Ванесса О’Брайен

К величайшим вершинам

Как я столкнулась с опасностью, обрела смирение и поднялась на гору истины

© 2021 by Vanessa O’Brien

© Л. А. Борис, перевод, 2021

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2022

Всем тем, кому хватает смелости постичь перемены
Некоторые имена и конкретные детали были изменены, а отдельные персонажи и события являются результатом литературной обработки.


Пролог

Альпинизм – длительные периоды интенсивной скуки, прерываемые редкими моментами абсолютного ужаса. Аноним
Я карабкалась по каменистой морене на ледник Годвина-Остена высоко в Гималаях. К2 возвышалась надо мной, мраморно-белая с черными пятнами на фоне синего неба – почти идеальный треугольник, будто гора, нарисованная рукой ребенка. Я попыталась сосредоточиться на движении своих ног, но вершина так и притягивала взгляд, поэтому я то и дело посматривала на нее краешком глаза, отчего ощущала себя немного не в своей тарелке. Вершина ныряла туда-сюда, играя в прятки с перистыми летними облаками и вихрями снежных кристаллов, которые подхватывал безжалостный ветер. Не помню точно, какая песня играла у меня в наушниках. Может, это были Rolling Stones, и пели они о том, как многообразно то, что ты получаешь: то, что ты хочешь, или то, что тебе нужно. А может это были Sex Pistols, распевавшие о различии между тем, что ты хочешь, и тем, что получаешь. У каждой экспедиции свой собственный саундтрек, и любой из них подошел бы для моей второй попытки подняться на К2.

Расположенная на границе Пакистана с Китаем, К2 является высшей точкой горной системы Каракорум и вторым высочайшим пиком планеты, она простирается на 8610 м, а от базового лагеря ее вершину отделяет примерно 3612 м. Жесточайший мороз, постоянный сход лавин и камнепады, технически сложные подъемы и, что вполне предсказуемо, кошмарные погодные условия на К2 уже стали легендой. Подъем на вершину – изнурительная проверка физической выносливости и силы воли. Ничто не удерживает вас там, одна только целеустремленность, так что, отправляясь на К2, и вы, и все, кто вас любит, отказываетесь в мучительно сложном положении. Мой муж Джонатан может подтвердить это, ничуть не жалуясь.

В 2013 году, за три года до моей второй попытки подъема на К2, лавина вблизи Третьего лагеря, на высоте около 7400 м, унесла двоих, отца и сына. В ослепительно ясный солнечный день я почти смогла рассмотреть, куда их могло сбросить. Еще раньше я пообещала выжившей жене погибшего и их дочери, Секвойе Шмидт, что изо всех сил буду стараться хотя бы увидеть издалека останки кого-нибудь из них. Именно поэтому с самого прибытия в базовый лагерь, когда на глаза нам стали попадаться следы схода лавин, я осматривала изорванные пуховики, куски изодранной одежды и, да, даже отдельные фрагменты человеческих останков. Когда до меня дошли слухи, что другая команда увидела два разных сапога, торчащих бок о бок из ледника, я ощутила прилив надежды и отправилась посмотреть поближе.

Рельеф этих мест – наследие продолжающегося вот уже более 50 млн лет неспешного процесса колоссальной силы, который вызывает изгибы, смятия и поднятия. Индостанская плита врезалась в Евразийскую и нырнула под нее, отчего вверх поднялись горные хребты высотой более 8 км, так образовались Гималаи, которые включают и горную систему Каракорум. Так бывает на трассе, когда автомобиль получает удар сзади: обломки поднимаются и торчат вверх, словно складки аккордеона. Морские окаменелости, которые образовались в первобытных глубинах, теперь вмурованы в скалы на высоте тысяч метров над уровнем моря. Лавины сбрасывают снег в подземные потоки, и они мало-помалу врезаются в гору, оставляя глубокие трещины и хрупкие карнизы

Горы никогда не бывают статичными, но те, чей возраст исчисляется миллиардами лет, как правило, изношены и смирны. С точки зрения геологии, Гималаи – капризные подростки. Они постоянно огрызаются и плохо себя ведут, без предупреждения сбрасывая обломки камней и скал. Между острыми вершинами непрерывно движутся замерзшие реки и горные водопады, смещаясь за один день на расстояние от 60 см до 1,5 м. Альпинист может легко соскользнуть в глубокую трещину и исчезнуть в ледяной пропасти. Он может быть раздавлен обрушившимся сераком1 или погибнуть, совершив какую-нибудь роковую ошибку. Альпинисты могут стать жертвой болезни, отека легких или мозга, истощения или гипоксии. Они могут упасть, замерзнуть или просто не проснуться.

На момент написания этой книги на вершину К2 успешно поднялись только 377 человек, еще 84 альпиниста погибли там, поставив ее на второе место после Аннапурны по смертоносности в мире. На каждые двадцать восхождений на Эверест приходится только одна попытка подъема на К2, и из всех, кто совершает восхождение на нее, каждый четвертый погибает. Неприятная реальность состоит в том, что очень немногие тела удается спустить с горы целыми. Оторванные конечности, обрывки снаряжения и вмерзшие в лед тела то появляются на поверхности смещающегося льда, то снова исчезают. Лавина с силой швыряет их, словно гальку в океане: кости оказываются переломаны, суставы и сухожилия порваны, хрящи раскрошены. Тело чаще всего распадается в самых слабых местах, начиная с шеи. Птицы обычно успевают первыми отыскать погибших, задолго до того, как к ним приблизится другое человеческое существо, чтобы перетащить оторванную от туловища голову в какую-нибудь расщелину или присыпать щебнем безымянное туловище. На значительной высоте затраты энергии на то, чтобы завалить труп камнями или попытаться извлечь его изо льда чаще всего подвергают опасности жизнь альпиниста с этими благими намерениями, поэтому моей целью было не вытащить тела тех отца с сыном, а хотя бы идентифицировать их с помощью образцов ДНК.

Шерпы боятся смерти. Многие из них отказываются посещать мемориальную пирамиду возле базового лагеря К2. Некоторые опасаются, что даже фотографирование трупа может прервать странствие души погибшего. Конечно, не было смысла просить их заняться лодыжкой мертвеца, поэтому я пригласила эквадорца Бениньо, моего товарища по команде, подняться со мной на ледник. Он все еще был ниже морены, когда я увидела впереди полосу кристально-голубого льда и снега цвета взбитых сливок. На бледном фоне легко можно было разглядеть ярко-синие и неоново-оранжевые сапоги. Разные цвета, один и тот же европейский бренд. Может быть, это два альпиниста, которые вместе покупали снаряжение. Используя свой Garmin inReach, спутниковый прибор, который отслеживает передвижение и позволяет отправлять текстовые сообщения, я отправила сообщение Секвойе. «На них были ботинки марки Koflach?»

Ожидая ответа, я поднималась по леднику в поисках других следов или останков. Альпинистское снаряжение так же красочно, как одежда цирковых артистов, в первую очередь потому, что мы хотим быть заметными на фоне льда и скал. Когда я только начала заниматься альпинизмом, это меня страшно бесило. Хотелось выглядеть, как воин-ниндзя, а не набор бутылок с кетчупом и горчицей на столике у гриля, но ботинки La Sportiva Olympus Mons Evo всегда ярко-желтые. Так что ситуация напоминает приобретение автомобиля Model T от Генри Форда: бери, что дают. Некоторое время я поднималась, осматривая затененные сугробы. Ничего. Было пасмурно, и я двигалась против ветра, напиравшего с такой силищей, что появлялось неприятное ощущение между ребрами и грудиной. Я вернулась к ботинкам.

Заглянула сначала в синий ботинок и обнаружила, что внутри осталась ступня, лодыжка и сломанная голень с большим количеством плоти на кости. Качество тканей напомнило маринованные свиные ножки, которые так любила моя мать – беловатая мякоть, мраморная от застывшего в желе жира. В детстве я содрогалась, видя, как она наслаждается этим блюдом. Теперь мне показалось, что я вряд ли смогу спокойно смотреть на них в отделе гастронома по соседству. С другой стороны, передо мной было множество возможностей получить образцы ДНК. Я не эксперт, но понимаю основы и полагала, что смогу достаточно спокойно провести забор образцов, поскольку с самого детства была довольно стойким ребенком.

Помню, как в возрасте 8 лет впервые пошла на похороны. Мать подвела меня и моего младшего брата Бена к гробу, чтобы проститься с умершим. Бен был слишком мал, чтобы заглянуть внутрь, но я привстала на цыпочки и спросила: «А потрогать можно?» Мама кивнула, и я протянула руку и погладила твидовый рукав жесткого серого костюма. Этого человека я не знала. Он был для меня, как вешалка с одеждой. Все говорили, что его душа отправилась в рай, и я с детской непосредственностью верила в это. Я до сих пор в это верю. Однако сейчас я достала из кармана набор для забора образцов – хирургические перчатки, ножницы, маску, контейнер для тканей и складной швейцарский нож; руки дрожали. Передо мной была не лягушка, которую нужно было препарировать на уроке биологии. Погибший был чьим-то братом, и, подумав о своем младшем брате, я почувствовала, как моя стойкость куда-то девалась.

– Эй, Бениньо, – позвала я, и он вскарабкался на ледяной холм и встал рядом со мной, выдыхая белые облачка пара.

– Что-то мне нехорошо, – сказала я, протягивая ему маску и перчатки. – Ты же не откажешься мне помочь? Или, вернее, ему.

Бениньо с усмешкой пожал плечами. Альпинисты привыкли к черному юмору. Я держала ботинок, указывая товарищу, какие куски плоти нужно отрезать, и открыла контейнер, чтобы поместить в него образец.

– Вот так. Супер. Теперь ты можешь отломить отсюда кусок кости? Отлично. И то же самое из другого ботинка. Сейчас я достану второй контейнер.

Мы проделали то же самое с другим ботинком. Когда все было сделано, я сняла маску и перчатки, пометила контейнеры и убрала маску, перчатки и нож в отдель-ный пакет.

– Эй, не выбрасывай нож, – попросил Бениньо. – Лучше отдай мне. Я очищу его и сохраню.

Я позволила ему залезть в рюкзак и достать нож. В нескольких метрах от нас была глубокая трещина, поэтому мы собрали все видимые останки и аккуратно сложили их в темную трещину, сохранив координаты GPS.

– Теперь дай помолиться, – попросила я.

Бениньо стоял, почтительно склонив голову и заложив руки за спину.

– Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твое; Да приидет Царствие Твое; Да будет воля Твоя и на земле… И на земле… Как на небе.

Мой голос пресекся. Вот уже сорок лет, сколько я себя помню, я день за днем читаю Отче наш. Теперь же глаза наполнились слезами, я моргала, встревоженная тем, что знакомые слова куда-то пропали, так как множество неведомых до той поры переживаний охватило меня.

– И не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого. Аминь.

Фарман, наш повар и управляющий Базовым лагерем, сказал, что сохранит взятые образцы на льду. Я отправила еще одно сообщение Секвойе, и на этот раз ответ пришел быстро. Ни ее отец, ни брат не носили таких ботинок.

Черт. А я так надеялась, что это они. Мне больше нечего было предложить им, матери и дочери, они так и будут страдать дальше, пребывая в неизвестности. Их неутоленное горе резко противоречило факту наличия в холодильнике неопознанных образцов ДНК. Какой смысл в этих образцах, если их нельзя сравнить с ДНК членов семьи погибших. Я слишком хорошо это понимала. Моя мать умерла, страдая от той же боли. Отец никогда не мог говорить об этом, еще до того, как болезнь Паркинсона лишила его способности говорить вообще.

Увиденное оставалось со мной, вплетая кошмарные темы в беспокойные видения на большой высоте в течение следующих дней, которые и без того стали похожи на скверный сон. Лавина, очень напоминавшая ту, что унесла тех отца и сына, снесла третий лагерь внизу, пощадив жизни, но лишив нас тщательно подготовленного снаряжения, палаток, припасов и кислорода. Моя вторая попытка подняться на вершину К2 закончилась проклятым сочетанием мерзкой погоды и невезения. Я не знала, потяну ли я третью попытку, физически, финансово или эмоционально. В тот момент я чувствовала себя так, словно меня раздавили катком.

