Затраты на райдер иногда могут превышать гонорар артиста в несколько раз.
...Надо вам сказать, что мне и в голову не приходило заказывать определенный автомобиль, президентские апартаменты или блядей. Нормальные люди всегда сами нормально встречают. А к ненормальным я не езжу. Вот и сегодня готов был поехать на практически любой машине, присланной Абрамовичем. Но не было никакой.
— Что же мне делать?
— Садись в автобус к персоналу или к «Дискотеке \"Авария\"», — предложил сердобольный администратор.
На автобусе с челядью мне не хотелось. А «Дискотека»... «Неужели они тоже летели с нами? Че же я их не узнал-то? — думалось мне. — По телевизору-то я их видел. А вживую всего раз десять, и то на пьяную голову».
И вот тогда мною было принято волевое решение применить правило профессионального тыка. Подойдя к одному прилично одетому джентльмену, поинтересовался, на чем он едет.
— На автобусе. А за вами что, не приехали?
— Нет.
— Попробуйте с «Дискотекой».
— А где они?
— Да вон.
И я помчался в указанном направлении.
— Привет, Ромка, — начали они. — Ты с нами едешь?
— Если можно.
— А что, у других места нет?
— Вроде нет.
— Ну садись.
Проведя полчаса в приятной беседе с интеллигентными людьми, приехал на место выступления. Зайдя в спортивный комплекс «Челси», я успел заметить, что «Валерик» зашел в гримерку с надписью «Меладзе».
«Так вот это кто!» — подумал я. И пошел искать свою грим-уборную. Ее не было. Я обратился к администратору с вопросом, где же мне переодеваться.
— Где хотите. Ведь вы в райдере не указали, что вам нужна отдельная гримерка.
— Так у меня и райдера нет.
— А что же вы тогда от меня хотите?
Решив, что ничего от него уже не хочу, переоделся прямо в коридоре. И пошел остопариться и закусить в специально накрытый для артистов зал. Здесь было все так же богато, как и в зале для гостей, только менее пафосно. Кухня-то одна. Французская... Что в основном зале, что здесь... что в Москве. Поскольку вечера русские — то и поваров-французов, и официантов привезли сюда из очень известного московского ресторана.
— Что делаешь? Пьешь? — поинтересовался администратор.
— А че еще делать?
— Готовиться!
— А где Галкин?
— Зачем тебе Максим? Ты выступаешь один. Блоком на десять минут. Артистов очень много, поэтому все по десять минут, и до свидания.
— Материться можно?
— Ты что, упал? Конечно нет!
— А что же мне тогда делать?
— Что хочешь.
Хмель сняло как рукой. Я стал судорожно соображать, чем же мне удивить достопочтенную публику.
Подумалось так: у меня есть парочка приличных песен, один стишок — это на четыре минуты. А дальше проведу конкурс анекдотов еще на шесть. И все в ажуре.
Минут за десять до своего выхода я переместился в «предбанник» перед сценой, где тусовался Галкин, который вел программу. Мы познакомились, человек он оказался совсем не плохой. Что он подумал про меня, мне неизвестно. А вот про публику сказал, что тяжелая.
... На сцене я понял, насколько он прав. Публика была еще та. В зале полным ходом шла своя жизнь: люди пили, закусывали, о чем-то болтали. Обилие российских звезд отнюдь не приводило их в трепет. А Абрамович, увидев меня, и вовсе решил свалить.
— Роман, куда вы? Останьтесь. Я материться не буду.
— Точно? — строго спросил он.
— Честное слово. Я обещал.
Лучше бы я матерился!
Он уселся за столик, а я объявил первую песню, которую тут же и спел. Обычно она пользуется успехом, но сегодня пошла как-то вяло. Вторую решил не исполнять. Юмористический стишок был прочитан при гробовой тишине. «Меня не слышат — это минус. Но и не гонят — это плюс!» — попытался я сам себя взбодрить и перешел к заключительной части Марлезонского балета — конкурсу анекдотов.
— Ну, кто хочет со мной сразиться? Можно даже на деньги. Минимальная ставка — сто долларов.
У людей, по всей видимости, не было денег... только фунты. Тишина.
— Ну смелее!
И здесь одна добрая душа в женском обличье поднимает руку, я подхожу. Дама рассказывает какую-то
полную хрень. Потом вторая — то же самое. Третья... Наконец, я обращаюсь с призывом к мужчинам посоревноваться: «Есть ли в зале мужчины, ибо дамы, как вы только что убедились, не компетентны в этом вопросе?» И тут вижу поднятую вверх мужскую руку. Подхожу, прошу представиться. Зал смеется.
— Гена, — отвечает джентльмен, — а вас как?
Тут я с ужасом понимаю, что это Хазанов, которого я просто не узнал и, стало быть, нажил себе злейшего врага.
— Роман, — потупив взор, ответил я.
— Очень приятно, чем занимаетесь?
— Да, собственно говоря, тем же, чем и вы.
— А-а-а, вы тоже в гостях?
— Нет... Я... это... работаю. Не желаете ли анекдот рассказать?
— Желаю.
— Итак, господа и дамы! Битва титанов!
— Второго не вижу, — ехидно замечает он.
— Это же вы, Геннадий Викторович, — парирую я, четко понимая, что теперь мне точно кранты.
— Итак, встречаются Галкин с... Как, извините, ваша фамилия?
— Трахтенберг.
— Встречаются Галкин с Трахтенбергом, встречаются... Прошу!
— Что-то я про себя анекдотов не слышал. По-моему, их вообще нет.
— А про меня есть... Так что? Не знаете?
— Нет.
— Встречаются-встречаются... А пожениться никак не могут.
Я перевожу взгляд на Галкина. Он сидит за столиком в зале и смеется. То есть в его лице поддержки я не найду.
— Геннадий Викторович, а при чем здесь я-то? За Галкина не отвечаю, но я не такой. Вы просто решили меня развести.
— Ну хорошо, другой анекдот. Сын вернулся из Оксфорда, подходит к отцу и говорит... Знаете?
— Пока нет.
— Да вы не пока не знаете, вы вообще ничего не знаете.
— Геннадий Викторович, вы продолжайте. Не отвлекайтесь.
— Так вот. Сын говорит: «Папа, я закончил Оксфорд, что дальше?»... Роман, вы знаете, что дальше?
— Пока нет. Продолжайте.
— Продолжаю: «Сынок, ты теперь не просто мой сын, а и компаньон. Тебе принадлежит пятьдесят процентов всех моих акций. Какие у тебя мысли на этот счет?..» Роман, какие у вас мысли на этот счет?
К своему ужасу, я понимаю, что анекдота не знаю. Пытаюсь спасти ситуацию:
— Осталась последняя фраза?
— Последняя-последняя, не волнуйтесь. Вам сейчас лучше переживать о том, что вам делать дальше. Ибо как артист — вы...
— Геннадий Викторович, давайте лучше закончим анекдот.
— Не закончим, а закончу. Вы же его не знаете?
— Не знаю.
— А что вы вообще знаете?
— Итак! «...Какие мысли у тебя на этот счет»?
— Это вы о чем?
— Я про анекдот.
— А, так вы его точно не знаете?
— Не знаю, не знаю.
— А зачем вы тогда вообще вышли на сцену? Кто вас вообще приглашал?
— Итак! «...Какие мысли у тебя на этот счет»?
— Папа, купи мою долю! — победоносно завершает он. И увидев у меня на груди звезду Давида, усыпанную бриллиантами, спрашивает: «Это у вас что такое?»
— Магендовид.
— А-а-а, вот на него мы и играли.
Бурные овации в зале. Люди следят, кто же все-таки кого. А чего тут следить-то? Я не просто проиграл. Я раздавлен и убит. Не просто сбит с коня, но еще и засыпан землей. Это провал. У меня их не было.
Но теперь зато — есть. Остается только повернуться к публике и попытаться хоть как-то сгладить ситуацию.
— Ну что ж. Я так всегда и думал: для того чтобы стать чище, не нужно часто мыться. Достаточно просто обосрать соседа. С вами был Роман Трахтенберг. Пока.
Ухожу со сцены под вялые хлопки и бодрое вступление Сердючки. Нервно закуриваю, тут же из зала подходит один из гостей и говорит: «Роман, мы вас очень любим. Не расстраивайтесь. А что вы такого сделали Хазанову? Бабу, что ли, у него увели?»
