинике, и, значит, того, что ждет ее, не избежать и мне. Что же дальше???
…Лили куда-то исчезла вместе с частью моих вещей, от нее остались только горы пустых бутылок.
…Как-то я стояла у метро, и Вова проехал мимо. Он смотрел в мою сторону, но сделал вид, что меня не заметил.
…Вдруг приехал Паша вместе с молодым обаятельным товарищем. Они привезли много еды и много выпивки, мы долго сидели на кухне, я веселила их историями про работу в ночном клубе. Друг Паши смотрел на меня во все глаза, как на что-то невиданное.
— Неужели вы правда голая танцевали? — все переспрашивал он.
— Да! А чего тут такого? Чего нам, здоровым бабам, бояться?!.
И даже не помню, как и когда отправилась спать. Ночью мне снился Вова, его сильные уверенные руки ласкали мое тело…
И с утра дико болела голова…
И Паша почему-то кричал на меня…
И его крики эхом гуляли в пустом черепе…
Я мало что поняла, кроме того, что он приревновал меня к своему товарищу, но больший бред даже невозможно себе представить! Однако сын угрожал, что ни-когда больше не приедет ко мне, отчего становилось безумно обидно.
…Потом я пыталась сдать бутылки, их оказалось так много, что я могла выручить за них вполне приличную сумму. А в очереди случилась совершенно неожиданная и страшная встреча — я нос к носу столкнулась с Изольдой, которая тоже… сдавала бутылки. Она совсем заросла щетиной, женского в ней не было ни капли. Мы сдали бутылки и взяли по пиву.
Она рассказала, что приехала в Красноярск, где от нее все шарахались как от огня. Мать-бухгалтер поддерживала ее, но в прошлом месяце умерла от инфаркта — смерти, больше свойственной мужчинам. У нее на работе начались проблемы, пошли проверки, и оказалось, что у фирмы серьезная недостача. Все сбережения матери пошли на ее покрытие, но этого оказалось мало, и квартиру у них тоже отобрали. Оказавшись в возрасте шестидесяти пяти лет на улице, без всяких перспектив, зато с великовозрастной бездельницей на руках, женщина едва не лишилась рассудка. Или просто не успела, инфаркт убил ее раньше. Изольда собрала свои вещи и рванула на перекладных прочь из города. Через полгода вновь добралась до Питера.
— Хочешь, можешь пожить у меня, — предложила я, потому что оставаться одной мне уже было невмоготу.
— Нет, мне будет неудобно на работу ходить.
Работала она в поездах, продавала пиво и лимонад.
И еще подрабатывала уборщицей на вокзале, за что ей там же предоставили комнатку для жилья. Она сообщила, что совсем неплохо устроена и даже руки уже привыкли и перестали болеть. Наверное, дела у нее и правда идут неплохо. Инка даже дала мне денег, и я снова пошла в магазин.
* * *
…Потом я снова встретила того самого психиатра. Он сидел у моей кровати, а стены в квартире кто-то перекрасил в идиотский белый цвет. И все люди ходят в белых халатах. Или я не дома?
— Лежите, лежите, — мягко говорил психиатр. — Вам надо лежать.
Я не чувствую и не вижу правую руку, а что с ней, мне не говорят. Хотя понимаю, что просто лежу под капельницей. Возможно, поэтому мне так хорошо…
— Спишь? Не притворяйся, — теперь у кровати сидит Олег и смотрит на меня неподвижным взглядом. — Ты помнишь, сколько тебе лет, или нет? Думаешь, с тех пор, как лишилась паспорта, летоисчисление тоже исчезло?
Интересно, это я с какого-то времени перестала замечать его, или он исчезал? Не могу точно вспомнить — когда проблемы навалились снежным комом, ни о чем не думала и никого не видела. Если над тобой стоит палач с топором, призраков уже не боишься. Зато сейчас, когда мне спокойно, когда знаю, что окружена людьми и их заботой, когда кормят и поят, ОН снова появился.