Чем больше восхождений я совершаю, тем чаще вижу, как повторяется одна и та же история. Динамика делового мира, моя предыдущая жизнь, будь это к лучшему или худшему, отражает динамику восхождений: то, как мы учимся, взаимодействуем; что происходит во время подъема и неудач, как меняется культура команд-ной работы, сотрудничества. Я действительно считала, что диплом MBA поможет найти решение любых проб-лем, отделявших меня от вершины. Горы исправили мою ошибку.

Тем не менее друзья приветствуют меня, как героиню, потому-то, возвращаясь из очередной экспедиции, я с нетерпением жду встречи с ними. Мой муж, с которым мы вместе уже более 20 лет, – целый мир для меня, и с тех пор, как я была ребенком, с тех пор, как моя собственная семья распалась, я нашла убежище в создании особой семьи, где бы я ни оказалась. Мои друзья – первые, кому я озвучиваю все свои мечты, надежды и страхи. Когда я возвращаюсь домой с триумфом, они помогают мне не слишком погружаться в эйфорию от победы. Если возвращаюсь с неудачей, они снова вселяют в меня оптимизм. Джонатан не спешит разделять мой оптимизм, пока он не будет подкреплен цифрами.

В момент знакомства с мужем я пребывала на вершине мира и, говоря об этом, я имею в виду вовсе не Эверест. Я жила в Лондоне, только что получила диплом MBA, имела успешную карьеру в финансовой сфере. Джонатан, корпоративный бухгалтер, выживший в ледяной пропасти английской школы-интерната, где учился с 7 лет, счел все вышеперечисленное неотразимо сексуальным. Он обожал мой «дух приключений», подразумевавший рискованные действия, в том числе умение повернуться на пятках, запрыгнуть на лыжный подъемник (хвать за перекладину!), готовность сделать все возможное, чтобы не опоздать на сафари. Мне кажется, все это лучше всего можно охарактеризовать словом «веселье»; благовоспитанные маленькие мальчики в английских школах-интернатах незнакомы с этим техническим термином. Кроме того, тогда Джонатан не знал (и узнал лишь позже, когда об этом стало известно и мне), что в моей жизни произошли ужасные события, которые не прекращали тревожить меня. Я просто очень хорошо умела никогда не говорить о них.

Теперь у меня это получается не так хорошо. Каждая покоренная вершина изменила меня: теперь я уже не так склонна скрывать свои переживания. Тем не менее я не стану утверждать, что альпинизм помог мне достичь юнгианской самореализации или как-то этак на меня повлиял. Я подписываюсь под классическим высказыванием Джорджа Мэллори, объяснявшего одному из репортеров в 1923 году, почему он хочет подняться на Эверест: «Потому что он есть. Само его существование – вызов». С этим я согласна. Но Мэллори продолжил: «Ответ инстинктивный, я полагаю, это отчасти желание человека завоевать Вселенную». Может быть, таково желание мужчины. Но не мое. Мне никогда не хотелось покорить К2, Эверест или любую другую гору. Я представляю себе, как забираюсь на колени матери-горы. Я бы никогда не смогла считать себя сильнее, величественнее, мудрее и благороднее, чем она.

Первыми на вершину К2 поднялись Лино Лачеделли и Акилл Компаньони, участники исторической итальянской экспедиции 1954 года. Первыми американцами, покорившими вершину, были Джим Уиквайр и Луис Рейхардт в 1978 году. Первой женщиной там стала польская альпинистка Ванда Руткевич в 1986 году, когда погибли тринадцать альпинистов, включая напарников Руткевич по восхождению. В 2017 году, через 31 год после Ванды, я стала первой американкой, оказавшейся на К2. Поскольку у меня двойное гражданство, я также стала первой британкой, поднявшейся на К2 и благополучно спустившейся оттуда. Это получилось лишь с третьей попытки. Мне было 52 года, и на тот момент я серьезно занималась альпинизмом меньше восьми лет.

Как и все остальные, я искренне удивляюсь тому, что опыт в бизнесе действительно подготовил меня к жизни, полной приключений и исследований. Да, между этими понятиями есть различия. Приключение – то, чем вы занимаетесь для себя; исследование – то, что вы делаете для потомков, то, чем вы платите долги. Не всегда удается испытывать удовольствие в процессе получения удовольствия. Если по пути бывает весело, это здорово. Я обожаю планирование, исследования и особый дух экспедиций. Мое воображение захватывают потрясающие виды и щедрость местных жителей в разных странах. Какая это привилегия – испытывать гостеприимство и радушие народов Пакистана и Непала! Но непосредственный подъем на гору зачастую означает дискомфорт и мучение. С точки зрения психологии это мрачный тест, сколько раз вы сможете бодро спеть Девяносто девять бутылок пива стояли на стене, убавляя с каждым куплетом по одной. С точки зрения физической формы в лучшем случае это испытание бесконечными километрами, а в худшем – чистый кошмар. Обмороженные пальцы на руках и на ногах вздуваются, темнеют, а иногда и отваливаются. Когда неделями или даже месяцами живешь под открытым небом, никуда не спрячешься от сил природы. Чтобы приблизиться к высочайшим вершинам мира на расстояние крика, нужно совершить путешествие по странам третьего мира, где вода из крана временами опаснее, чем вихрь от турбины самолета, не говоря уже о местных бандитах, основным промыслом которых является захват альпинистов ради выкупа.

– Дождаться не могу, когда же мы уберемся отсюда подальше, – вздохнул однажды один из альпинистов, и это сомнительно-оптимистическое заявление всплывает у меня в памяти всякий раз, когда я вижу, как коровы поедают картонные коробки на краю сточной канавы, либо дети работают в поле. Эти слова приходят мне на ум всякий раз, когда я захожу в кишащий паразитами горный приют с земляным полом или задыхаюсь от вони в загаженном отхожем месте. Если я снимаю мокрый носок и нахожу буквально фарш там, где раньше была подушечка стопы, я напоминаю себе, что у надежды всегда есть оборотная сторона. Чтобы ощутить надежду, приходится пережить неудачи и разочарование. Так бывает и в бизнесе, и в жизни.

Но не так давно, перебирая старые семейные фотографии, я заметила кое-что, чего никогда раньше не видела. Почти на каждом снимке на заднем фоне видны какие-то горы. Вот карточка, где я малышкой лежу на пледе для пикника, расстеленном где-то на лугу. Мой отец, такой красивый, лежит, откинувшись на локоть, а за ним, как зубцы грабель, поднимаются уступы утеса в парке. Вот мы с моим младшим братом Беном: нас запихнули бок о бок в кресло аттракциона, он широко улыбается, а у меня такой вид, будто я замышляю кого-то убить. Сквозь шаткое ограждение видна пирамида далекой вершины. Большой Каньон, парк Йосемити, заповедник Йеллоустон – все обычные места, куда среднестатистическое американское семейство выбирается на отдых плюс множество заснеженных холмов и мысов, которые я не узнаю. Я вижу их сейчас, это великие стойкие часовые, неуклюжие в тени беспокойного времени, готовые поделиться своей грозной массой с миром, который вот-вот рухнет. Спустя долго время после того, как исчезла моя семья, горы вернулись и заявили на меня свои права.

Это история о том, как я поднялась на вершины высочайших гор мира и прошла по темным долинам, о которых мне нелегко говорить. Это история о стойкости, о ребенке, рожденном в любви для препятствий и лавин, и о том, как приключение всей жизни превращается в исследование. Кроме того, я расскажу, как ходят в туалет во время восхождений, ибо почему-то меня постоянно спрашивают об этом. Чтобы сделать рассказ максимально красочным, я перетасовала некоторых персонажей и кое-какие события, а разговоры постаралась воссоздать по своим воспоминаниям так, чтобы как можно лучше передать дух происходящего. По ряду причин многие имена были изменены. События, не имеющие отношения к рассматриваемой истории, я не упоминаю. Эти воспоминания не охватывают мою жизнь и карьеру во всей их полноте. Надеюсь, что окружающие меня люди поймут, что их присутствие или отсутствие на страницах этой книги не может служить мерилом их положения в моем сердце. Есть несколько вариантов этой истории, и все они по-своему правдивы, как правдиво любое воспоминание об увиденном вместе с товарищем в неверном свете фонарика.

Когда среди моих друзей заходит разговор об этом, Стефани всегда утверждает, что это она заявила, что мне надо подняться на Эверест. Пиппа говорит, что все началось с какого-то сомнительного, вернее, очень сомнительного письма в электронной почте. Майя считает, что во всем виновата текила, и я склонна согласиться с ней, поскольку это история о неуправляемых духах. Впрочем, все эти неясные детали уже не имеют значения. Я предпочитаю быструю перемотку вперед, а не повторное проигрывание событий. Ностальгия – пустая трата кислорода, а сожаления имеют отвратительное свойство накапливаться и превращаться в лавину. Значение имеет лишь гора, что стоит впереди.

Часть I

Готовь ледоруб!

Глава 1

Мне нравится, когда жизнь направляет тебя в ту сторону, куда тебе совсем не хочется двигаться. Мартин Нвеейя, морской биолог
Мы с Гонконгом поняли друг друга с полуслова: оба англичане по особому определению, а не по рождению, оба – гордые борцы типа А, оказавшиеся в подвешенном состоянии. Когда в 1997 году истек 99-летний срок аренды его территории Великобританией, колонию в Гонконге вернули Китаю. Маргарет Тэтчер договорилась о 50-летнем льготном периоде, в течение которого жителям Гонконга разрешалось сохранить свои британские чайные и принцип свободных выборов, однако в воздухе чувствовалась ощутимая нервозность. Никто точно не знал, каким будет будущее. Точно так же в 2009 году, когда глобальный экономический кризис потряс все уголки финансового мира, изменилось все, что мне было известно о собственном будущем. Не по своей вине и не по собственному решению мы с Гонконгом были выброшены из жизни счастливого процветания и оказались в чистилище неопределенности, и надо сказать, что Гонконг справился с этим лучше, чем я.

Когда я впервые перебралась в Лондон в 1999 году, женщину с дипломом MBA воспринимали, словно заглянувшего в дверной проем единорога. Сначала я была одним из самых молодых исполнительных директоров в Morgan Stanley, помогала создавать его Европейское потребительское подразделение, затем стала финансовым директором в Barclays и, наконец, коммерческим директором по обслуживанию пластиковых карт, European Card Services, в Bank of America. Я получала повышения, и под началом у меня было более двухсот человек. Я входила в состав правления компаний и посещала слишком много заседаний комитетов по управлению ими.

В первое десятилетие нашего брака мы с Джонатаном были одинаково привержены карьере, и занимались тем, что нам нравилось, ни в чем себя не ограничивая. Большую часть времени я проводила в Лондоне, а последние пару лет Джонатан жил в Токио. Я бы никогда не по-просила его отказаться от карьеры, которая привела его в Азию, да и он ни за что не потребовал бы от меня бросить работу Лондоне, которую я так любила, и это был ключевой ингредиент уникального романтического клея, который удерживал нас вместе. Мы были классическим единством противоположностей, мы жили порой на разных континентах, встречались друг с другом как можно чаще в интересных местах между этими географическими точками. Мы ощущали себя достаточно комфортно в обществе друг друга и наедине с самими собой, чтобы никогда не нуждаться в такой близости, которая заставила бы кого-то из нас пойти на компромисс. Я никогда не считала наши отношения на расстоянии неприятным осложнением или недостатком. Они помогали нам не воспринимать друг друга как нечто само собой разумеющееся и подстегивали в нас желание посетить тысячи укромных уголков Юго-Восточной Азии, которые в ином случае мы бы никогда не открыли для себя. Я рассматривала свою карьеру как с трудом завоеванный кусок территории, где я приобрела свой собственный опыт, на который могла претендовать, если только не прекращала достаточно усердно трудиться, чтобы сохранить его.

Ужасно было узнать, что при самых благоприятных обстоятельствах понятие «стабильная работа» – всего лишь выдумка, утешительная сказочка, которой взрослые убаюкивают себя по вечерам. Когда экономика Лондона начала рушиться, банки перестали выдавать кредиты, а бизнес обанкротился. Великобритания последовала за США, переживая худший спад со времен рецессии 1929 года, и дорогие костюмы стали поспешно искать убежище. Атмосфера в моем шикарном офисном здании в Лондоне становилась заметно более разреженной по мере того, как оттуда утекали средства. Всякий раз, как я набирала номер с чьей-нибудь визитки, оказывалось, что телефон отключен, и мне казалось, что я вижу, как мой коллега падает в шахту лифта.