— Да вы что? Я с ним даже не знаком.
— А чего же он так?
— Не знаю.
— Не расстраивайтесь. В этом случае он просто мудак.
Я пошел в накрытый зал, шлепнул триста граммов вискаря. И, не переодеваясь, как был в концертном костюме, вышел на улицу под проливной дождь. Поймал такси и отправился в отель. На душе было погано.
...Назад летели той же компанией». Смотреть артистам в глаза было стыдно. Спасибо Катюшке Лель и Меладзе — единственные, кто поддержали меня. Посоветовали не брать в голову. А я не мог выбросить это из башки, сидел и думал, как же так?
Я на его шутках воспитывался, заучивал его монологи. Это человек — эпоха, время которой, к сожалению, ушло. На последних хазановских концертах я не улыбнулся ни разу. Он — пародия на молодого самого себя. В свое время про него складывали анекдоты и небылицы. Он и сейчас легенда, которой, к сожалению, я не являюсь.
Поразило не то, что он меня обосрал. Хотя и это поразило: мы с ним не были соперниками по площадке. Но он решил показать ху из ху. И сделал это зло и некрасиво. После этого везде он рассказывает про меня, что «люди без образования заполонили российскую эстраду...». Так у меня же есть образование. Я пришел к ним в гости. Играл по их правилам, а он меня обгадил. Будь он не артистом, а просто бизнесменом, все бы тогда порадовались, что он не только богатый, но и умный, а Трахтенберг, дескать, пытался жопу пальцем напугать. Но здесь была другая ситуация — артист обосрал артиста, что непозволительно. Я сам могу задирать кого угодно, если он на сцене и я на сцене. Но зрителям не отдам на растерзание даже своего потенциального конкурента.
ДОНЕЦК, ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ МЕСТНОГО АВТОРИТЕТА
...Едва выйдя на сцену, я понял — напряг. Почувствовать его может только профессионал и сразу, буквально через две-три минуты, сказать, хорошая будет программа или нет. Сегодня энергетика была на редкость плохой, а публика не очень свободной. И поскольку они реагировали на меня напряженно, то и я соответственно приготовился держать удар.
Еще бы, моя обычная программа тут не пойдет. Ведь она настроена против женщин, а в зале их всего две и обе жены: одна хозяина, другая сына. Зато полно мужиков, которые конечно же не позволят себе в данной ситуации шутить над бабами, тем более пошлить и уж, не дай бог, употреблять ненормативную лексику. Я, конечно, легко обойдусь и без мата, но в такой ситуации даже очень хорошая шутка заставит мужчину удержать громкий смех в горле. И что тут рассказывать — абсолютно непонятно. И я предложил выпить, заодно сказав какой-то тост. Потом снова замолчал и взял мхатовскую паузу до тех пор, пока ее можно держать.
Но тут Винокур (тот самый, и ждущий своего выхода), сидящий за столом с гостями, неожиданно подал голос: «Рома, а чего ты молчишь?..» Ну, думаю, он начал, а че дальше скажет, не ясно. И я — поскольку не мог больше молчать — снова предложил всем выпить. В принципе, когда не знаю что делать, всегда предлагаю выпить. Ну а потом напиваешься до такого состояния, когда уже все равно что будет дальше и проблема снята. Моя, надо заметить, проблема, а у них бедствие — пьяный Трахтенберг. Хотя, конечно, хочется, чтобы и дальше эти заказчики тебя приглашали на свои вечеринки, но раз не срастается...
И тут Винокур вновь начал разговор: «А вот скажи, ты знаешь анекдот про...».
— Да, знаю, естественно!
— Ну рассказывай!
Я рассказал, на минуту овладев вниманием зала, но вскоре снова замолчал, поскольку говорить-то все еще было не о чем; решил по-тихому смыться к барной стойке.
— А знаешь анекдот про ...? — снова завопил Винокур.
— Знаю! И все знают, что анекдоты рассказываю я.
— Слушай, а че ты все уходишь. Давай общаться.
— Ну давай...
Дав мне возможность рассказать пару хороших анекдотов, Винокур отправился выступать сам, а я как за спасением рванул к бару. Пока я тусовался там, восполняя израсходованное организмом в битве алкогольное топливо и заправляя «полный бак», он рассказал пару монологов, где матюги подразумевались, хотя их вроде и не было. Как мне кажется, он первый в тот вечер произнес слово «жопа», но поскольку неприличное слово произнес приличный человек, имеющий на себе печать столпа шоу-бизнеса, все отнеслись к этому с юмором. Ведь он был звездой, когда еще и понятия такого не было, и потому «свой человек» почти для каждой компании. Что он ни сделает — все рады. Вот и сегодня гости расслабились и развеселились. После чего я понял, что моя программа спасена. Мне оставалось только подхватить начатое им веселье как олимпийский огонь, что намного проще, чем зажечь.
И я до сих пор очень благодарен Владимиру Натановичу и очень уважаю его за то, что не дал мне утонуть в трудной ситуации. Каждый, попадая в незнакомую компанию, обычно тушуется; здесь все друг друга знают; выжрали друг с другом ни один эшелон водки и поимели союзно немало баб. С ними незнакомому человеку сойтись сразу сложно. Тем более что публика бывает разной. И не всегда тусовки хороши. Но Винокур — звезда, которой многое позволено, к тому же он уже сидел среди них и уже выпивал с ними, когда я появился. Он, находясь там, изнутри, сидя за столами, мог влиять на ситуацию, что и сделал, видя, как тонет другой, пусть и менее именитый артист.
Точно так же я помогал ведущим, находясь на вечеринке в качестве гостя, или там, где заказчиками были мои старые знакомые. Почему не помочь, когда что-то происходит с той же певицей, о которой рассказывал в самом начале этой главы. Она ведь все делает неправильно из-за зажима. Я могу ей подсказать, что не так, потому что давно знаю заказчика и что ему нужно, и что его гости — хорошие ребята. Она же, видя их впервые, еще не знает, как и что. С какого края к ним подойти? Как за дело браться? И хоть, с одной стороны, мы конкуренты, с другой — мы все из одного цеха. И когда ведущий приходит на заказник — пусть он трижды звезда — ему тяжело. А если он видит среди братвы меня, то поинтересуется, а что за публика; а как лучше себя вести; кого можно трогать; кого категорически нельзя. Я всегда в таких случаях консультирую, надеясь, что в будущем точно так же помогут и мне.
* * *
Потопить можно любую звезду, особенно находясь в качестве гостя. Ты уже часть коллектива и в курсе вещей, о которых здесь знают все, кроме артиста. Стоит отпустить какую-нибудь шуточку, рассмешившую зал, как он решит, что все смеются над ним. И это вырубит его сразу же и полностью. Как-то смотрел передачу «Однажды вечером», которую вели Рост и Нагиев. Они пригласили к себе Фоменко и стали на него нападать. Он молчал, терпя мелкие подколки. В самый ответственный момент, когда в сотый раз услышал вопрос «А как вы думаете, Николай...», он распахнул рот с видом напряженно думающего дурака; практически уронил нижнюю челюсть на грудь. Зал в ту же секунду лег от смеха, а оба ведущих испытали шок. Ведь их буквально «съели».
Конечно, по-хорошему, в «солянке» он не должен так поступать, но ведь там-то был не просто концерт. Это была дуэль. А значит, можно. Мне самому пришлось точно так же однажды убрать Таню Лазареву, когда она и Белоголовцев, пародировавший Познера, вдвоем стали наседать на меня во время телеинтервью. Я понял, что молчать нельзя, — затопчут. Здесь дуэль. Кто-то должен выйти победителем. И если бы они обосрали певца, то и фиг с ним, певец не разговорник. Я должен был прекратить этот «затопт»: ведь мне потом дальше работать, и если меня зароют на моем же поле — это станет началом большого конца. Взвесив все шансы, прикинул, что победить их двоих не получится. И пусть я один сильнее каждого из них, но их двое, и две головы против одной — это перебор. Потому решил вырубить «слабое звено», т. е. Таню; и на очередной ее вопрос ответил вопросом: «Танечка, а ты знаешь, почему у женщины в голове на одну извилину больше, чем у лошади?»
— Нет!