— Я еще молода.
— Но ты уже умираешь.
— Я не умру. И буду жить долго и счастливо.
— В палате с сумасшедшими. Они всегда счастливы.
— Меня выпишут.
— Только в морг.
— Я буду жить!
— А смысл? Нужна тебе такая жизнь? Ты ведь сейчас лежишь, обколотая транквилизаторами, под капельницей и постепенно превращаешься в овощ. В старый, заметь, овощ. Госпожа небритая морковка, не желаете ли свекольного кофе или картофельного чайку?
Олег измывался надо мною, он злился и, казалось, становился все больше. Его тень уже скрывала окно, расползалась по стенкам и начинала душить меня своей бьющей в глаза откровенностью и прямотой…. Я резко проснулась от ужасного запаха кислой капусты, идущего, как выяснилось, из гнилого рта какой-то сумасшедшей старухи. Она лезла ко мне целоваться и все повторяла: «Милок! Милок!» Кажется, что-то подобное уже происходило со мной, но когда, где, и, вообще, была ли я…
Или это был только сон — лето, дача, бабушка, мальчики и девочки, играющие во взрослых, еще не понимая, что именно они делают. Девочка, от которой пахло конфетами, а теперь… господи, разбудите меня, я умоляю. И меня услышали — резкая боль в руке заставила проснуться. Сумасшедшая старуха, которая уже забыла о том, что делают «взрослые», лезла с вонючими поцелуями, к тому же сорвала капельницу, сонливость медленно отпускала.
— Помогите! — завопила я и поняла, что горло пересохло, и звук получился очень тихий, но все равно кто-то вбежал в палату и стянул с меня старушку…
— Очухались? — спросила непривычно вежливая медсестра. — Тогда пошли в душ.
И она повела меня по длинному коридору. По дороге нам попадались врачи, сестричка хихикала с ними, что не знает, в какую душевую меня вести, мужскую или женскую. Она переживает, что и там, и там я буду смущать больных, — я с горечью вспоминаю, что и такое уже было в моей еще дошкольной жизни, когда мама водила меня в женское отделение, а папа в мужское. Спираль повторениями приводит меня к самому началу.
А сестра находит свободный душ, где никого нет, и я могу спокойно помыться.
…И опять я чистая лежу на белых простынях, как в ночь перед операций, когда еще можно было остановиться и ничего не менять…
— Я в тебя верила, — шепчет мне голос еще одного призрака.
Женский голос.
— Разве я не победила? Сменила пол, прошла через ад…
— Нет. Какой ад? Обычные дела. Думаешь, женщинам легко? Полагаешь, им дается все за просто так? Ты просто сдалась, опустила руки. Кстати, посмотри на них, во что они превратились…
— Я работала, как могла. Продавала матрасы, выращивала грибы…
— Почему ты не работала по специальности? У тебя же есть диплом, имя в нем даже сменили на женское.
— Я хотела работать на дому.
— И сниматься на улице?
— Мне надоели люди со своими тупыми расспросами! Не хочу уживаться с коллективом!
— Они лезут ко всем, не только к тебе. Но ты же видела в интернете, сколько трансов делают успешные карьеры?
— Их единицы. А я обыкновенная.
— Нет, их уже десятки. Они пишут книги, меняют законодательство, работают профессорами в университетах. А та женщина-летчик? Единственный транс в мире, работающая пилотом пассажирского лайнера. По ее биографии даже снят фильм!
— Зато я работала в кабаре!
— Экспонатом.
— Артисткой!!! Экспонатом была Лили, которая не умела танцевать! Во мне, по крайней мере, была изюминка!
— Ты ошибаешься. Твоя изюминка лишь в том, что ты транссексуал — ни рыба ни мясо. А я надеялась, что ты станешь настоящей женщиной. Ж-Е-Н-Щ-И-Н-О-Й!!!