Я прожила в Лондоне достаточно долго, чтобы получить двойное гражданство – в придачу к американскому паспорту у меня был теперь и британский, так что в этой ситуации я оказалась не только между двух работ, но и между двух родных стран. Поскольку Джонатан базировался в Азии, его бизнес процветал, тогда как мой буквально испарялся, так что впервые показалось разумным найти место, которое устраивало бы нас обоих. Мы провели множество долгих ночных дискуссий о логистике и возможностях, о сравнительных налоговых ставках и всяческих факторах, благодаря которым где-то можно обрести новый дом. Когда мы отфильтровали все возможности, сопоставив их с картой самых привлекательных вакансий, осталось выбрать между Гонконгом и Сиднеем.

– Гонконг, – решила я. – Он вне конкуренции.

Действительно, вы только задумайтесь об этом: в Австралии проживают 60 % самых опасных сухопутных или морских тварей, включая пауков, змей и утконосов, с другой стороны, Гонконг – шестизвездочный, высокотехнологичный, первый в мире метроплекс, битком набитый обувными магазинами и новыми возможностями. Мне нравилось, как город трогает меня, в буквальном смысле. В Гонконге самая большая в мире система уличных эскалаторов и движущихся тротуаров, что позволяет каждому заниматься своими делами с максимальной быстротой. Китайцы придают огромное значение эффективности, трудолюбию и накоплению богатства. В этом я разделяю их убеждения. Гонконг располагал всем, что мне требуется для работы. Вот только самой работы не было. И осознали мы это в полной мере, лишь пробыв в этом городе некоторое время.

Никто на меня не давил, никто не требовал, чтобы я сразу же устроилась на работу. Я предусмотрительно отложила кое-какие деньги как раз на такой черный день, да и доход Джонатана помогал нам удержаться на плаву, но мне неприятно было находиться там, где у меня не было причин быть. Цель для меня была не просто делом чести, она была источником самоуважения. С тех пор как мне исполнилось 15, я ни разу не проводила целый день, не работая. Всю свою сознательную жизнь я куда-то ходила и где-то трудилась. И вот теперь я впервые перебралась куда-то, чтобы не работать, и тротуары Гонконга уносили меня вперед, помогая двигаться в никуда с максимальной эффективностью.

В фильме Американский психопат2 есть сцена, в которой небольшая группа бизнесменов-руководителей сравнивает визитные карточки, оценивая друг друга по толщине бумаги и качеству печати, пока один из них не заставляет остальных замолчать, приглашая взглянуть на визитку Пола Аллена: это настоящий шедевр, с большим вкусом набранный на картоне желтоватого цвета шрифтом Copperplate Gothic. Отныне мне не было больше места среди счастливых коллег, занятых приятной корпоративной болтовней, как не было и визитки на тисненом картоне, которую можно было бы протянуть за ланчем. Если бы я предложила свою карточку, получатель обнаружил бы, что мой телефон отключен. Как оказалось, это я теперь лечу в шахту лифта. Когда я стояла в баре Kee Club с сотрудниками высшего звена, к числу которых я совсем недавно принадлежала, они не просто осуждали меня, нет, все было еще хуже, они смотрели сквозь меня, словно я стала прозрачной. В конце концов, я разговорилась с единственной женщиной среди присутствовавших: с управляющей баром по имени Стефани, и она представила меня своим чудесным подругам-эмигранткам, Пиппе и Майе. Вчетвером мы быстренько образовали компактное маленькое племя. Несмотря на то что происходили мы из совершенно разных слоев общества, у нас отлично получалось общаться и вести доверительный разговор: это была бесподобная смесь остроумия и сочувствия с сарказмом, причем ингредиенты подавались по мере необходимости.

Освоиться в Гонконге после Лондона оказалось несложно. Почти все говорили по-английски, и час чаепития считался священным. Красные телефонные будки и двухэтажные автобусы ничем не отличались от тех, что стояли на улицах Кенсингтона. Китайское искусство и архитектура незаметно вплетались в городской пейзаж, однако неприятно было слушать национальный гимн Китая перед вечерними новостями, которые транслировались по государственному телевидению на мандаринском диалекте3, а не на кантонском4, на котором говорят коренные жители Гонконга, и уж точно не на английском. Это была откровенная пропаганда китайского национализма, проводимая назначенным правительством Комитетом по содействию гражданскому воспитанию. На углу напротив магазина 7-Eleven в Коулуне раньше находился уличный книжный развал под названием Книжный магазин Вонг Фук Хина. Люди шутили, что если вам никак не удается найти то, что нужно, должно быть, вы находитесь в Книжном магазине Вонг Фук Хина. Я начинала ощущать это на космическом уровне: место Вонг Фук Хина, время Вонг Фук Хина. В Гонконге кипела бурная деятельность, но я мечтала о цели, в которую могла бы с наслаждением вцепиться.

Я настояла на том, чтобы оборудовать себе рабочее место в нашей квартире. Кем бы я была без своего офиса? Я не знала и не хотела этого знать. Еще до того, как я научилась водить машину, поняла, что именно работа определяет человека, именно она дает ему возможность обрести свое место в мире. Моя первая работа была типичной для американского подростка: сначала присмотр за детьми, потом – в фастфуде, где я переворачивала гамбургеры, доставка газет и обслуживание столиков. Тогда у меня не было выбора – трудиться или нет. Когда я училась в средней школе, я была несовершеннолетней, но эмансипированной: жила самостоятельно в двухэтажном доме в колониальном стиле в пригороде Детройта, давно принадлежавшем моей семье. Комната, до которой никому не было дела, служила естественным убежищем для всякого, кому надо было скрыться от родителей. Куча народу то приходила, то у уходила, однако у меня было собственное компактное племя – мой друг Аспен плюс еще несколько человек, на которых я могла положиться. Они помогали мне готовить, убирать, содержать в порядке большой двор и вышвыривать за дверь пьяниц, когда это было необходимо.

После целого дня учебы и полной смены на работе мы делали домашнее задание и усаживались на диван перед теликом, словно щенки в клетке. Оглядываясь назад, с точки зрения пресыщенного взрослого, я нахожу примечательным тот факт, что без всякого надзора со стороны взрослых нам удалось создать это ядро стабильности. Нам нужна была семья, поэтому мы создали ее сами и сделали ее функциональной. Каждый играл необходимую роль, и моя роль была Скалой. Я хотела быть похожей на Дастина Хоффмана в «Марафонце», уметь стоически противостоять боли и страху. «Я – скала!» – я повторяла эту мантру, когда была совсем измучена и с трудом доживала до закрытия кафе, где работала. «Я – скала. Я – скала!»

Благодаря одной из программ «перекрестного опыления» работы со школой мне удалось получить место в процветающем агентстве недвижимости. Моя начальница была потрясающим бухгалтером и суперкрутой мамой, чей сын играл в группе Romantics, детройтской группе новой волны5, которая попала в сотню лучших композиций по версии Billboard со своим хитом What I Like About You. Как и сама песня, мама одного из Romantics была безжалостно прямолинейной, все успевала и везде бывала. Она превосходно вписывалась в толпу поклонниц в кожаных юбках, когда музыканты выступали в центре Детройта, и иногда, когда я проявляла особое старание на работе, она брала меня с собой.

На дворе был 1983 год, переломный момент, когда электрические пишущие машинки все еще были стандарт-ным офисным оборудованием, но компьютерам вот-вот суждено было стать частью нашей жизни. Офис мамы музыканта из Romantics располагался на самом переднем крае всего этого, потому что зверюга со множеством щупалец – мультилистинг – оказалась такой естественной точкой проникновения к нам компьютеров. Недвижимость – элегантная бинарная бизнес-модель: вам нужен дом, у меня есть дом, вот и давайте делать бизнес. Риелторы стали идеальными ранними приверженцами культа компьютеров, высокомотивированным самостоятельным видом, людьми, которые каждое утро поднимаются с постели и уже готовы куда-то бежать. Работая в том офисе, я была захвачена их резонирующей энергией и многое узнала о бизнесе в сфере недвижимости.

Короче говоря, мы с той работой изменили друг друга. Разница между конторой по продаже недвижимости с пишущей машинкой и конторой по продаже недвижимости с компьютером – это разница между мной, когда я только начала там работать, и мной, когда я пошла в колледж. Когда мне исполнилось 18 и отец продал дом нашей семьи в Мичигане, мне хватило смекалки сделать первый шаг по лестнице владельцев недвижимости, я приобрела собственное жилье в Нью-Йорке и была полностью увлечена движением по этой лестнице. Это давало мне силы. Как любой ребенок из неблагополучной семьи, я жаждала стабильности, но, родившись под знаком Стрельца, я также желала пустить свою стрелу подальше и исследовать новые горизонты. Недвижимость, инвестирование в целом, если делать это правильно, – может стать восхитительным сочетанием того и другого.

В Гонконге из окон, размером от пола до потолка, рядом с моим до боли чистым письменным столом открывался панорамный вид на город. Я наблюдала, как в утренний час пик скапливается транспорт, и ждала какого-то знака; ноги подрагивали, готовые унести меня куда-то, пальцы постукивали, желая скорее начать ставить галочки в списке выполненных дел. Бумажная салфетка, электронная таблица, каменная табличка – если мне удается занести какое-то дело в список, я смогу его выполнить. Первые списки я затвердила в катехизисе: семь смертных грехов, четырнадцать стояний крестного пути, десять заповедей. Я рано на собственном опыте выучила, что список – лучший путь к ответственности. Позже, став протеже Джека Уэлча6 по обучению лидерству в General Electric, я познакомилась с его высокоуровневым брендом составления списков, как способа постановки целей и уточнения стратегии. Я помню, как изучала его почерк на бумаге, словно это Кумранские рукописи7.

Мой список (нет, Список с большой буквы!) был составлен в течение нескольких месяцев; я не просто нацарапала его, почесав макушку. Я действительно обдумала его, задавая себе трудные вопросы о намерениях и логистике. Я провела инвентаризацию своих внутренних и внешних активов. Легко определимые ресурсы включали мои сбережения, образование и давно не использовавшуюся лицензию специалиста в области эстетики. Более скользкие, скорее, даже эзотерические свойства включали в себя такие качества, как упорство, готовность учиться, интенсивная концентрация и терпение супруга, на равных взаимодействующего с партнером. Провести инвентаризацию такого рода было несложно: прояснить, чем я располагаю, подсчитать «синиц у себя в руке». Потом я начала соображать, что же мне нужно.

Когда стояла теплая погода, я гуляла и размышляла об этом. Когда дождь или уведомления о том, что на Гонконг надвигается тайфун, удерживали меня дома, я размышляла об этом на беговой дорожке. Думала, наблюдая, как Джонатан строит модель клипера на столешнице в кухне, вертя мачту между пальцев и тщательно подбирая детали. Я держала свои размышления при себе, пока не определилась с пятью конкретными пунктами, которым предстояло определить параметры моей новой цели. Я записала их, окончательно сформулировав и прояснив, на что потребовалось несколько порций текилы в Kee Club, и лишь после этого я почувствовала, что готова поделиться своим Списком с подругами.

– Во-первых, нужна цель, – заявила я. – Четко сформулированная конечная цель.

– Найди свою цель, дорогая, – Стефани подняла стопку. – Откопай ее.

– Во-вторых, успех должен поддаваться измерению количественно. Нужно нечто, что я смогу воплотить и сказать: «Да! Я сделала это. На все 100 %».

– Или, знаешь, на 92 %, – подсказала Пиппа. – За попытку тоже дают очки.

– Ровно 100 %. Не меньше, – огрызнулась я. – И к черту эту мерзость о том, что «мы все особенные».

Мы выпили за то, что мы все особенные.

– В-третьих: я хочу построить план на ближайшие 2–3 года. Хочу начать прямо сейчас. И сделать дело. Финансовый сектор вернется в прежнее русло к 2012 году. Я снова займусь своей карьерой и забуду о том, что было.

Слава Богу, что моя новая цель не имела никакого отношения к экономическим прогнозам, потому что я оказалась в корне не права.

– В-четвертых, – продолжила я, – дело должно быть сложным, даже дерзким.

– За дерзновение! – Майя налила еще по одной.

– В-пятых: последний пункт, но он тоже важен. Новое дело не должно иметь никакого отношения к финансовому сектору. Это очевидно. Никаких циклических ссылок.