— Чтобы, когда она пол моет, не пила из ведра!
Таня «умерла». Теперь ей как-то шутить в мою сторону стало боязливенько. А Белоголовцев тут же понял, что они имеют дело с волком в овечьей шкуре. И как только он на этого вервольфа прыгнет, его порвут. Поэтому лучше с ним дружить и вообще превратить Трахтенберга из соперника в напарника, а Таню выключить совсем. И время от времени, когда она пыталась как-то парировать, он поворачивался к ней и говорил: «Танечка, не волнуйся! Ты не лошадь». Когда же она и вовсе решила молчать, он не забывал о ней и время от времени напоминал, что она точно не лошадь. Чем подливал масла в огонь. Передача получилась изумительная, никто никого не затоптал.
Но повторюсь: если бы мы оба были на заказнике, я бы ему помог, и думаю, что и он бы помог мне. И даже Татьяна мне бы помогла. И я ей. Но у дуэли одни правила, у работы — другие.
Так мне помогала Ксюша Собчак, когда я вел вечеринку на яхте в Средиземном море для очень непростой аудитории. Вышел работать, понял, что провалом здесь, конечно, даже и не пахнет, однако, как я ни крутись, в зале все равно может остаться некий напряг и официоз, который порой никак не переломить. Связан он, возможно, не с промахами ведущего, а только со сложными отношениями внутри самих гостей. Они все к тому же сегодня хотели остаться приличными, меня просили без мата, и я начал торжественно: «Здравствуйте, дамы и господа...»
— Рома, ты неправильно приветствуешь! — неожиданно подняла голос сидящая в первом ряду Ксюха Собчак.
— А как надо? — поинтересовался я.
— Надо так: начинаем очередную вечеринку из цикла: «Денег до х...я точка ру».
В зале захохотали. Ее выходка моментально сняла официоз, тем более что перешли на мат... Ей можно было материться, ведь она гость — как правило, она почетный гость на многих тусовках — а гостям закон не писан. Ксюха помогала мне еще в Питере, и совершенно бескорыстно; знакомила с полезными людьми, притаскивала на мои Выступления нужные тусовки. То есть нужные мне, а я, может, и не был им особенно необходим. Но она умеет делать какое-то место модным. А то что про нее постоянно пишут гадости... мне кажется, ей на это плевать. Она человек свободный и образованный. Рок-н-ролльщица, по своей сути. Когда она присутствует на вечеринке, мне работать всегда легче.
Вот в тот вечер я перепил. Да так, что в один момент, произнося тост и поднеся ко рту рюмку, понял, что сейчас блевану. Бежать в туалет мне показалось далековато, и я отошел к борту. Предварительно огляделся, не увидев никого, решил, что и меня никто не видит. Облегчил желудок прямо за борт, после чего тут же вернулся и, как ни в чем не бывало, продолжил... Так я отходил несколько раз; все разы был твердо уверен, что не пойман и что все прошло чудесно.
...Через год ко мне как-то подбежал один гражданин с криком: «Ромка, привет!» Видя, что его не узнают, стал напоминать, что познакомились мы на Средиземном море. «Ну это было, когда ты еще прямо с яхты в море блевал!» Через полгода встретил компанию с той же злополучной яхты, которую так же не мог вспомнить, зато они напомнили мне: «Ну это было в тот вечер, когда ты...» Черт, оказывается, все видели, как между тостами я отбегал к бортику. Я забыл, а они помнят.
ЗАКРЫТАЯ ВЕЧЕРИНКА КРУПНЫХ БИЗНЕСМЕНОВ
— Сколько у нас вокруг красивых теток, — стоя на сцене, замечаю по ходу дела.
Еще бы не заметить; по залу, как по подиуму, фланируют тощие длинноногие вешалки, потягивая дорогие халявные коктейли. Из трубочек, чтоб помаду не размазать и товарный вид не потерять.
— Вспомнился анекдот в тему: «И создал Бог женщину. И посмотрел Он на нее... И посмотрел Он на нее... И посмотрел... И подумал: \"А-а-а! Х...йня... Накрасится!\"»
— Сам ты х...йня! — вдруг взвизгнул чей-то противный козлетон. Мне, к сожалению, не видно, кто из телок перебрал и срывает мое великолепное выступление.
— Пожалуйста, не напаивайте ваших женщин, ибо... — обращаюсь я к залу, но не успеваю закончить свою философскую тираду, как та же самая клоунесса вновь пищит: «Сам ты пьяный. Вали со сцены!»
Кретинской критики в свой адрес я не выношу. И поэтому перед тем, как уничтожить эту «критикессу», надо спуститься в зал и спросить у заказчика, что это за баба хочет быть главнее всех.
Женщины — вообще особые создания. Они с детства приучены быть в центре внимания. «А сейчас Анечка встанет на стул и прочитает всем стишок», или «Посмотрите, какие у Катеньки бантики!», или «Танечка у нас самая красивая!» И Машенька-Катенька, вырастая, никак не может взять в толк, почему компания уделяет основное внимание не Ей, а кому-то другому. Конечно, до поры до времени она держит себя в руках, но стоит чуток перебрать... К сожалению, Машеньки давно выросли и никого уже не умиляет их поведение. Жены миллионеров не могут вынести, что на вечеринке поют известные певицы. Они выскакивают на сцену, отбирают у охреневших от неожиданности и такой наглости певичек микрофоны и начинают петь сами, будучи на все триста процентов уверенные, что делают это в четыреста миллионов раз лучше. Ведь где-то там, в своей еще доисторической реальности — они звезды. А в объективной реальности всем приходится терпеть их кошачьи вопли. И, конечно же, ничем не лучше любовницы миллионеров, а тем более их случайные подруги. Даже еще хуже. Ведь жены хотя бы знают, сколько стоят артисты, и уважают деньги, которые муж выкинул на пьянку. А любовницы не знают и не хотят ничего понимать. Сколько подобных созданий я перевидал у себя в клубе, когда один и тот же чувак приходит каждую пятницу с новой бабой. «Счастливица» тащит букет, усаживается за столик, понимая, что может заказать самую дорогую выпивку. После выпитого ее, естественно, торкает, что именно она здесь королева! И деточка принимается гнуть свои когтистые пальцы, пускать сопли пузырями и перекрикивать ведущего, то есть меня, мешая получать удовольствие всем остальным, заплатившим деньги за вход. Причем ей и в голову не может прийти, что публика пришла сюда слушать вовсе не ее комментарии на мой счет. При этом она даже не замечает кислых физиономий официанток, которые четко знают, что к следующей пятнице — к банному дню — ее сменят на другую королеву... Впрочем, я думаю, что к представителям этой диаспоры не следует относиться серьезно. Нужно только совершенно точно знать, кто же здесь все-таки главный, и... главенствовать!