— А я кем стала?!
— Обычным трансом! Со всеми вытекающими: инфантилизмом, ненужной демонстративностью, склонностью к проституции!.. Да ты и сама помнишь лекции нашего доброго психиатра!
— Я проститутка? Ха-ха!!! Сколько людей меня звало в клубе трахаться, а я ни с кем не ездила.
— Деточка, разве ты продавала свои мозги или свои таланты? Нет, ты продавала тело, а им торгуют шлюхи! Ты проститутка, и совсем скоро, когда умрешь, лучшее, чем ты можешь завершить карьеру, — продать свое тело в анатомический театр. Хоть какую-то пользу принесешь!!! Ты не хотела быть женщиной, ты хотела быть необычной. У тебя получилось! Поздравляю! Ты неотразима — ты третий пол! Прощай!
* * *
На этом дневник заканчивался. Впрочем, и у меня закончилось свободное время для его штудирования. Мне позвонили и сообщили, что все долги выплачены, документы по клубу приведены в порядок, и я могу спокойно открываться. Но… кажется, я остыл к своему детищу. Вся его долгая жизнь промелькнула перед моими глазами, когда я читал чужие записки. «Умерла так умерла». Можно ли все воскресить? Думаю, нет, у меня новые танцовщицы, новые стены, новые зрители… Может быть, мне стоит начать новую жизнь? Хотя это будет другая история.
Кстати, мне стало наконец-таки понятно, почему я не мог выйти на Хельгу: все растолковали спустя несколько месяцев ее родственники, до которых я случайно дозвонился. Они не принимали участия в ее жизни, но приехали, когда пришло время делить ее квартиру. Говорили они о ней только плохое, хотя не могли внятно объяснить, что дурного она сделала лично им. Все это еще больше убедило меня в ее одиночестве.
Конец
Из психушки Хельгу выписали через неделю. Психиатр разобрался в ее проблемах, рассказал ей, что цельность личности — это миф, а по новым психологическим исследованиям, в каждом человеке живет куча разных индивидуумов, и только жизненные обстоятельства формируют то, чем мы являемся…
Хельга Леонидовна спустилась по лестнице в вестибюль, сошла с крыльца, стуча каблуками, и направилась к трамвайной остановке. В глазах ее читалось умиротворение человека, осознавшего собственные промахи, и желание начать новую жизнь. Она была женщиной всего каких-то десять лет, а разве можно за такой короткий срок из неопытной девчонки превратиться в мудрую леди?
Прямо у остановки Хельгу сбила ржавая «копейка», по странному стечению обстоятельств груженная до потолка коробками с надувными матрасами. Водитель-кавказец выбежал из своей колымаги и обнаружил дамочку в крови, осмотрелся и, увидев, что зрителей нет, матерясь сквозь зубы по-русски, скрылся в неизвестном направлении.
* * *
Хельгу похоронили на Смоленском кладбище, поставили дешевенькую плиту «под мрамор». Жены на похороны не пошли, зато пришел сын со своим новым другом, и коллеги по работе, и все бывшие подружки, кроме тех, кто менял пол и кому она так много помогала. Их не было в толпе подкрашенных элегантных девиц (ведь подруги встретились спустя время и пришли не только отдать память, но и оценить, кто как выглядит, да и сами не хотели ударить в грязь лицом). После похорон состоялись не самые пышные поминки. Она бы хотела другие, но теперь уже ничего не могла поделать с происходящим. Ее оставили под тяжелым надгробием, а сами стали обсуждать своих любовников и уже через полчаса забыли о покойнице.
Хельга Леонидовна умерла в возрасте 49 лет, а Олег Леонидович еще мог бы жить да жить…
Напишу-ка я песню о любви, Только что-то струна порвалась Да сломалось перо, ты прости, Может, в следующий раз… А сейчас пора спать.