– Дорогая, ты вдохновила меня своим списком, – призналась Пиппа. – Честное слово. Нам всем нужна великая цель, и чтобы она жгла нас изнури, как язва желудка.

– За жизнь со множеством целей! – Стефани снова наполнила стопки.

– Так к чему же все это сводится? – уточнила Майя. – Какой будет твоя новая цель?

– Я работаю над этим, – призналась я, – подумала, может, мне попробовать найти лекарство от малярии.

– Ох, – Майя отвела глаза. – Не то, чтобы я была пессимисткой…

– Это же прекрасно, Ви, – сказала Пиппа, – но серьезно, ты собираешься управиться за 2–3 года? Я бы предоставила это Фонду Гейтса. Почему бы тебе не придумать какой-нибудь лосьон или крем? У тебя это хорошо получается.

– В таких занятиях нет четко сформулированной конечной цели. Такой проект просто повисает в воздухе, словно запах дуриана. Хотя… Если задуматься обо всех этих антиоксидантах…

– Получи черный пояс, – посоветовала Майя. – Ты будешь потрясающе смотреться в белом кимоно для единоборств.

– А как же фактор дерзновенности?

– Хочешь ограбить банк?

– Говорю вам, это не должно иметь отношения к финансовому сектору.

– Поднимись на Эверест, – предложила Стефани.

По крайней мере, мне кажется, это была Стефани. Или Стефани сказала, что сама собирается забраться на Эверест? После третьей-четвертой порции текилы все как-то расплывается, но данное предложение ничуть не показалось мне нелепым. Я ведь по своей природе склонна забираться все выше. Я выбралась из-под руин полностью разрушенного семейного дома и создала свой собственный, идеальный и функциональный взгляд на ячейку общества, еще в 15 лет сформировав ее из друзей, состав которых постоянно менялся. Шаг за шагом я забиралась все выше, получая образование – диплом об окончании четырехгодичного колледжа, расположенного по соседству, а потом я преодолела множество всяческих препятствий на пути к получению диплома MBA, сначала отраслевого, в General Electric, а затем и после очного обучения в Школе бизнеса Леонарда Штерна при Нью-Йоркском университете. Я забиралась все выше по карьерной лестнице в бизнесе с рейтингом ААА, который кое-что да значил на Уолл-стрит в эпоху, печально известную жесткостью условий в деловом мире. И я уже побывала на горе Килиманджаро.

В тот раз моя экспедиция в 2005 году начиналась почти так же, как сейчас: сначала была гипербола. Я всегда придумывала самые невероятные планы на отпуск, тогда как остальные говорили о том, чтобы вернуться домой на семейное сборище в духе Нормана Роквелла8. Отличие Килиманджаро и Эвереста – и это одна из причин, почему мне так понравилась эта гора, – заключается в том, что восхождение на Килиманджаро можно проделать вместе с теми, кто совсем не обязательно будет закоренелым альпинистом. Гора Килиманджаро – спящий вулкан в Танзании, это главная вершина Африканского континента, ее высота достигает 5895 м. Восхождение – не прогулка по парку, но все же это приятное двухнедельное путешествие, которое можно проделать в обычных походных ботинках. На Килиманджаро поднимались и 6-летний мальчик из Америки, и 88-летний ортодонт-пенсионер, и сотни тысяч других людей. Я была в хорошей форме для банкира, но я вовсе не спортсменка по натуре или по воспитанию. Я отметила 40-летие всего за несколько месяцев до того, только что вступив в десятилетие мудрости и зрелости, тот средний период жизни женщины, когда она осознает, что главным авторитетом в мире для нее является она сама. Джонатана не заинтересовала эта грандиозная авантюра, поэтому я привлекла к ней одного из немногих людей, на которых всегда и во всем могу рассчитывать.

– Килиманджаро? – переспросил Аспен. – Черт возьми, да!

Вот именно поэтому номер Аспена я всегда заношу в меню быстрого набора, хотя иногда между моими звонками ему проходят годы. 9 декабря 2005 года мы вылетели из аэропорта Хитроу в Кению, переночевали в Найроби, а затем на местном самолете-тарахтелке отправились в Танзанию. Широкие и сухие холмистые луга простирались между деревнями и заснеженными горами на горизонте. В первый день мы 6 часов шли пешком по утоптанным тропам через густые леса и пышную растительность. Иногда на склоне холма попадались вырубленые ступени, укрепленные железнодорожными шпалами. Во второй день мы лезли вверх по валунам и каменистым тропинкам, усеянным кустарником и маленькими корявыми деревцами, они были покрыты мхом и напоминали мне дома с привидениями. На закате мы добрались до лагеря Шира на высоте 3749 м и вдалеке рассмотрели вершину, до которой было еще 4 дня ходу. Она выступала высоко в небе над облаками, словно остров в море. На третий день мы сменили шорты и футболки на свитера, толстовки и шерстяные шапочки с клапанами на ушах. Мы с трудом поднялись на острый гребень под названием Акулий зуб, и перевалили через него.

Все это время я была преисполнена энергии и бодрости, то и дело отбивалась от группы, чтобы взбежать трусцой на холм или свернуть в сторону, пофотографировать. Мерно и размеренно шагавшие проводники раздражали меня тем, что то и дело говорили мне: «Pole, pole», что на суахили означает «медленно, медленно».

– Я в порядке, – отвечала я им каждый раз. – Со мной все нормально!

– Pole, pole, мисс. Надо акклиматизироваться.

Аспен мудро последовал их совету, но я продолжала метаться туда-сюда, пока вдруг… Невозможно по-настоящему понять, что такое акклиматизация, пока не почувствуешь, как все тело превращается в мокрый цемент. Я вдруг поняла, что больше не могу бежать. Я едва поспевала за остальными и с трудом переводила дыхание. Нахальный проводник засмеялся и сказал: «Вот это, по-друга, и есть акклиматизация».

Люди говорят «разреженный воздух», но воздух на уровне моря точно такой же, как и на вершине Эвереста: 21 % кислорода, 78 % азота и целый набор прочих газов вроде аргона, углекислого газа и случайных молекул, заставляющих нас интересоваться: «А чем это тут пахнет?» А вот атмосферное давление с высотой меняется. Когда давление падает, молекулы кислорода отдаляются друг от друга. На уровне моря, в непосредственной близости от лица человека, всегда есть нужное количество молекул кислорода. Выше облаков их не так уж и много. Именно поэтому, если летящий самолет разгерметизируется, давление в нем падает, а системы жизнеобеспечения пассажиров выбрасывают для них кислородные маски. Потому же и альпинисты медленно движутся на высоте.

Мне еще многому предстояло научиться, но Килиманджаро помог мне впервые ощутить, что такое акклиматизация, так что, если уж на то пошло, я усвоила мантру «Поднимайся повыше, устраивайся на ночлег пониже». Два шага вперед, один назад. Вверх, к стене нависающих скал, и вниз, к лагерю на высоте 3962 м. Вверх до края кратера и вниз, к лагерю на отметке 4572 м. Идешь и понемногу уговариваешь организм вырабатывать побольше богатых кислородом красных кровяных телец.

Мы выступили в одиннадцать часов вечера и шли, то поднимаясь, то спускаясь бессчетное число раз, шагая под полной луной с густым облачным покровом внизу. Было холодно, и мы кутались в зимние одежды, ориентировались при свете фонарей-налобников, которые подсвечивали рельеф вокруг нас, придавая ему зловещий вид. Сначала мы добрались до точки Стелла-Пойнт, сделали там небольшой привал и через 45 минут добрались до пика Ухуру9, где впервые увидели ледники. Восходящее солнце озарило лысую вершину и скалистые пепельные ямы и осветило наши измученные, ликующие лица.

Не так давно я спросила у Аспена, что ему больше всего запомнилось на Килиманджаро.

– Помнится, ты жаловалась на то, что надо экономнее расходовать туалетную бумагу, у тебя она заканчивалась, и тебе пришлось одолжить рулон у меня, – ответил Аспен. – Во время последнего ночного восхождения я переволновался, когда у меня отключился подогрев одной перчатки, и я уж было решил, что отморожу руку. Всей группе пришлось сделать остановку, чтобы я сумел запихнуть в перчатку новую грелку. А еще я заработал солнечный ожог на лбу к тому времени, как мы, наконец, добрались до вершины. Меня предупреждали, что нельзя снимать шапку, а я ее снял. У меня потом два дня весь лоб был багровый. А еще от нас всех воняло потом и газами.

О, да. Никто не скажет вам, что газоиспускание – способ, которым организм сигнализирует об акклиматизации. Акклиматизируетесь вы, акклиматизируются все остальные. Восхождение на гору надо попробовать с тем, кого вы знаете очень хорошо, или же с тем, кого вы вообще не знаете, и дело тут в том, что тело выдает множество самых непредсказуемых реакций на большую высоту. Я тоже запомнила, как Аспен тащился рядом, пыхтя через обе ноздри: он не сдавался, несмотря на серию сильнейших кровотечений из носа. Понятно, что вывод можно сделать только один. Бери с собой побольше туалетной бумаги. Альпинисты называют ее «горной валютой».

Я благословляла и проклинала большую камеру, которая тяжело висела у меня на шее, колотя в грудину при каждом шаге. Я отщелкала сотни снимков, от которых буквально захватывает дух, но на спуске сняла всего несколько кадров. Пока я проводила исследования, готовясь к своему первому восхождению на Эверест, просмотрела сотни часов видео – люди поднимаются, добираются до вершины, ликуют, но мало кто снимает хоть что-то на спуске. Создается впечатление, будто люди идут вверх в течение нескольких дней или недель, а затем какой-то волшебный фуникулер благополучно доставляет их вниз. Правда в том, что, когда добираешься до вершины, там ты вдруг сталкиваешься с реальностью и сознаешь: вершина – не цель; это только половина пути к настоящей цели, а она заключается в том, чтобы вернуться домой живым. Вершина – лишь отметка на полпути.

Теперь вам предстоит включить обратную перемотку и заново проделать весь путь, снова сразиться с гравитацией, тяжело бьющей по коленным суставам, но ощущая при этом лишь малую долю адреналина, который гнал вас вверх. То же самое бывает и в бизнесе. Впечатляющий крах и разорение станут отличным фоном для потрясающей истории, если только они будут условиями не менее впечатляющего возвращения, однако мало написано о том, что доведется испытать и пережить тем, кто заново начинает движение к вершинам любой карьеры. Никто не говорит о том, что крушение карьеры сопоставимо с утратой семьи, с проигрышем мирового чемпионата, с потерей коробочки с ланчем, причем в одно и то же время. Никто не скажет, что вам ни за что не узнать, получится ли у вас когда-нибудь снова встать на ноги.

Тогда я еще не вполне осознавала все это, но тот первый год в Гонконге стал для меня спуском с пика карьеры, на который я забиралась в течение 20 лет. Поставленный мной срок в «ближайшие 2–3 года» был попросту смехотворен. Теперь я не могу себе представить, почему мне тогда казалось, что «нормальная жизнь» еще вернется, как не понимаю, почему мне вообще этого хотелось. Очевидно, я отказывалась принять реальность, принять тот факт, что жизнь, которую я выстроила для себя, жизнь, которой я так гордилась, которую я так любила, просто закончилась. Я никогда раньше не задумывалась о том, сколько горечи и боли приносит подобное осознание. В контексте альпинизма, спуск – время, когда случается больше всего смертей и, вероятно, резче всего меняется жизнь. Самые страшные страхи. Самое пугающее одиночество. Те самые моменты, когда ты вот-вот отправишься к Иисусу. Но ты не отпускаешь себя туда. Просто продолжаешь шагать и ставишь одну ногу перед другой.

Мы с Аспеном прошагали большую часть спуска с Килиманджаро, не разговаривая, сосредоточив свои мысли на дыхании и только что пережитом смирении перед горой.

– В основном, – говорит теперь Аспен, – я помню полную тишину и бесконечные виды. Камни звенели, когда мы шли по ним, словно бьющееся стекло.

На следующее утро после текилы с подружками я проснулась с легким похмельем еще до рассвета, и лежала, слушая, как Джонатан храпит, как морской лев. У британцев есть чудесный фразеологизм: «монетка упала». Так говорят о моменте, когда идея проскакивает к нам в голову, будто монетка падает в щель, и эта идея оказывается до того кстати, что приводит все в движение. В таксофоне устанавливается соединение. Плейер начинает проигрывать запись. В пинболе бешено рикошетит шарик. Вот и тут я вдруг совершенно ясно осознала свою новую цель. Подъем на Эверест соответствовал всем пунк-там моего Списка с большой буквы:

1. Четко сформулированная цель. (Восхождение на Эверест.)