...Кстати, пора заканчивать лирическое отступление. Вечеринка-то в разгаре, и я, объявив перекурчик, слезаю с подмостков и иду разыскивать пьющего где- то хозяина. В итоге выясняется, что мешающая мне зараза всего-навсего нанятая модель из агентства, где их оптом закупают для закрытых вечеринок. Тьфу ты, хотел сказать, приглашают на пати. Делают это достаточно известные люди, которые не шастают по клубам. Ну не хотят они, чтобы их видели пьяными в обществе и чтобы про них потом ходили какие-то ненужные слухи. Поступают по-умному: нажираются там, где никто их не видит. А чтобы не скучать — для тусовки нанимается безликий контингент, который не будет потом болтать. Да, впрочем, в силу ограниченности кругозора, даже и не поймет, к кому попал. Одним словом, вызываются модельки. Это легко: звонок в агентство, и пожалуйста вам штук пятьдесят тушек, по две сотни долларов за каждую. А то и по сотне. Девчушка из них получит половину, ведь агентству нужно зарабатывать, а из сотни телок только одна-две станут более-менее популярными и принесут какие- то дивиденды, если их продадут за границу. Остальные будут тусить здесь, «отдыхая» за три копейки на вечеринках, где дело манекенщиц — быть манекенами. Ходи себе красиво по углам, хочешь — ешь, хочешь — пей, только платье казенное не запачкай. Модели нужны для домашности и ощущения пафосной тусовки. Безусловно, будет неуютно, если они станут напряженно жаться по углам, и именно поэтому, и даже ТОЛЬКО поэтому хозяева ведут себя с ними на равных. Типа, давайте веселиться, девчонки. Ура! И тут у прошмоделек срывает крышу!.. «Модель для сборки», попав в высшее общество и увидев, что к ней относятся как к равной, расправляет острые плечики, гордо сортирует прыщики, выставляет грудь (одну, потом другую) и начинает думать о себе в третьем лице. Она, как сестры Золушки на балу, считает знаки внимания принца. «Принц улыбнулся мне два раза», «А мне сказал \"проходите-проходите, здесь дует\"», «Не вставайте, не вставайте (заходя в женский туалет)». Такие знаки внимания почему-то говорят им, что принц уже в кармане! Но у девочек неправильная оценка происходящего. Хозяин дома всего лишь представил ее проходящему мимо гостю как свою подругу (как-то надо было представить), и она уже верит, что стала подругой, т. е. почти любовницей или, что практически одно и то же, — любимой супругой. И вот мысленно водрузив себе на голову корону, поверив, что уже с сегодняшнего вечера она станет хозяйкой милого особнячка, она начинает всех остальных считать за быдло. А тот, кого она таковым считает, может быть по рангу выше именинника, например быть его начальником. Он может выглядеть непрезентабельно, только ему все равно — он же начальник. А если девушка еще и выпила, так и вовсе принимается хамить. Хозяин сказал ей несколько приятных слов, и после этого она начинает хамить всем и каждому. К сожалению, надежда девочки, что ее перепутают с кем-то важным, никогда не сбывается.
...Поднявшись на сцену, вновь обращаюсь к залу: «Итак, у всех налито?»
— Да вали отсюда, тебе же сказали! — опять пищит голос.
— Пошла на х... !!! — наконец-то спокойно могу это сказать. Ну зачем хамить артисту, чье присутствие стоит десять тысяч долларов, а твое — только пятьдесят.
...Только мне с высоты сцены видно, что к красавице направились двое охранников. Подхваченная под руки амбалами, она еще не понимает, что происходит и почему ее выкидывают за дверь. Почему хозяин, который только что представлял ее всем как свою новую подругу, равнодушно отвернулся и с кем-то пьет. Ему хочется избежать скандала, большинство богатеев почти всегда ведут себя прилично. Даже если не нравится, вежливо похлопают и скажут: «Ну, достаточно». И только бабенка, которую взяли в аренду на вечер, будет орать с места дурным голосом, комментируя выступление не понравившегося ей артиста... К счастью, модели напиваются не часто. Знают свои грехи и не теряют бдительности, опасаясь за товарный вид.
Да и фигуру опять же надо беречь. А если выставят за дверь, то и денег, пожалуй, не заплатят. Если бы не эти объективные обстоятельства, моделюги бы пили и их бы выкидывали с тусовок гораздо чаще. Ведь вписаться в абсолютно чужую компанию не так просто, как кажется. Вот я, в силу профессии, работаю на пьянках, смотрю всем в глаза, и для меня все равны. Но я никогда не обольщаюсь насчет того, что меня считают другом. Я — обслуга, и мое фамильярное поведение — только стиль работы, и надо знать, кто я и кто они. Нужно понимать, что в момент, когда перегибаешь палку, тебе вежливо укажут на дверь. И могут даже не объяснить, почему. Сделают это через охрану (как Макаревич указал на дверь Подгородецкому через администратора), что еще обидней. Я через все это уже прошел, так сказать, научен горьким опытом. Но у девочки еще все впереди, и пока она верит, что если ее представляют подругой, то так оно и есть. Наивная.
* * *
Мало быть красивой, худой и молодой. Чтобы покорить мужчину, надо быть необычной. И эта необычность должна так ложиться под него, как до нее никто и никогда в его жизни. Герлица должна стать половинкой своего принца. Если расклад был правильный, то в этом случае неважно молодая или старая, богатая или бедная. Но это бывает редко. А попытки развести мужика, как лапшу «Доширак», за три минуты обычно заканчиваются ничем. Тем более такого, который сам разведет, кого хочешь.
Мне однажды рассказывал один небедный заказчик о том, как развлекается. Иногда на пьянках видишь жриц платной любви. Знаешь, конечно, что можно ей просто дать двести долларов и все срастется. Но это слишком банально. Другое дело, если ее разыграть, так чтобы она купилась и повелась. Всегда ведь интересно обмануть обманщика, выиграть в карты у шулера и развести проститутку на то, чтобы дала бесплатно. И вот ты подходишь к ней, знакомишься, заказываешь ей шампанское за шестьсот долларов. Она думает, что сейчас позовут домой, но ты назначаешь ей свидание на следующий вечер. Приходишь на него с розами, ведешь в театр, потом привозишь в свой роскошный дом и ночью, разумеется, получаешь лучший секс в своей жизни. Женщина готова на проявления высоких чувств, когда есть перспектива, когда думает, что ты на крючке, и ей надо лишь закрепить результат, а потом подсекать. Девушка будет показывать, какая она замечательная. Будет стараться, чтобы ты почувствовал, что лучше ее нет никого на свете белом. Конечно, она не стала бы так стараться за деньги. Чего ради пытаться расшибать себе лоб? Ради разовой акции?! Она показывает все, на что способна, а внутри тащится от мысли, как ей подвезло с придурком. «Девки, не поверите! Сам попал в руки». А САМ между тем тоже внутренне стебался над ней всю дорогу и тащился, предвкушая развязку. Дура-то на самом деле она. Ведь утром он дает ей двести долларов и нежно прощается, типа, спасибо, до свидания, все было очень хорошо. И девушка остается в полном недоумении: «Как же так, все было на мази. Манька, ты же меня знаешь, он был практически в моих руках!.. А, если понял, кто я, то все равно — как можно так глумиться над ЧЕЛОВЕКОМ?!!!» Только тут еще вопрос, кто над кем издевается. Все-таки мужчина, как существо разумное, отдавал себе отчет, что ему сорок пять, у него огромный живот и он не может возбуждать желания у молодой красивой девочки. А девочка нагло лжет ему о своей любви и ждет, что ей поверят. Правильный подход — дать наутро денег и отправить восвояси.
Зеленый змий
Мужики — не нажирайтесь! Нажрались — не бросайте друг друга! Бросили — переверните на живот, чтобы ваш товарищ не захлебнулся рвотной массой!
Читая истории, кто-то скажет: «Да сколько же можно?! И там пили, и тут пили, да вы алкоголики просто!»
Ну, не совсем алкоголики. Ну а если алкоголики, то не все. Но пьем — много. Некоторые, конечно, не выдерживают и спиваются. Большинство артистов прошли через это или проходят. Человек начинает работать, и все ему наливают, не задумываясь, что у каждого своя предрасположенность к алкоголю. Вначале выпивают для смелости, немного, и только перед выходом на сцену. Потом «полтинник перед» превращается в «пол-литра во время»; затем в «литр до», плюс «литр на», плюс полтора литра после сцены... Потом уже разогреваться перед концертом начинают с утра и к вечеру выходят петь, держась исключительно за гитару, как, например, солист группы «Сплин» Саша Васильев, который однажды даже не заметил, что перед сценой сидят именинник с супругой. Он просто раздвинул их и поднялся на стол, пройдя по белой скатерти, как по красной ковровой дорожке на сцену. Гости только вздыхали, понимая, что, к сожалению, рок-н-ролл жив. К несчастью, Саша еще стал вдруг говорить неприличные вещи, отчего охрана все-таки стянула легенду русского рока со сцены и, по слухам, слегка дала пару раз по роже. Но не избила, а так... в целях воспитания.
Другим, не менее знаменитым героем алкогольных хроник является Женя Осин. Когда он приезжал куда-либо выступать, его встречали с поезда администраторы. Потом под руки провожали в номер, запирали на ключ и давали указание тетеньке на этаже не выпускать героя оттуда ни под каким предлогом. Захочет поесть, пусть принесут в номер. И все же... вечером он выходил на сцену, и первая песня звучала так: «Плачет девочка в автомате... ля-ля-ля, ля-ля, ля — лицо... Вся в слезах и губной помаде и... ля-ля-ля, ляля, ля — лицо» В антракте ему давали понюхать нашатыря, и вроде бы он приходил в себя. Бить его не били. Он же никого не оскорблял, ничего плохого не делал. Ну, напился человек. Тем более что это были обычные корпоративные вечеринки. И тем более что я был немногим лучше. Рок-н-ролл все-таки жив.
Когда работаешь на пьянке, почему-то задача каждого гостя напоить ведущего. И надо или вообще не пить, или пить с каждым, иначе кто-нибудь обидится. Если пить уж совсем не хочется, я использую неизменно действующую отмазку. Говорю всем, что лечусь, пью антибиотики, двадцать четыре дня пройдет, и снова пить начну. Подобная откровенность всегда подкупает, и мужики уверены, что такими вещами не шутят.
— Ну ты даешь! А она кто?
— Не помню, пьян был.
— Ну лечись-лечись. Телефон доктора дашь?
— Да, конечно. Запишите мобильный, питерский и московский...
И тогда все тебя уважают.
...А не пью я потому, что на то есть свои причины. Ведь на пьяную голову мы творим самые разные страшные вещи: проматываем кучу денег в казино; покупаем проституток, которые нас обворовывают; ссоримся с лучшими друзьями или работодателями; пытаемся трахнуть чужую жену; и вообще творим вещи, за которые потом приходится извиняться всю жизнь. А иногда мы просираем и саму «жизнь в искусстве», как это случилось, например, с моим коллегой.
КОСТЯ КАПИТАН, ИЛИ ПРОСРАННАЯ КАРЬЕРА
— Эй, девушка, еще водки и колы!
— Костенька, ну тебе уже хватит.
— Что?! Перечить?! Ты знай, сука, свое место! Клиент всегда прав!
— Костенька, я не официантка. Я жена Трахтенберга. Ты находишься у нас в гостях. Не в ресторане, в квартире.
— А на х... тогда здесь скатерть?!
Костя дергает за скатерть, и мы с супругой еле успеваем схватить ее за другой край, чтобы не грохнулись на пол стаканы и тарелки. Это финал, а если рассказывать все сначала, получится долгая и поучительная история.
...Я уже два месяца работал в клубе «Хали-Гали» четыре дня в неделю. Через месяц клуб стал наполняться на три четверти. Еще через неделю люди стали приходить в дни, когда шоу не было, и требовать развлекухи, вот тогда хозяин и задумался о том, чтобы программа в клубе шла все семь дней в неделю, и дал объявление о вакансии ведущего. Через несколько дней отзвонился пьяный персонаж и спросил: «Сколько платят?» Ему ответили вопросом на вопрос: «А вы работать-то умеете?» В ответ послышалось убедительное: «Ё...тить!»
— Наш человек, — решило руководство и пригласило его на собеседование со мной.
Он пришел с опозданием. То есть он так опоздал, что я уже был на сцене. А через четыре часа, когда я победоносно завершил выступление и спустился в зал, его уже не было. То есть он по-прежнему сидел в той же самой позе и в том же самом месте, но общаться с ним было уже невозможно. Он превратился в «стену плача», которую можно потрогать и сказать что угодно, и попросить все, что угодно, но слышат тебя или нет, бог его знает. Встречу перенесли на завтра, он не пришел. Послезавтра его тоже не было, он проявился лишь через неделю. Мы даже с ним переговорили перед программой, а после он опять спал. Еще через пять дней он сообщил мне по телефону, что готов попробоваться. Других кандидатур не наблюдалось, так как на безрыбье и сам раком встанешь, мы решили, что попытка не пытка и пригласили его на экзамен.
Я объяснил, что от него требуется десятиминутный вступительный монолог, в котором он объяснит, кто он, что он, зачем он; а также, что можно, что нельзя делать в этом заведении. Он пришел, слегка датый, в приподнятом настроении, гордо посматривая на собравшуюся в зале публику. Программа еще не началась, но люди сидели в предвкушении «чуда». Попросив его объявить, он взял микрофон и, всадив полташку на ход ноги, поднялся на сцену и довольно профессионально продержался десятиминутный раунд. Я положительно высказался хозяину насчет перепектив его работы и, оставив их вдвоем обсуждать деловую часть контракта, отправился на встречу к сегодняшней славе и успеху.
После программы я узнал, что главным условием приема Константина на работу была трезвость на сцене. Костя снова исчез на некоторое время, мотивируя тем, что ему нужно еще допить дня три, а потом он подошьется. Да и программу нужно написать. Через месяц он сказал, что готов, и шоу в клубе теперь стало функционировать семь дней в неделю.
Я выпивал на работе, зная меру. Догонялся после, а следовательно, играл в казино, шлялся по бабам, устраивал пьяные оргии. А он был приличным всегда и везде. Непьющим, но не очень успешным ведущим. Через год закончилась «подшивка», и он ушел в отпуск на две недели. Через неделю позвонил мне и сказал, что находится в Египте, с одной стороны; а с другой — что не может больше там находиться, потому что арабы, сидящие на корточках как бабуины, мерещатся ему из каждого угла.
— Костя, чего тебе надо? Время как-никак полпятого.
— Денег.
— Сколько?
— Штуку. Максимум полторы, но лучше две.
— Костя, зачем тебе деньги в Египте?
— На баб. Дашь?
— На баб дам.
С утра я отправился в турагентство, через которое он уехал, и передал для него деньги. Через неделю он вернулся, дыша двухнедельным перегаром и рассказывая легенды о том, что теперь он снова подшился и больше пить никогда в жизни не будет. Пил он, впрочем, еще две недели, пока я был на отдыхе, так как заменить его было некем. С моим возвращением его положили под капельницу на три дня, потом подшили, и через неделю он вышел на службу. Четыре месяца он работал с энтузиазмом — нужно было отдавать долги; денег он, по всей видимости, занял не только у меня. На пятый месяц Костя загрустил, а еще через три расшился. Он решил пить, но в меру. И поначалу администраторы даже не замечали, что он приходит на работу бухой, но постепенно доза увеличивалась и алкогольная нахлобучка становилась все больше и больше заметна и администраторам, и стриптизеркам, и даже самому распьянющему зрителю. Фраза из зала: «А чё это у вас ведущий-то пьяный?» положила конец вольному капитановскому поведению. Его снова подшили. Он превратился в скучающего на чужом празднике жизни артиста-функционера. Все понимали, это временно. Беда заключалась в том, что это понимал и он сам. В отличие от нас он точно знал, когда это снова начнется. Не удивлюсь, если у него был календарик наподобие дембельского, в котором он прокалывал дырочки, считая, сколько же дней осталось до приказа: до окончания подшивки. Все закончилось в августе, спустя три года после начала его успешной карьеры. Публика к тому времени уже привыкла к нему, даже появились свои поклонники, то есть которые приходили на него, считая, что Капитан понятнее и доступнее, нежели заумный Трахтенберг. Он уехал в отпуск, из которого вернулся с опозданием на две недели. Еще неделю он скрывался от желающих его подшить администраторов, потом был пойман и с позором «прикован к батарее» в собственной квартире. Ибо для того, чтобы подшить человека, он должен как минимум три дня не пить. Домашний арест продлился две недели, так как в тот момент, когда охранник засыпал, он умудрялся послать гонца за бутылочкой отвратительного пойла. Гонцы эти вначале находились на другом конце телефонного провода. Потом, когда охранники это просекли и отключили телефон, он находил гонцов среди «синяков» во дворе и передавал им деньги в окно, благо жил на первом этаже. Потом через это же окно он совершил «Побег из Шоушенка», но был пойман через пару дней и водворен на место. Я, работающий бессменно в течение последних тридцати пяти дней, вздохнул с облегчением и через неделю, когда Костя — оштрафованный, подшитый и злой на весь мир, вышел на службу, умчался на заграничный курорт. Вернувшись, вышел на службу, а Костя попросил выйти вместо него на пару дней, потому как тяжело с непривычки столько работать. Отбомбив свою и его смену, созвонился с ним и, убедившись, насколько это возможно по телефону, что все в порядке, уехал на гастроли.
Третьего сентября двухтысячного года, в воскресенье, я был в Самаре, а Костя... неизвестно где. То есть он был в Питере, но на работу не пришел. То есть он не позвонил и не сказал, что не придет, а люди его ждали. Следующая партия зрителей так же безуспешно ждала его в понедельник. Во вторник я вышел на работу, а Костя был с помпой уволен.