2. Количественно измеряемый успех. (8 848 м для британки, 29 035 футов для американки.)

3. Срок от 2 до 3 лет. (Вполне выполнимо при наличии решимости и оптимизма.)

4. Дерзновенность/сложность (называй, как хочешь).

5. Никакого отношения к финансовому сектору. (Вуаля. Флаг поднят.)

Я знала, что некоторым это решение показалось бы случайным, но все это были не те люди, мнение которых имело значение для меня.

– Муженек, – заговорила я, – я собираюсь подняться на Эверест.

Джонатан сморгнул сон и поинтересовался: «И во что нам это обойдется?»

Глава 2

С тем же успехом можно спросить: а зачем забираться на самую высокую гору в мире?.. Мы решили отправиться на Луну в этом десятилетии и заняться другими делами, и не потому, что они легкие, но потому что они трудные… Джон Ф. Кеннеди «Лунная речь», 1962 год
Как и любое великое дело, восхождение на Эверест требует сочетания возможностей и готовности. Некоторые ингредиенты относятся к категории «есть или нет» – сосредоточенность, желание, огонь внутри – но, если оставить в стороне Божий промысел, проконтролировать остальное вполне вам по силам. Любому навыку можно научить и, следовательно, любому – можно научиться. Физическая подготовка вполне может сочетаться с целеустремленностью и упорным трудом. Где бы вы сейчас ни находились, именно это ваша отправная точка для всего, что будет дальше, а начало всех начал – информация. Мой болезненно чистый стол быстро загромоздили книги, карты, DVD-диски и наспех нацарапанные заметки. Google стал моим новым лучшим другом.

Найти: восхождение на Эверест

48 700 000 результатов. Первые несколько записей – оплаченная реклама консультантов и экспедиций, и большинство из них задавали один и тот же вопрос. А есть ли у вас то, что для этого нужно? При этом вопросе у меня дергалось колено, и я быстро отвечала. Да, есть! Однако я была достаточно прагматична, чтобы проверить все как следует.

Найти: что нужно для восхождения на Эверест.

Стоит набрать это сегодня, и в верхних строках всех 21 800 000 результатов попадется статья из New York Times под заголовком «Вы хотите подняться на Эверест? Вот что для этого нужно» или сообщение в каком-нибудь блоге под названием «7 необходимых вещей для восхождения на Эверест». Увиденное мною в 2010 году было менее обильным источником информации. Эверест требует от современных альпинистов того же, что он потребовал от Тенцинга и Хиллари10, первыми взошедших на вершину в 1953 году: силы воли и духа, физической выносливости, невероятных альпинистских навыков, большого везения и глубокого уважения к самой горе на основе исчерпывающих знаний о ней. Мне пришлось заняться самообразованием, причем с нуля, поскольку я и была этим самым нулем, уж простите мне такой каламбур.

Найти: гора Эверест.

Гора Эверест, высочайшая точка Земли. В Непале Эверест называют Сагарматха, а в Тибете – Джомолунгма. Она возвышается между Непалом и Китаем, а международная граница проходит прямо через вершину, где альпинистов иногда атакуют свирепые ветры, скорость которых достигает 144 м/сек. Гора была названа Эверестом по решению Королевского географического общества Великобритании в 1865 году в честь британца сэра Джорджа Эвереста, главного геодезиста Индии в то время, но я сомневаюсь, что это хоть что-либо значило для могучей Джомолунгмы.

На вершину Эвереста ведут два популярных маршрута: путь через Южное седло начинается в долине Кхумбув Непале, а через Северо-восточный хребет – из Китая. Существуют разные мнения о том, какой маршрут безопаснее, и я быстро обнаружила, что альпинистское сообщество с готовностью подхватывает высокопарные дебаты на любую тему, от международной политики до количества нитей у вас в носках. Наиболее резко часто высказываются кабинетные авантюристы – в Америке о таких говорят: «Шляпу надел, а скот не завел». Однако надо сказать, что в мире альпинизма в целом царит жесточайшая конкуренция. Разгораются настоящие баталии по поводу того, кого считать самым первым или самым быстрым, у кого была какая финансовая поддержка, кто шел наверх с дополнительным кислородом или одной лишь таблеткой детской аскорбинки в зубах, чтобы разжижить кровь. И не дай Бог кому-нибудь принять взрослую таблетку витамина С и не отчитаться об этом.

Все это меня немного удивило, потому что, хотя я и люблю дух конкуренции, первым впечатлением об альпинизме было то, что это никак не соревновательный вид спорта, и именно этим он меня и привлек. Все вершины-восьмитысячники были покорены еще до моего рождения. Я не рассматривала восхождение, как игру без ставок; по крайней мере, мой подъем на Эверест не помешал бы сделать это никому другому. Единственный человек, с которым я хотела потягаться, была я сама, моя готовность выйти за пределы доступного мне тогда, когда я чувствовала, что не могу идти дальше. У меня не было никакого желания спорить с кем-либо, поэтому я затаилась и не участвовала в полемике. «Попробуй сначала понять» и все такое.

Спускаясь в кроличью нору альпинистских форумов, блогов и периодических изданий, я принялась составлять список всего, что предстояло приобрести, однако перечень «вещей, которые мне понадобятся для восхождения на Эверест», превратился, скорее, в словарик, став моим первым знакомством с языком альпинизма.

Жумар: защелкивающийся зажим, который можно продвинуть вверх, но он не соскальзывает вниз и помогает владельцу взбираться по веревке, как целеустремленному червяку.

Карабин: металлическая скоба с подпружиненным затвором для соединения двух концов, которые, возможно, будут разъединены в страшной спешке. Или, наоборот, удержат вас и благодаря этому спасут вам жизнь.

Кошки: шипастые металлические приспособления, которые пристегиваются к ботинкам и позволяют подниматься по ледяному склону, как манящий краб11. Изобретение 1908 года от британского альпиниста Оскара Экенштейна, руководителя первой экспедиции, предпринявшей документально подтвержденную попытку подняться на К2.

Каждый предмет уводил меня в сторону, повествуя нечто увлекательное из истории, культуры и науки альпинизма. Я узнала, что углубление, заполненное льдом и снегом, именуется кулуаром, а дексаметазон применяют для лечения острой высотной болезни, которая возникает, если мозг или легкие оказываются лишены кислорода и распухают, как воздушный шар, налитый водой. На пути встречались бесчисленные анаграммы: HAP – высокогорный носильщик, не путать с HAPE – высотным отеком легких. «HAP, страдающий от HAPE» – еще того не легче, мозги у меня так и распухали.

Сдается мне, Джонатан ожидал, что я проведу несколько недель, погрузившись в исследования, и приду к разумному выводу, что это была безумная прихоть, над которой мы когда-нибудь всласть посмеемся, но чем больше времени я проводила, разрабатывая свою идею, тем глубже она укоренялась во мне. Она подцепила меня изнутри, как зазубренный крючок, пробудив особый вид возбуждения, надежды и любопытства.

Чтобы проникнуться духом экспедиции, я заказала DVD-диски с сериалом «Эверест: За гранью возможного» от канала Discovery. Съемочная группа следовала за новозеландским альпинистом Расселом Брайсом и его проводником, шерпой Пхурбой Таши, пока они вели экспедиции на вершину Эвереста. Я быстро просмотрела первые два сезона, и к тому времени, когда они закончились, я вполне сумела по-настоящему проникнуться всеми пугающе-реальными ощущениями, которые испытывают альпинисты, особенно в «Зоне смерти» 12на высоте более 7924 м. От вида обмороженных, почерневших стоп пальцы ног у меня крючились и становились похожи на орешки кешью. Кто-то в фильме со стоном жаловался, что из-за высоты он запачкал штаны в самый момент истины. Другой альпинист жаловался, что экспедиция обошлась ему в 40 тыс. долларов, а он ведь даже не собирался подниматься на вершину. Вне всякого сомнения, было рано упоминать такой неприятный факт в разговоре с Джонатаном. Столь же предусмотрительно я решила не говорить о замерзших трупах, вид которых шокировал зрителей в трейлере этого сериала.

На Эвересте есть свои призраки. Когда в 1999 году было обнаружено тело Джорджа Мэллори, он лежал лицом вниз на склоне горы, где пролежал 75 лет, его туловище было захлестнуто оборванной веревкой, а руки раскинуты в сторону, что указывало на попытку замедлить стремительный, вышедший из-под контроля спуск. Ткань его твидового костюма истлела, осталась только бирка с надписью «Дж. Ли Мэллори», но кожа на его обнаженной спине осталась удивительно нетронутой, как белый мрамор, высеченный Микеланджело. Тело Ханнелоре Шмац, первой женщины, погибшей на верхних склонах Эвереста, пролежало 20 лет, она замерзла полулежа, прислонившись к истлевшему впоследствии рюкзаку и устремив взгляд на далекий гребень. Альпинисты проходили мимо, поднимаясь и спускаясь по Юго-Восточному гребню, а она так несла свою безмолвную вахту, пока сильный ветер не сбросил ее вниз со Стены Кангшунг куда-то в пропасть, и место ее последнего пристанища оказалось неизвестно. «Спящая красавица»13, «Зеленые ботинки»14 – вполне достаточно историй, чтобы рассказывать их в долгие темные ночи в Базовом лагере. Эти образы то и дело возникали на протяжении всего моего исследования, появляясь и исчезая, пока снег и лед перемещались вокруг них.

Я не могла не отметить, что на протяжении большей части сериала «Эверест: За гранью возможного» Моника, врач экспедиции, оставалась единственной женщиной в поле зрения. Почти все альпинисты были мужчинами, они штурмовали лед и карабкались по не знающему пощады леднику, и ими двигали чистый тестостерон и кураж. На мой взгляд, все это ничуть не отличалось от того, что подстегивает работающих в сфере финансовых услуг.

– С Эверестом все понемногу проясняется, – сообщила я Джонатану. – Я имею в виду, с точки зрения логистики все вроде ясно. Туда отправляются многие, и у них получается. Каждый сезон свои услуги по сопровождению экспедиций предлагает куча профессиональных проводников. У меня получится.

– В этом я не сомневаюсь, – отозвался он, – но какой ценой? Ты всю свою карьеру проработала в финансовом секторе. И вдруг ни с того ни с чего кажется, что ты не знаешь, как подвести баланс в чековой книжке. Ты же десятилетиями работала и откладывала сбережения, чтобы безбедно жить, когда отойдешь от дел. И вот теперь ты заявляешь, что готова инвестировать большую часть своих сбережений… А кстати, во что?

– Джонатан, что ты хочешь от меня услышать? Я сейчас чувствую себя, как наказанный ребенок, которого посадили на стул посреди комнаты, и при этом пытаюсь рацио-нально обосновать решение, которое большинство людей сочтут совершенно иррациональным. Легко объяснить, почему я не должна никуда идти, и невозможно объяснить, почему должна. Ну не знаю я, что гонит быка к красной тряпке или лосося против течения. Просто знаю, что мне это нужно. Мне нужно знать, обладаю ли я тем, что требуется, чтобы совершить восхождение. И выжить.

Джонатан приводил самые обоснованные доводы, какие только можно было придумать, но, к его чести, он не пытался подначивать меня и не ставил ультиматумов. Заглядывая в будущее наметанным глазом опытного бухгалтера, он прикинул, во что нам обоим обойдется моя авантюра. Подготовка к экспедиции поглотит все мое время и внимания, не говоря уже о значительной части моих накоплений, потому что я не собиралась экономить на том, что так или иначе связано с безопасностью. И это было единственное, в чем наши взгляды полностью совпадали. Книги, блоги и документальные фильмы мало уделяют внимания тому, что означает любить близкого человека, который настаивает на своем увлечении альпинизмом, однако это мучительная проверка силы воли ваших близких. И теперь я вполне это понимаю.

Когда я отправилась к Пиппе, надеясь, что она проявит сочувствие, она сказала:

– Ви, по мне, так это просто безумие, и никак иначе. Понятное дело, твой план невероятно интересен и все такое. Но все же…

– Я так же умна, здорова и полна решимости, как любой, кто участвует в этих экспедициях.