У меня нашлось еще двое учеников, хозяин пытался привлечь на работу парочку звезд, предлагая им гонорар в два раза превышающий мой, о чем я узнал и подал заявление об уходе. Мне в три раза повысили зарплату, я собрался в Москву, об этом узнало начальство, мне дали п...ды, я остался, но за зарплату в два раза выше предыдущей, а где был Костя... Доходили слухи, что он там или сям завалил по пьянке программу. Я купил одну квартиру, потом еще одну, затем мне на пьянке подарили пентхаус. Я купил машину, потом ее продал, купил другую, завел любовницу, потом другую, а Костя по пьянке все заваливал и заваливал программы. В конце концов я твердо и окончательно решил покончить с хамством хозяина и перебраться в Москву. Никогда не забывая о тех, с кем начинал, позвонил Косте. Найти его оказалось несложно, денег на съемную квартиру у него уже не было, и он вернулся к маме. Договорились о встрече на следующий день. Костя попросил позвонить ему в четырнадцать ноль-ноль — разбудить. Я позвонил, он сообщил, что сейчас примет ванну, выпьет чашечку «какавы с молоком» и будет у меня часа через два. Приехал он около девяти, теплый до невозможности, и с порога потребовал «рюмку водки и хвост селедки». Налив ему рюмку, но не давая в руки, я стал объяснять Капитану, которого развозило в тепле, суть происходящего: — Слушай меня внимательно, я уезжаю, клуб пропадет. У хозяина остается единственно верное средство спасти заведение — вернуть тебя на работу. Если ты будешь пить, естественно, ничего не получится. Но у тебя есть возможность занять мое место и получать большие деньги. Может, даже большие, чем платили мне. О моем уходе узнают через месяц, тридцать дней у тебя есть на то, чтобы подшиться и приготовиться к серьезным торгам.
— Водки дай.
— Потом. Слушай, если в Москве у меня все сложится хорошо, я и тебя туда перетащу. Поэтому подписывай контракт на год, не больше.
— Че ты дое...ался?! Все я понял! Давай выпьем.
— Точно понял?
— Точно, точно. Наливай!
Мы налили по одной, потом по другой, потом пришла жена...
Финал вы знаете. А теперь развязка:... попытавшись погладить мою жену за задницу и получив жестокий отпор, Костя переключил свое внимание на собачку Нюрку, которую можно было убить кепкой, но которой он почему-то решил обязательно свернуть шею. Для этого он ее поймал, погладил и только собрался привести приговор в исполнение, как был мною выставлен в коридор. Туда же в коридор ему были доставлены его обувь, пальто, шапка, шарф и, по его настойчивому требованию, недопитая бутылка водки. Понимая, что он так просто отсюда не уйдет, я лично спустился с ним вниз, поймал машину, заплатил водителю вдвое больше и попросил его нигде не останавливаться, довезти его до дома и довести до квартиры. После чего позвонить мне на мобильный. Звонок раздался через час, водитель сообщил, что в районе Невского проспекта пассажир, угрожая разбить голову водителя специально взятой для этого бутылкой водки, потребовал остановиться рядом с каким-то клубом. Бросив хозяйское «Жди!», он ушел. Водитель сообщал, что будет ждать еще полчаса и уезжает.
На следующий день мне позвонила его мама, сказала, что Костю забрали в вытрезвитель. Больше я о нем ничего не слышал. История Капитана поучительна: Костя пьет, но все еще живой. Так радужно бывает не у всех. В один момент некоторые понимают, что с алкоголем пора заканчивать и... переходят на наркотики, что связано с необходимостью поддерживать бешеный ритм жизни. Как по-другому? Просыпаешься-то с похмелья и потому с утра тоже выпиваешь. Немножко отпустит, но впереди концерт. А человек привык на концертах выкладываться, выходит оттуда весь мокрый, и вся энергия, которая была в запасе, отдана людям. А где взять еще, добывать ее он не умеет, не научился. Но на следующий день опять давать концерт, перед которым только немного поспал. Как выдержать темп? И он садится на кокаин.
Только в природе ничего не бывает из ниоткуда; чего в одном месте прибудет, того в другом убудет. Энергия тоже не появляется ниоткуда. Ты берешь ее в долг у завтрашнего дня. И если ты нюхнул сегодня — сегодня ты энергичен и силен. И хотя знаешь, что завтра тебе будет очень-очень плохо, сейчас ты даешь прекрасный концерт. А завтра — лежишь пластом и думаешь: «Ну зачем я это сделал?! Пусть бы один концерт был вялым...» Но все равно ты знаешь, что сейчас нюхнешь и снова будешь в порядке. Но ты берешь в долг у дня послезавтрашнего. Долг накапливается, и когда одалживать уже не получается — всё: смерть и пустота.
Я употреблял кокаин несколько раз в своей жизни только для того, чтобы снять влияние алкоголя. Если работаешь на бандитов, не выпить с ними нереально. В итоге выпил с каждым и помногу, накачался, а у тебя еще концерт, значит — придется нюхать. И тогда сразу будешь в порядке. Только губы сохнут, но зато чувствуешь себя энергичным и трезвым. Наутро тебе плохо, но сдерживаешь себя, чтобы ничем снова не накачаться. Если нет концерта — получается. А если бы он был, то опять бы нюхнул. В России лишь артисты старой гвардии не подсели на наркотики. Они только пили. И пьют. До концерта, во время и после. Многие, правда, вылечиваются. Говорят, что женский алкоголизм неизлечим, но даже женские музыкальные группы избавляются от этой зависимости. О чем, конечно, все молчат; стесняются, лицемерят. Только я ничего не стесняюсь и всегда честно говорю, что напился. Даже честно предупреждаю сотрудников и гримеров, что после программы буду никакой и что меня надо отловить, переодеть, сложить в сумку мои вещи и посадить в машину. Профессионалы, хорошо знающие артистов, понимают, что говорю серьезно, остальные только хихикают, думают, что шучу. А я даже нередко заранее извиняюсь перед всеми, что могу напиться и вести себя неприлично, одни смеются, другие нет. Они знают, что обязательно найдутся причины, за что просить прощения.
А поутру они проснулись
Три бабы смылись из дома под предлогом сходить в магазин, а сами пошли бухать на кладбище. Разговорились по-женски, мол, мужья совсем перестали обращать на них внимание и решили, дабы заставить мужей ревновать, принести домой по букетику. Поутру встречаются их мужья. — Моя вчера пришла в дымину пьяная и с букетом искусственных цветов. — Ну и что, а моя с целым ведром увядших роз домой вернулась. — Это все фигня, вот у моей вообще на шее был венок с надписью: «От братвы».
...Такой день мог стать началом конца в моей карьере, шагом в пропасть, в небытие. Скалой, о которую разбилось бы всё, что так долго взращивалось, холилось, лелеялось и приносило плоды. Наша гастрольная поездка в один из южных дивных городков могла — не по моей вине — закончиться так плачевно, что разгребать последствия пришлось бы не один месяц.
А ведь изначально все шло более чем чудесно! Я показал чудеса продюсерского искусства, сумев продать за максимальную цену себя и всю свою труппу. Сумел, кстати, впарить и одного из своих друзей-музыкантов, тоже за очень приличные деньги, раза в три превышающие его обычный гонорар. Мы с рок-н-ролльщиком летели бизнес-классом, а моя труппа: танцовщицы и йог, естественно, в обычном салоне. Встречали нас великолепно: из аэропорта забрали на хороших машинах; поселили в приличных номерах в гостинице; еда и выпивка предлагалась из расчета — «всё, что хотите, без отказа». Короче, вечеринка начиналась прекрасно.
То есть я полагал, будто все зашибись, когда вышагивал по коридору шикарной гостиницы в поисках номеров, где поселили девочек. Шел и пока не слышал тревожных звоночков — признаков того, что все замечательное может в любой момент быть растоптано, убито, порвано на клочки. Первым слабым признаком стала одна из танцовщиц с распухшим от истерики лицом, по которому черными пятнами расходилась косметика. На мой испуганный вопрос, что случилось, ответ был... абсолютно ничего. Просто она боится летать и поэтому чуть-чуть поревела в самолете. Остальные бабы, как оказалось, не боящиеся высоты, поддерживали ее алкоголем и подкреплялись сами... до тех пор пока в самолете, увы, ничего не осталось. Поэтому и сообщили мне, что к началу программы (в семь часов), они не будут готовы.