– Не сомневаюсь, – ответила Пиппа. – Просто мне всегда казалось, что ты не из тех, кто применяет на себя образ капитана Кука. С трудом представляю, как ты совершаешь ежедневные омовения на берегу ручья. Или колотишь невесомое белье о камни.

Она затронула кое-какие практические вопросы. По правде говоря, я не относилась к любителям пеших походов, но я искренне верю в обучение в ходе работы. Мне по душе крайности, и я отлично чувствую себя как в пятизвездочном отеле, так и в двухместной палатке.

– Скалолазание – это навык, – заявила я. – Навыку можно научить, а значит, и научиться. Мне просто надо разбежаться и нырнуть солдатиком, приняв тот факт, что я кое-что не знаю, вернее, не знаю ничего.

Теперь все мое время было занято обучением, оно стало моей работой с полной занятостью. Составление расписания занятий и режима дня виде таблицы напоминало торжественный ритуал. Это был контракт, который я заключила сама с собой. Следуя расписанию, я каждое утро вылезала из постели, съедала на завтрак большую миску гранолы с черникой (эту привычку я переняла еще у бабушки), а затем отправлялась бегать по холмам Гонконга, словно Рокки Бальбоа: я быстро бегала вверх-вниз по лестницам вместо привычного пользования эскалаторами. Затем у меня была двухчасовая тренировка в спорт-зале, потом я бежала домой, проглатывала обед и бежала обратно в спортзал, где проводила вторую половину дня. Я нашла себе личного тренера, который был готов научить премудростям высокогорного альпинизма – им стал новозеландец по имени Росс Эторн, специалист по холистическому фитнесу. Он отлично наставлял меня, пока я тягала свободные веса. Основное внимание я уделяла кардиотренировкам, но также хотела убедиться, что сумею поднять свой собственный вес, когда настанет время взвалить на себя альпинистское и походное снаряжение.

После шести месяцев фанатичного следования этому расписанию мои руки стали похожи на стволы пушек Гатлинга15, а икры казались отлитыми из титана. Объем стирки после таких тренировок рос день ото дня, но теперь я ощущала себя гораздо уверенней. Мы с Джонатаном обсудили финансовые вопросы и решили, что логичнее всего теперь будет предпринять тренировочное восхождение. Есть вещи, которым следует учиться по ходу дела, и ледолазание – одна из них. Я занялась маркетинговым сравнением, сопоставляя услуги различных проводников. Суть была в том, чтобы познакомиться с альпинистским снаряжением, почувствовать его и разобраться в тайнах техники ледолазания.

Я нашла курс альпинизма в крошечном городке Ванака на Западном побережье Южного острова Новой Зеландии, который расположен относительно недалеко от Гонконга. Джонатан сразу же поддержал мой план поехать туда. Подозреваю, он надеялся, что я, образно говоря, разобью себе лоб и перестану даже заговаривать об Эвересте, но я уже тогда знала, что не отступлю. Я оплатила недельный курс занятий у опытного инструктора, который должен был отвезти меня на ледник Фокса16, и, преисполнившись оптимизма, пригласила нескольких друзей составить мне компанию.

Как гласит легенда – и я обожаю ее, так что мне наплевать, правда это или нет, – Эрнест Шеклтон17, великий первооткрыватель, поместил когда-то в лондонской газете такое объявление:

«Требуются мужчины для участия в рискованном путешествии за небольшое жалованье в условиях постоянной опасности, жесточайшего холода и долгих месяцев полярной ночи. Благополучное возвращение не гарантируется. В случае успеха – почет и признание.

Спросить Эрнеста Шеклтона, Берлингтон стрит, 4».

Я разослала пародию на это сообщение горстке друзей, добавив: «Все, кто хочет научиться ледолазанию в Новой Зеландии, решайтесь сейчас или забудьте об этом навсегда. Следующая остановка – Эверест!» Тут же стали по-ступать ответы. Некоторые решили, что это шутка. Другие считали, что у меня поехала крыша как результат того, что сфера бизнеса, в которой я выстроила свою жизнь, теперь обратилась в ничто. Даже те, кто был знаком со мной достаточно хорошо, чтобы поверить на слово, отнеслись к моей затее скептически. Это ничуть не задело моих чувств. Важно озвучить свои намерения, как только мы обретаем уверенность в них, но ведь не обязательно, чтобы все остальные разделяли их. Я выучила правила. Я прочитала «Тайну»18. Я всегда старалась рассчитывать на позитивное отношение, но мне не требовалось ничье разрешение. Все мои лучшие друзья, в том числе и муж, – люди творческие и умные. Майя называет меня «фигурой действия, выжидающей своего часа».

Все уверяли, что будут сопутствовать мне мысленно. Пиппа со своими мальчишками планировали отслеживать мое продвижение по леднику Фокса с помощью бумажных карт и стикеров со смайликами. Мне показалась вполне разумной мысль устроить в Kee Club небольшую прощальную вечеринку, ведь именно в этом баре все началось полгода назад. Очень важно и торжественно, вроде и в шутку, но совершенно серьезно, каждый из собравшихся подарил мне по талисману. Пиппа вручила маленькую серебряную подвеску с символом мантры «ом».

– Она олицетворяет весь мир и все, что в нем, – пояснила она. – И она будет напоминать тебе, что надо дышать.

Майя подарила мне ангелочка с распахнутыми крыль-ями, а моя подруга Брайди – ирландское кладдахское кольцо. Джонатан положил мне на ладонь медальон «Святой Христофор, покровитель путешественников». Я подвесила подарки на длинную цепочку-колье, на которой ношу бабушкино обручальное колечко, до того махонькое, что оно не налезает мне даже на мизинец. Мне предстояло носить этот диковинную связку амулетов на протяжении следующего десятилетия, в каждой экспедиции, большой или маленькой. И всякий раз я что-то добавляла к ним, ничего не убирая, практиковала, так сказать, сложение, а не вычитание.

Глава 3

Ни о чем не тревожься, и станешь великим – никто никогда не говорил ничего подобного. Микаэла Шиффрин, американская горнолыжница, олимпийская чемпионка
Ледник Фокса – ледяная река, питаемая дождями и снегом, которые приносят в горы ветры, дующие с «ревущих сороковых»19. Я улыбнулась, размышляя, что мне самой уже хорошо за сорок, и этот возраст некоторые наверняка сочтут мало подходящим для начала занятий альпинизмом. Марк Седон, голубоглазый новозеландец, который стал моим инструктором по альпинизму, придерживался другого мнения.

– Нет, подруга, это твой выбор, – сказал он, пристегивая кошки к подошвам ботинок. – Никто себя по-настоящему не знает, пока не доживет до середины жизни.

Мне нравилась его непринужденная манера высказываться, его новозеландский акцент, но больше всего я ценила то, сколько он знал о леднике и как охотно делился своим опытом, обучая меня и не заставляя при этом чувствовать себя глупой. Марк был проводником, состоящим в IFMGA (Международной федерации ассоциаций горных проводников), а это означало, что он имеет сертификаты для работы проводником во всех трех дисциплинах: скалолазание, высокогорный альпинизм и лыжный спорт. В обстановке корпоративного обучения или визита IT-специалиста, если кто-то ощущает необходимость подчеркнуть свой опыт с помощью тайного жаргона или рекламирует свое ноу-хау в контексте чужого не-ноу-хау, временами чувствуешь неуверенность, которая затрудняет веру в реальные навыки человека. Но с Майком такого не было.

Мой первый день на леднике мы с Марком начали с нуля: надели кошки, обвязки, пристегнулись к веревке, и началось наше путешествие по леднику. Вновь и вновь Марк заставлял меня подниматься и спускаться по одной и той же стене голубоватого льда. Стоило только ему увидеть, что я отвлеклась или пытаюсь схалтурить, или вообще подметить какую-нибудь ошибку, как он тут же окликал меня, указывал на промах и заставлял делать все заново. В конце дня он приготовил очень приличный походный ужин: у проводников это всегда отлично получается. Марк рассказывал мне о своей жене и занятиях альпинизмом, а я ему – о Джонатане, о своей прежней работе и стремлении побывать на Эвересте. Он сам был альпинистом и готов был, скорее, удивиться не моему желанию отправиться на туда, а тому, что кто-то считает это неинтересным. Я побрела в нашу хижину, чтобы заснуть спокойным сном человека, который физически истощен, но доволен проделанной за день работой. Я впервые ночевала в одном помещении с малознакомым человеком, но быстро усвоила этикет: надо аккуратно складывать свое снаряжение, стараться соблюдать те же правила приличия, что и твой сосед, и не обращать внимания на любые звуки, которые может издавать тело, поскольку это свидетельствует о том, что организм перестраивается и акклиматизируется. Еще до восхода солнца меня разбудил визг большущих оливково-зеленых попугаев, они кружили вокруг хижины, выискивая отбросы и производя впечатляющий шум.

– Это кеа, – пояснил Марк. – Они очень любопытные, но, если увидят тебя с чем-то съестным в руках, берегись. Они настроены решительно.

– Значит, мы с ними похожи, – ответила я.

– Давай, шевелись. Сегодня мы проложим новую тропу вверх по кулуару.

Мы пошли вверх, на широкий бело-голубой язык ледника. Водопады наполняли глубокие промоины холодной, чистой водой, смутно отдававшей железом и свежим снегом, напоминая мне о заснеженных берегах озера Сент-Клер в штате Мичиган, где я выросла.

Каждая зима моего детства была сплошной серой пеленой мокрого снега, града и снежных бурь, которые я особенно любила, потому что в такие дни отец брал меня с собой на подледную рыбалку. Он тащил свое самодельное укрытие от снега на санях, и я, не задумываясь, следовала за ним по замерзшему озеру к аэросаням. Они с ревом оживали, приводимые в движение маленьким самолетным мотором. Когда мы находили подходящее место, я ждала на морозе и ветру, пока отец бурил бело-голубой лед, и проходила, казалось, целая вечность, пока не появлялся идеальный квадрат. Потом он ставил укрытие над прорубью, и мы усаживались на перевернутые ведра. Время от времени я замечала под поверхностью серебристую вспышку щуки или судака, и у меня перехватывало дыхание, но не успевала я взвизгнуть или сказать хоть слово, как отец поднимал руку: «Ш-ш-ш».

Делу время и потехе час. Ив книги «Устав сокольничьего пути», писанный царем Алексеем Михайловичем.
С точностью гремучей змеи он ударял острогой в воду и вытаскивал раненого судака. Я держала большое ведро, пока он освобождал окровавленную острогу и снова устраивался рядом с прорубью. Иногда я вставала и бродила по замерзшему озеру, подбирала дохлых угрей и находила другие интересности, которые можно было бы принести в школу, чтобы показать друзьям, но по большей части мы часами сидели в тишине и пустоте, только отец и я, уставившись в прорубь. Я помню, каким толстым бывал лед. Обогреватель, который поддерживал тепло в укрытии, ни на йоту не растапливал поверхность замерзшей воды. Лед всегда удерживал нас. Он отделял нас от темной воды, в толще которой мне представлялись кораблекрушения, утонувшие моряки и затопленные машины старых гангстеров.

– Пятки вниз, – напомнил мне Марк. – Доверяй своим ногам.

Охоту тешить — не беду платить. Охота пуще неволи. Русские пословицы.
Воткнув ледоруб в нависающий над головой лед и загоняя поглубже кошки, чтобы опора вышла понадежнее, я ощущала себя вполне комфортно. Прижимаясь всем телом к поверхности ледника, я ощущала металлический запах ледоруба, к которому была пристегнута веревка.

Марк был методичен и хорошо разбирался в технике. Выше всего он ставил безопасность и не боялся дать мне почувствовать опасность, чтобы получить нужные ощущения, не подвергая меня при этом в действительности никакой реальной угрозе. На него было довольно приятно смотреть, что не отвлекало от задачи, но и не делало опыт менее приятным. Альпинисты в целом обладают некой обветренной красотой, благодаря чему, если уж выражаться цветисто, они прямо-таки светятся изнутри. От них исходит ровное, здоровое сияние жизнерадостной энергии и жилистой силы. Ладно, чего уж там, давайте посмотрим правде в глаза, – в альпинистском свитере классно выглядят все. Стоит 10 часов лезть и карабкаться по леднику, подтягиваясь на 13 см за раз, и ты будешь потным, изможденным и истощенным, с потрескавшимися губами и воспаленными, покрытыми коркой ноздрями. С точки зрения износа, одна неделя на льду равняется 10 месяцам в экскурсионном автобусе под музыку Криса Кристофферсона, но к концу этого дня я вполне втянулась в ритм движений и была готова принять следующий вызов.