— У вас еще два часа! Успеете! — От наглости я даже обалдел. Заказчики заплатили деньги, уже собираются в ресторане, ждут шоу, а артисты, выходит, нажрались и работать не могут? Но шоу в любом случае должно продолжаться. Так что, велев им собираться, я пошел искать музыканта.
Тот сидел в ресторане и тоже разминался вискарем. Выпивая сто граммов, он тут же просил еще сто. И это при том, что мы еще не начали работать, и причем его выход последний! Как он доживет до рокового часа и в каком виде предстанет перед уважаемой публикой?!. Но что я мог ему сказать? Он все знает сам. Именно этот человек учил меня, что нельзя напиваться перед работой и во время ее; что надо мешать вискарь со льдом, «бодяжить» его с чаем, чтобы и компанию поддерживать, и самому медленнее подходить к свинскому состоянию. Но все его учение в данный момент куда- то улетучилось. Словно впервые оказавшись на гастролях, словно не зная, каковы последствия литра вискаря на килограмм массы тела, он пил его, как компот. Ежу было бы понятно, что с началом затягивать нельзя. Потому, поев и осмотревшись, я снова кинулся собирать баб по номерам, где все еще конь не валялся. Некоторые, правда, были накрашены; некоторые не умывались еще со вчерашней программы, но все в едином порыве собирались пойти для начала поесть и тоже «размяться», только кубанским вином...
...Через какое-то время вся эта шайка-лейка, наконец, дозрела, что пора начинать программу, тем более что бедолаги-зрители ждали нас уже минут пятнадцать. И были вознаграждены за свое ожидание: я все-таки остался трезвым, язык не заплетался, юмор тоже доходил до аудитории, не успевшей, на мое счастье, окончательно надраться, чего о моей труппе сказать было нельзя. Танцовщица, вышедшая первой, едва удерживалась в вертикальном положении. Ноги ее разъезжались, глаза горели нездоровым блеском, волосы и юбка разлетались в разные стороны... Зрители несколько опешили и не сразу поняли, что это за диво дивное выписывает тут кренделя. Дальше было хуже. Вторая девочка, которая обычно никогда не напивалась до состояния нестояния, сегодня решила изменить своим правилам. Да так, чтобы никому мало не показалось. И танцевала она, стоя на шпильках в двух сантиметрах от края сцены, и я все ждал, сдерживая ярость, когда же она грохнется вниз. Почему-то все сегодня решили, что они суперпрофессионалы. Дескать, профи не завалит халтуру, а старый конь борозды не испортит. Они «улеглись почивать на лавры», даже не вспомнив о том, что публика видит их впервые и не знает, хорошо или плохо они танцуют. Мы выступаем перед ними в первый раз, который легко может стать и последним...
Впрочем, пьяному человеку ничего не объяснишь. Разбор полетов будет завтра. Сегодня остается только работать, что я и делал. Пока не объявил перерыв, чтобы дать зрителям возможность передохнуть, спокойно перекурить, обсудить свои дела. Мне и самому нужно спуститься в зал, лично поздравить именинника. Кто же предполагал, что в перерывчике вся труппа, за исключением непьющего йога, упьется в мертвечину.
* * *
— Поздравляю, мы добрались до торжественного момента. Первый, да и последний в нашей сегодняшней программе конкурс на лучшее знание российских анекдотов! — объявил я, начиная второе отделение. — Вы начинаете анекдот, доходите до ключевой фразы и останавливаетесь. Если я эту фразу произношу — вы даете мне денежку, если нет, то бабки даю я. Ну, кто готов сразиться?
Публика оживилась. Но тут от входной двери раздался грохот, на который все и обернулись. Шум создавал музыкант, пытавшийся занять место в зале. Конечно, будь он человеком нормальным, — и понимая, что его коллега-артист, который, твою мать, и подкинул ему сегодняшнюю халтуру, то бишь я, работает, — прошел бы тихо и сел. Но ему правила вежливости оказались неписаны. Он демонстративно шагал через весь зал, отвлекая внимание от меня, стоящего как круглый дурак посреди зала с микрофоном. К тому же по ходу дела он пожимал протянутые руки и в довершение, как бы вместо фанфар, громогласно поздоровался и со мной, и наконец занял место в зале прямо по центру. Я продолжил монолог, но тут чудовище... неожиданно громко принялось комментировать мое выступление. Подобное поведение, как и опьянение, полностью противоречило его учению, что «мы здесь на работе», что «главные сегодня клиенты, и нельзя им мешать». Выпив, он решил, что стал единственным и главным героем вечеринки! Когда один из зрителей принялся рассказывать анекдот, он перебил его криком: «Даже я знаю этот старый анекдот!»
— Ну рассказывай! — вздохнув, разрешил я.
А как унять такую «великую звезду»? И звезда с умным видом рассказала анекдот, который не раз могла слышать, сидя в моем клубе или от меня лично.
— Правильно? — довольно поинтересовался он. — Тогда я выиграл! И отдайте мне деньги, которые выиграл. Да-да, передайте, пожалуйста, сюда.
Публика недоумевала, их что, разыгрывают?
— Сюда деньги, — музыкант подогнал медливших зрителей. — Да-да, давайте.
Ему передали мой, заметьте, выигрыш. После чего мне все же пришлось вежливо сообщить в микрофон специально для него, что мы договаривались выступать по очереди. И его выход следующий, а пока работаю я.
— Хорошо, — согласился он и умерил количество своих замечаний. Реплики с места стали более редки, и программа была благополучно завершена. По окончании я вдул с аукциона за небывалые деньги свою жилетку — сорок пять тысяч рублей — и решил смыться в заказанную заранее сауну, захватив с собою баб. Они к тому же все равно не могли стоять на ногах, и лучшим решением было их увести. Я знаю, чем заканчиваются такие вечеринки, а кроме того, не хотелось мешать музыканту, теперь ведь наступил его черед работать. Если вовремя не уйти из зала, народ побежит выпивать с тобой, а на следующего артиста положит. Хотя эта скотина и вредила мне, отвечать тем же сегодня совсем не хотелось. Тем более, он уже усаживался за рояль с видом короля рок-н-ролла. Ну что же...
— За эти мизерные деньги, которые вы, суки, мне заплатили, — неожиданно услышал я его реплику, — сыграю вам только двенадцать песен. И ни одной больше. А если захотите еще, то нужно доплатить.
«О-о, началось!» — понял я и увеличил скорость выхода с поля боя в баню: от греха подальше. К счастью, гости, нарывшиеся не меньше его, не догнали, что им объявили.
...Из сауны я вернулся к концу выступления, чтобы поддержать великого артиста. Выглядел он очень недовольным, все его раздражало; а как может чувствовать себя человек, которому давно и невыносимо хочется лечь спать. Ведь он выпил литр вискаря еще до выхода и продолжал догоняться постоянно. Только вместо того, чтобы спокойно «отрубиться», он, превозмогая себя и свою лошадиную вискариную дозу, вынужден был работать.
— Кто поет в микрофон вместе со мной?! — неожиданно остановив песню, спросил он.
А почему бы и не петь? Его же и приглашали, потому что его песни популярны. «Виновник» нашелся,
— А мне можно петь с тобой? — поинтересовался я.
— Можешь немного подвывать, но только когда идет музыкальный проигрыш, — милостиво разрешил он.
Ну конечно, а как иначе. Только он здесь и звезда, а все остальные просто говно. Правда, если я еще готов плюнуть на его мнение обо мне, то как ко всему этому отнесутся заказчики — серьезные люди — оставалось только догадываться. На всякий случай я попытался утащить и его в сауну, с глаз долой. Только он сбежал из зала в неизвестном направлении. Бабы тоже вскоре испарились, так как им предложили деньги за то, чтобы они танцевали до конца вечера, и они полетели устраивать «лесбийский номер», потом «раздеть именинника и попрыгать на нем», потом сделать еще чего- нибудь, короче, пьянка требовала продолжения и развития. А мы с йогом остались сидеть в сауне, отдыхать, пока не заскучали. Тем более что йог не пьет, а я в одиночестве много выпить не могу. Вот в этот славный момент мне бы лучше пойти спать, но черт меня дернул пойти посмотреть, как протекает веселуха.