– Где я смогу использовать эти новые навыки? – поинтересовалась я.

Моим братьям и друзьям Н. Т. и А. Т. АКСАКОВЫМ
– В Азии полно вариантов, – ответил Марк. – Первая сотня высочайших гор мира. Отсюда и до самого Эвереста двигаться можно бесконечно.

Я пришла к такому же выводу, ведь не зря же я полгода сидела над картами и прочесывала Интернет, но мысли мои неизменно возвращались к Эвересту. Большинство коммерческих операторов продавали восхождения на Эверест в виде пакетных туров трех категорий: базовый лагерь (где находится обслуживающий персонал экспедиции со снаряжением, кухней и палатками для столовой), второй лагерь (достаточно высоко на горе, чтобы поднять уровень содержания красных кровяных телец) и собственно восхождение на вершину (да сбудется мечта!). Я чувствовала себя, словно девочка из сказки про трех медведей. На вершине для меня пока слишком «горячо». В базовом лагере – уже чересчур холодно. А вот второй лагерь будет в самый раз.

Я позвонила Джонатану, чтобы сказать ему, что еду домой, и поделиться своими мыслями.

Есть, однако, примиритель, Вечно юный и живой, Чудотворец и целитель, — Ухожу к нему порой. Ухожу я в мир природы, В мир спокойствия, свободы, В царство рыб и куликов, На свои родные воды, На простор степных лугов, В тень прохладную лесов И — в свои младые годы. (Отрывок из послания к М. А. Дмитриеву, 1850 г. Январь.)
– Если моя конечная цель – Эверест, – сказала я, – почему бы не побывать там и не получить некоторый опыт, не пытаясь с первого раза добраться до вершины?

– Продолжай, – настороженно попросил он.

ВСТУПЛЕНИЕ

– Не волнуйся, муж. У меня еще не совсем поехала крыша. Базовый лагерь Эвереста находится на высоте 5 273 м, на 610 м ниже Килиманджаро. Я буду использовать походные ботинки, а не альпинистское снаряжение. Если я дойду до второго лагеря, я окажусь на 610 м выше Килиманджаро, на настоящем снегу и льду, причем пойду с альпинистским снаряжением и смогу набраться опыта, оказавшись недалеко от Эвереста, и это пригодится мне потом, – растолковывала я свои соображения на понятном ему языке цифр.

Я написал записки об уженье рыбы для освежения моих воспоминаний, для собственного удовольствия. Печатаю их для рыбаков по склонности, для охотников, для которых слова: удочка и уженье — слова магические, сильно действующие на душу. Я считаю, что мои записки могут быть для них приятны и даже несколько полезны: в первом случае потому, что всякое сочувствие к нашим склонностям, всякий особый взгляд, особая сторона наслаждений, иногда уяснение какого-то темного чувства, не вполне прежде сознанного, — могут и должны быть приятны; во втором случае потому, что всякая опытность и наблюдение человека, страстно к чему-нибудь привязанного, могут быть полезны для людей, разделяющих его любовь к тому же предмету.

– …Когда вернешься для подъема на вершину?

Уженье, как и другие охоты, бывает и простою склонностью и даже сильною страстью: здесь не место и бесполезно рассуждать об этом. Русская пословица говорит глубоко и верно, что охота пуще неволи. Но едва ли на какую-нибудь человеческую охоту так много и с таким презреньем нападают, как на тихое, невинное уженье. Один называет его охотою празднолюбцев и лентяев; другой — забавою стариков и детей; третий — занятием слабоумных. Самый снисходительный из судей пожимает плечами и с сожалением говорит: «Я понимаю охоту с ружьем, с борзыми собаками — там много движения, ловкости, там есть какая-то жизнь, что-то деятельное, даже воинственное. О страсти к картам я уже не говорю; но удить рыбу — признаюсь, этой страсти я не понимаю…» Улыбка договаривает, что это просто глупо. Так говорят не только люди, которые, по несчастию, родились и выросли безвыездно в городе, под влиянием искусственных понятий и направлений, никогда не живали в деревне, никогда не слыхивали о простых склонностях сельских жителей и почти не имеют никакого понятия об охотах; нет, так говорят сами охотники — только до других родов охоты. Последних я решительно не понимаю. Все охоты: с ружьем, с собаками, ястребами, соколами, с тенетами за зверьми, с неводами, сетьми и удочкой за рыбою — все имеют одно основание. Все разнородные охотники должны понимать друг друга: ибо охота, сближая их с природою, должна сближать между собою.

– Да. Но сейчас моей целью будет во Второй лагерь.

Он не мог спорить с такой логикой, потому что не знал того же, чего не знала и я, что, занявшись своими исследованиями Эвереста, я не заметила леса за деревьями. Я увлеклась историей горы, ее географией и текущими событиями в Непале. Думая о вершине, о снаряжении и тренировках, я упустила из виду первое препятствие, которое поджидало меня сразу за базовым лагерем на маршруте через Южное седло. Ледопад Кхумбу даст мне «красный сигнал».

Чувство природы врожденно нам, от грубого дикаря до самого образованного человека. Противоестественное воспитание, насильственные понятия, ложное направление, ложная жизнь — все это вместе стремится заглушить мощный голос природы и часто заглушает или дает искаженное развитие этому чувству. Конечно, не найдется почти ни одного человека, который был бы совершенно равнодушен к так называемым красотам природы, то есть: к прекрасному местоположению, живописному далекому виду, великолепному восходу или закату солнца, к светлой месячной ночи; но это еще не любовь к природе; это любовь к ландшафту, декорациям, к призматическим преломлениям света; это могут любить люди самые черствые, сухие, в которых никогда не зарождалось или совсем заглохло всякое поэтическое чувство: зато их любовь этим и оканчивается. Приведите их в таинственную сень и прохладу дремучего леса, на равнину необозримой степи, покрытой тучною, высокою травою; поставьте их в тихую, жаркую летнюю ночь на берег реки, сверкающей в тишине ночного мрака, или на берег сонного озера, обросшего камышами; окружите их благовонием цветов и трав, прохладным дыханием вод и лесов, неумолкающими голосами ночных птиц и насекомых, всею жизнию творения: для них тут нет красот природы, они не поймут ничего! Их любовь к природе внешняя, наглядная, они любят картинки, и то ненадолго; смотря на них, они уже думают о своих пошлых делишках и спешат домой, в свой грязный омут, в пыльную, душную атмосферу города, на свои балконы и террасы, подышать благовонием загнивших прудов в их жалких садах или вечерними испарениями мостовой, раскаленной дневным солнцем… Но, бог с ними! Деревня, не подмосковная, далекая деревня, — в ней только можно чувствовать полную, не оскорбленную людьми жизнь природы. Деревня, мир, тишина, спокойствие! Безыскусственность жизни, простота отношений! Туда бежать от праздности, пустоты и недостатка интересов; туда же бежать от неугомонной, внешней деятельности, мелочных, своекорыстных хлопот, бесплодных, бесполезных, хотя и добросовестных мыслей, забот и попечений! На зеленом, цветущем берегу, над темной глубью реки или озера, в тени кустов, под шатром исполинского осокоря или кудрявой ольхи, тихо трепещущей своими листьями в светлом зеркале воды, на котором колеблются или неподвижно лежат наплавки ваши, — улягутся мнимые страсти, утихнут мнимые бури, рассыплются самолюбивые мечты, разлетятся несбыточные надежды! Природа вступит в вечные права свои, вы услышите ее голос, заглушенный на время суетней, хлопотней, смехом, криком и всею пошлостью человеческой речи! Вместе с благовонным, свободным, освежительным воздухом вдохнете вы в себя безмятежность мысли, кротость чувства, снисхождение к другим и даже к самому себе. Неприметно, мало-помалу, рассеется это недовольство собою, эта презрительная недоверчивость к собственным силам, твердости воли и чистоте помышлений — эта эпидемия нашего века, эта черная немочь души, чуждая здоровой натуре русского человека, но заглядывающая и к нам за грехи наши…

Глава 4

Но я увлекся в сторону от своего предмета. Я хотел сказать несколько слов в защиту уженья и несколько слов в объяснение моих записок. Начнем сначала: обвинение в праздности и лени совершенно несправедливо. Настоящий охотник необходимо должен быть очень бодр и очень деятелен; раннее вставанье, часто до утренней зари, перенесенье полдневного зноя или сырой и холодной погоды, неутомимое внимание во время самого уженья, приискиванье удобных мест, для чего иногда надо много их перепробовать, много исходить, много изъездить на лодке: все это вместе не по вкусу ленивому человеку. Если найдутся лентяи, которые, не имея настоящей охоты к уженью, а просто не зная, куда деваться, чем занять себя, предпочтут сиденье на берегу с удочкой беганью с ружьем по болотам, то неужели их можно назвать охотниками? Чем виновато уженье, что такие люди к нему прибегают? Другое обвинение, будто уженье забава детская и стариковская — также не основательно: никто в старости не делался настоящим охотником-рыболовом, если не был им смолоду. Конечно, дети почти всегда начинают с уженья, потому что другие охоты менее доступны их возрасту; но разве дети в одном уженье подражают забавам взрослых? Что же касается до того, что слабый старик или больной, иногда не владеющий ногами, может удить, находя в том некоторую отраду бедному своему существованию, то в этом состоит одно из важных, драгоценных преимуществ уженья пред другими охотами. Остается защитить охотников до уженья в том, что будто оно составляет занятие слабоумных, или, попросту сказать, дураков. Но, боже мой, где же их нет? За какие дела они не берутся? В каких умных и полезных предприятиях не участвуют? Из этого не следует, чтобы все остальные люди, занимающиеся одними и теми же делами с ними, были так же глупы. Против нелепости такого обвинения можно назвать несколько славных исторических людей, которых мудрено заподозрить в глупости и которые были страстными охотниками удить рыбку. Известно, что наш знаменитый полководец Румянцев предан был этой охоте до страсти; известен также и его ответ, с притворным смирением сказанный, на один важный дипломатический вопрос: это дело не нашего ума; наше дело рыбку удить да городки пленить. Славный Моро, поспешая с берегов Миссисипи на помощь Европе, восставшей против своего победителя, не мог проехать мимо уженья трески, не посвятив ему нескольких часов, драгоценных для ожидавшего его вооруженного мира, — так страстно любил он эту охоту! Людовик-Филипп, человек, кажется, тоже умный, все время, свободное от дел государственных, посвящал удочке в своем прелестном Нельи.

Успех – паршивый учитель. Билл Гейтс «Дорога в будущее»
Теперь объяснимся о моих записках: на русском языке, сколько мне известно, до сих пор не напечатано ни одной строчки об рыболовстве вообще или об уженье в особенности, написанной грамотным охотником, знающим коротко свое дело. На французском и английском языках есть много полных сочинений по этой части и еще более маленьких книжек собственно об уженье. В Лондоне даже существует общество охотников до ловли рыбы удочкой, которое систематически преследует эту охоту, совершенствуя ее во всех отношениях. Некоторые сочинения об этом предмете у французов написаны очень живо и увлекательно. Но у нас они не переведены, а если б и были переведены, то могли бы доставить более удовольствия при чтении, чем пользы в применении к делу. Причиною тому разность в климатах, в породах рыб и их свойствах. В этом случае добросовестные наблюдения рыболова-туземца, как бы ни были недостаточны, будут иметь важное преимущество.

Служба проводников прислала мне список необходимы вещей: две баула для вещей, большой рюкзак, паспорт с семью фотографиями, трекинговые палки, спальный мешок, рассчитанный на -18 градусов по Цельсию, коврик-пенка Therm-a-Rest, чтобы подкладывать его под спальник, непромокаемый дождевик для рюкзака на случай дождя, легкая обувь для базового лагеря, гетры для защиты брюк от грязи, пять комплектов носков и нижнего белья, походные ботинки, альпинистские ботинки, одежда первого слоя, одежда второго слоя, походные брюки, альпинистские брюки, утепленные брюки, пуховик, дождевик с мембраной на «верх» и «низ», легкие перчатки, плотные перчатки, шапка, каска, налобный фонарь и батарейки к нему, бутылки для воды, фотоаппарат, карманный нож, таблетки для очистки воды, часы, солнцезащитные очки, защитные очки, солнцезащитный крем, туалетные принадлежности, аптечка, закуски и перекусы, iPod, Kindle, ледоруб, кошки, альпинистская обвязка, жумар, варежки и походный набор для обеда (миска-чашка-ложка).