...В гримерке две моих красавицы собирали вещи, чтобы поехать... покупаться в море. Нет, мы, конечно, находились на юге нашей родины, однако же на улице стоял февраль и температура воздуха минус пять, воды — примерно плюс пять, а сейчас вообще-то ночь, и море синее может несколько штормить. Как, впрочем, и их самих. Но они сообщили, что такая мелочь не способна остановить двух амазонок. Им надо освежиться, жаль, они не уверены, найдут ли сейчас машину. А если не найдут — способен ли администратор дать указание, чтобы их отвезли туда... Плюнув в сердцах на этих шизующих русалок — ни суп сварить, ни вые...ть, — я побрел спать. Но в коридоре гостиницы налетел на еще одну свою совершенно невменяемую танцовщицу, которая шастала по гостинице в чем мать родила. Она искала аптеку, чтобы купить презервативы, вот только одеться забыла. Как танцевала в ресторане, так в «сценическом костюме» и ушла по делам. Ее лишь немного беспокоило, почему окружающие — простые жители пансионата и персонал — так странно смотрят на нее. Может, у нее помада размазалась? Впрочем, углубляться в этот вопрос ей было совсем некогда, и она побежала дальше.
«Мать-мать-мать!» — пронеслось в голове моей эхо. Чем кончится такая ночь, думать не хотелось, и я грохнулся спать.
* * *
С утра гостиницу лихорадило. Полагаю, весь персонал с замиранием сердца ждал, когда же, наконец, мы оттуда съе...ся?! Но, кажется, никто, кроме меня и трезвого йога, не спешил их радовать. Более того, начиналось самое страшное. Ко мне подлетел администратор и сказал, что девочек нет. Номера закрыты, трубки не берут. Хотя им всем сказано, что выезжать надо в девять утра.
— Да х... с ними! — объявил я. — Кто их должен нянчить?! Им дали возможность заработать, билеты купили, если просрут рейс, пусть сами добираются!
Но бледный администратор, вспоминая вчерашние подробности, не был точно уверен, что они просто спят в номерах.
— Ну ладно, поищем! — согласился я. — Они, поди, в ресторане уже.
И мы пошли искать их в ресторан.
Там завтракал только одинокий йог. С аппетитом и с чувством, понимая, что «питание включено». Он сообщил, что уже пытался достучаться до баб. Получилось только до одной. А где остальные, ему неизвестно. Наверное, в каких-то других номерах. Пришлось вызывать гостиничных тетек и просить их проверить, с какой стороны закрыты двери: с наружной, внутренней? Оказалось, что девочки явно в номерах. Правда, поднять с постели выпускниц блядских школ оказалось нереально. Они даже не слышали, как колотят в двери сердитые кулаки горничных.
— Улетаю без них, пусть сами добираются.
— Ну что вы, Роман, — добрый администратор все уговаривал меня еще чуть-чуть подождать. — Мы их разбудим и посадим. Вы успеете.
Оставалось надеяться на лучшее, вспоминая, что Бог пьяных бережет. Я плюнул и сел в машину вместе с йогом. В соседнюю уселся музыкант. Ехать со мной в одной машине он категорически отказался после вчерашнего, хотя и не мог вспомнить, что же вчера было.
И, наконец, мы увидели сумевших проснуться артисток! Первая из них уверенно шла неуверенной походкой зомби, ничего не соображая. Глаза ее, совершенно остекленевшие, смотрели куда-то вдаль. Длинная шуба и длинные грязные волосы развевались, как у Ван Хельсинга. Если бы сейчас в коридоре находился экстрасенс, он бы, наверное, прочел на этом лице всю судьбу девушки: сколько она выпила за свою жизнь, сколько сможет выпить еще. По ходу из нее сыпались разные предметы, телефоны, помады, деньги... Следом за ней полз администратор, подбирая все на ходу и складывая ей в сумочку. Она, разумеется, не благодарила, потому как вовсе не замечала благодеяний.
— Да брось ты всё! — разозлился я. — Потеряла, значит — ее проблемы!
— Да ладно, ну что вы, мне не сложно, — уверял он.
Потом откуда-то нашлись и другие, они вылезали из
нор как вампиры с красными глазами и желанием пусть не крови, но хотя бы вина. Полцарства за стакан!!! Времени до самолета оставалось в обрез, я уже только просил, чтобы девочек подогнали пинком под тощие зады и засунули поскорее в машины, предоставленные заказчиками. Наконец, «Лэндкрузер» и «Ауди-А8» сорвались с места и понеслись с безумной скоростью (опаздываем!) вперед по скользкой зимней дороге.
...Столкнулись мы где-то на середине пути. Водители вышли посмотреть, что с дорогущими машинами. Оказалось — обе они лишь поцарапались — и мы помчались дальше. Во второй раз машины столкнулись серьезней. Одна въехала в бок другой. Пока водители разбирались, что делать, одна из танцовщиц вылезла из машины и подошла ко мне: «А чего, собственно, мы едем? Вот у Макаки нет ни документов, ни билетов. Она все потеряла».
— Как?! — опешил я, — Где? Макака, иди сюда. Где ты все оставила?!
— Не знаю-ю-ю, — Макака рыдала навзрыд, издавая нечленораздельные звуки. Оказалось, она потеряла всё: костюмы, косметику, сумку, билеты, паспорт и все деньги! Она потеряла даже свою шубку и стояла только в прозрачной маечке и джинсах.
— Ну хотя бы шубу-то помнишь, где оставила?!
— Не помню-ууу...
Теперь наши водители принялись звонить в гостиницу, чтобы там все перетряхнули. Предположить, что девочку обворовали, было невозможно. Гуляли серьезные бизнесмены, кому там нужны Макакины концертные костюмы тридцать восьмого размера на рост метр сорок? По телефону нам сообщили, что обыск номеров и гримерки ничего не дал.
— Где ты шубу могла оставить? Нормальный человек может раздеться в номере и пойти в гримерку с костюмами либо снять шубу в гримерке, если лень подниматься в номер?! — пытался добиться я.
Безрезультатно. Допускаю, что ночью они выходили покурить на улицу, ожидая машины к морю. А машин все не было, и, наверное, она, постелив шубу на землю, устроила пикник на обочине. Просить персонал обыскать окрестности — хамство. Пусть едет в чем есть. Точнее, даже не едет, а ждет, когда вернется за ними наша машина, а я на ней помчался вперед в аэропорт, надеясь задержать самолет и уговорить персонал пустить в самолет девочку без паспорта. И влетев в зал буквально за две минуты до конца регистрации, сообщил персоналу, что у нас авария. А мы едем одной компанией, билеты у нас туда-обратно. Подождите, сейчас еще наших подвезут.
— Ну ладно, подождем, — согласились они.
— А еще у нас девочка паспорт потеряла и билет, — тут же «обрадовал» я их. — Может, пропустите?
Они долго ломались, просили взять хотя бы справку в милиции, но какая милиция, если до вылета полчаса. Кое-как я уговорил и на то, чтобы посадили человека без паспорта. Они попросили только купить ей билет вместо утерянного.
Пока я уговаривал персонал, водитель уже съездил за компанией, оставшейся на дороге. То, что они вошли в зал аэропорта, я понял по внезапно наступившей в здании звенящей тишине. В этот момент в дверь вваливался известный всей стране музыкант с лицом человека, пившего года три не просыхая. Следом шла спящая «зомби», теряя на ходу свои вещи. За ней раздетая и сильно хромающая Макака — ей ударило ногу во время аварии — кроме того, из-за истерики глаза ее совсем заплыли. Красные точки в черных разводах туши смотрелись жалобно, а нос, распухший до размеров баклажана, — угрожающе. Она вытирала сопли и икала, то ли от перепоя, то ли от мороза. Все ж таки зима на улице, не по сезону в маечке гулять.
Весь персонал у стойки аэропорта вытянул лица и разинул рты.
— А чего такого? — Как мог я решил сгладить ситуацию. — Решила девушка выпить все вина Кубани! Но не успела! Пробыла всего один день.
Компания подгребала к стойке: «Мы нашли ее сумку, с костюмами и с документами! Все было в багажнике. Она, наверное, сама сложила и забыла».