Все это вместе решило меня сделать первый опыт на русском языке. Охотников до уженья много на Руси, особенно в деревнях, и я уверен, что найду в них сочувствие. Прошу только помнить, читая мою книжку, что она не трактат об уженье, не натуральная история рыб. Моя книжка ни больше ни меньше как простые записки страстного охотника: иногда поверхностные, иногда односторонние и всегда неполные относительно к обширности обоих предметов, сейчас мною названных.

1847 год.

Мне пришлось поискать в сети несколько пунктов, чтобы узнать, что это вообще такое, но я была полна решимости приобрести все до единого из списка. А потом мне пришлось уложить весь этот груз в два больших баула так, чтобы каждый весил не больше 11 кг. Джонатан стоял в дверях, с явными сомнениями разглядывая все, что было разложено на полу гостиной.

– Ты в меня не веришь, – пожурила я его. – Кто из нас двоих умеет определять задачи, исправлять ошибки и жонглировать тысячью и одной мелочью?


[Я печатаю книжку мою третьим изданием. В течение шести лет, постоянно продолжая удить, с меньшим увлечением и большим вниманием, я имел возможность для второго издания сделать много новых наблюдений и сказать пространнее и полнее о том, о чем было сказано слишком коротко, в чем справедливо обвиняли меня некоторые охотники; в течение же последних трех лет я почти ничего нового прибавить не мог.
1856 год.]


– Помощь не требуется?

ПРОИСХОЖДЕНИЕ УДОЧКИ

– Только если сам хочешь помочь.

К счастью, мой муж превосходно умеет укладывать вещи, он много путешествовал и целых 10 лет выживал в школе-интернате.

Вероятно, из всех родов рыболовных снастей одна из первых была изобретена удочка. Какой-нибудь дикарь, бродя по берегам реки или моря для добывания себе скудной пищи или беспечно отдыхая под тенью крутого берега и растущих на нем деревьев, приметил стаи рыб, плавающих около берегов; видел, как голодные рыбы жадно хватают падающих на поверхность вод разных насекомых и древесные листья, и, может быть, сам бросал их в воду, сначала забавляясь только быстрыми движениями рыб. Весьма естественно должна была родиться у него мысль, что если бы в насекомые спрятать что-нибудь, похожее на крючок (из кости или крепкого дерева) и привязать его на нитку, выделанную из звериных жил или волокон растений, и что если рыба схватит и проглотит такую насадку, то крючок зацепит, и рыбу можно будет вытащить на берег. Так, вероятно, родилась удочка; почти такова она и теперь в деревнях у крестьянских мальчишек: загнутый крючком гвоздь без шляпки, крючок из проволоки или булавки, привязанный на нитку, с камешком вместо грузила и палочкою сухого дерева или камыша вместо наплавка… ведь это почти удочка дикаря. Впрочем, даже и у нас, в настоящем своем развитии, у самых взыскательных охотников удочка строго сохранила все первоначальные основные свои качества.

– Все это вещи из списка, – уточнил он, – или ты пытаешься впихнуть в багаж что-то лишнее?

– Если под «лишним» ты подразумеваешь спортивные лифчики, то да. По непонятной причине их в этом списке нет.

Слово удочка — названье общее. Она состоит из следующих частей: удилища, лесы, поплавка, или наплавка, грузила, поводка и крючка. Все это рассмотрим мы внимательно, порознь и по порядку.

– А как насчет этого? – Он взял в руки простенькое хлопчатобумажное платье и шлепанцы.

УДИЛИЩЕ

– Это, очевидно, для вечеринки после восхождения.

– А это? – он отбросил платье со шлепанцами в сторону и поднял упаковку шоколадных батончиков Cadbury.

– Теперь ты мне просто завидуешь.

Едва ли нужно говорить, что этим именем называется длинный прут или палочка, к которой привязывается леса. Удилища бывают искусственные и натуральные: я решительно предпочитаю последние. Искусственное, складное удилище делается из морского тростника (камыша) разной толщины, даже просто вытачивается из дерева, так что одно коленце, будучи тонее, может вкладываться в другое, более толстое; целое удилище состоит из трех или четырех таких коленцев; все они привинчиваются одно к другому или просто втыкаются одно в другое; верхнее коленце делается из китового уса или тонкой камышинки с маленьким проволочным колечком на верхнем конце для привязки лесы. Такие складные удилища, хорошо отделанные, с набалдашником и наконечником, имеют наружность толстой красивой палки; кто увидит их в первый раз, тот и не узнает, что это целая удочка; но, во-первых, оно стоит очень недешево; во-вторых, для большой рыбы оно не удобно и не благонадежно: ибо у него гнется только верхушка, то есть первое коленце, состоящее из китового уса или камышинки, а для вытаскивания крупной рыбы необходимо, чтобы гибь постепенно проходила сквозь удилище по крайней мере до половины его; в-третьих, его надобно держать всегда в руках или класть на что-нибудь сухое, а если станешь класть на воду, что иногда неизбежно, то оно намокнет, разбухнет и даже со временем треснет; к тому же размокшие коленца, покуда не высохнут, не будут свободно вкладываться одно в другое; в-четвертых, все это надо делать неторопливо и аккуратно — качества, противоположные натуре русского человека: всякий раз вынимать, вытирать, вкладывать, свинчивать, развинчивать, привязывать и отвязывать лесу с наплавком, грузилом и крючком, которую опять надобно на что-нибудь намотать, положить в футляр или ящичек и куда-нибудь спрятать… Не правда ли, что это утомительно и скучно? Точно такие складные удилища подделываются у нас из простого дерева; нет сомнения, что последние никуда не годятся. Во многих местах употребляют удилища составные: к обыкновенному березовому или ореховому удилищу прикрепляют верхушку из китового уса или тонкого можжевелового прута; но и здесь почти те же неудобства: гибь будет также неровна и верхушка станет сгибаться только до того места, где она привязана. Всего простее и лучше цельные, натуральные ореховые или березовые удилища: последние прочнее, и везде скорее можно их сыскать; говорят, что и вязовые также хороши, но мне не случалось их употреблять. Весною, покуда лист еще не распустился, а сок дерева уже бросился из корня вверх и надулись почки на ветвях, всего благонадежнее срезывать удилища; впрочем, можно срезывать их и во всякое время года. Надобно выбирать стволы тонкие, длинные и прямые; тщательно обрезать все сучочки, оставя главный ствол неприкосновенным во всю его длину, до самой последней почки, причем должно наблюдать, чтобы удилище не было тонко в комле; нижнюю половину, идущую к руке, надобно оскоблить, даже сострогать, если она слишком толста, а верхнюю непременно оставить в коже; несколько таким образом приготовленных удилищ должно плотно привязать к прямому шесту или доске и в таком принужденном положении завялить, то есть высушить в комнате или на воздухе под крышей, где бы не брали их ни дождь, ни солнце. Такое удилище, если не сломается от неосторожности, может служить два и три года.

Мы с Джонатаном всегда были союзниками в вопросах диеты, но теперь я могла есть все, что захочу, зная, что все калории сгорят в доменной печи метаболизма на большой высоте. Это было несправедливо. Придравшись к шоколаду, он спрашивал меня то о том, то о другом, не проявляя никого милосердия, и огромная кипа всевозможного барахла постепенно превратилась в аккуратную стопку критически важных предметов первой необходимости, которую удалось, как головоломку по кусочкам, без труда разложить по баулам.

В конце марта я вылетела рейсом авиакомпании Dragonair в Катманду, где пересела в небольшой двухмоторный самолет, чтобы добраться до аэропорта имени Тенцинга и Хиллари в маленьком непальском городке Лукла, где взлетно-посадочная полоса настолько коротка, что пилоту приходится резко жать на тормоза и выполнять разворот, который мы в Мичигане называли «пончик». Я встретилась со своим проводником Дэвидом и тремя другими альпинистами – 65-летним южноафриканцем, молодой южноафриканкой и британским джентльменом. Все они надеялись подняться на вершину. Я ощутила легкую зависть, когда поняла, что только я собираюсь добраться лишь до второго лагеря, однако таков был мой план, и я его придерживалась. Дэвид был ужасно простужен, так что неудивительно, что он был несколько раздражен и подавлен, но его апатия не внушала доверия.

Выбор и приготовление хорошего удилища весьма важны. Прямизна и гибкость верхнего его конца необходимы для успешной подсечки; следовательно, от хорошего удилища зависит иногда количество выуженной рыбы, но верх его достоинства узнается только тогда, когда на тонкую лесу возьмет крупная рыба. Тут-то можно полюбоваться, как на хорошем удилище, согнувшемся до половины в дугу, будет ходить на кругах огромная рыба до тех пор, пока искусная рука рыбака утомит ее и подведет к берегу, где можно взять добычу другою, свободною рукой или, что всего благонадежнее, подхватить сачком.

– Мы примерно в 62 км от базового лагеря, – объявил он нам за ужином. – Думаю, мы доберемся туда за 8–9 дней, – добавил он и покосился в мою сторону. – По пути к горе мы пойдем медленнее, потому что в это время организм будет акклиматизироваться.

Всякому известно, что такое сачок. Но вот какие качества должен иметь он: 1) сачок должен быть легок; 2) ободок, к которому прикрепляется сетка, лучше употреблять железный, а чтобы ржавчина ее не переедала, можно обшивать ободок холстиной и к ней уже пришивать сетку; 3) мешок из сетки — тонкой и не частой; 4) мешок этот должен быть не мелок, четверти в три глубиною, для того чтобы рыба не могла выпрыгнуть и чтобы даже можно было ее завернуть в нем.

Ладно, сказала я себе, просто улыбайся и кивай. Мне очень хотелось верить, что он не отвел мне заранее роль неудачницы в группе, но на всякий случай я была готова проявить себя.

ЛЕСА

Лукла расположена на высоте чуть больше 2804 м. Согласно плану, нам предстояло набирать по меньшей мере 300 м по вертикали в день, пока мы не достигнем базового лагеря Эвереста на высоте 5273 м. (Для примера: 3960 м – высота, на которой скайдайверы выпрыгивают из самолета.) Я понимала трудности акклиматизации, испытав ее на Килиманджаро, но из-за тренировок, которыми я не пренебрегала, первый этап трекинга был, скорее, увеселительной прогулкой. Остальные альпинисты брели неспешно, стараясь нести на себе как можно меньше вещей. На мой взгляд, от этого они казались лентяями и вовсе не выглядели равными партнерами для шерп. Первые несколько дней я чувствовала себя настолько хорошо, что вызвалась даже нести дополнительный вес для «тренировки».

Лесою называется нитка, одним концом привязанная к удилищу, а другим к крючку. По большей части она свивается из волос конского хвоста; но есть лесы шелковые, нитяные и приготовленные из какого-то индийского растения,[1] прозрачностью совершенно похожего на белый конский волос. Все эти роды лес имеют свои выгоды и невыгоды. Я предпочитаю первые и по прочности и по удобству доставания свежих конских волос; нетрудно найти искусника свить, или ссучить из них лесу какой угодно толщины, а всего лучше сплесть: плетеная леса прочнее, никогда не скручивается и не спутывается. Всего лучше уметь это делать самому. Лесы шелковые и нитяные в России не приготовляются на продажу; они получаются из Англии и Австрии; с крючком, наплавком и грузилом они продаются в магазинах не менее двух рублей пятидесяти копеек ассигнациями — цена слишком высокая. Можно приготовлять их дома; всякая женщина умеет ссучить на руках или на маленьких колесах, на которых спускают тонкие бечевки, несколько шелковинок или ниток (всего лучше конопляных) какой угодно толщины и длины. Выгода таких лес состоит в том, что они, будучи без узлов и не имея упругости, извиваются по движению воды, разнообразят и представляют натуральным, как будто шевелящимся, вид насаженного червяка или чего-нибудь другого; когда же насадка и конец шелковой зеленой лесы лежат на дне, то она совершенно походит на волокны длинного водяного моха, называемого водяным шелком. Должно признаться, что рыба берет на них охотно; но зато они довольно скоро перегнивают и нестерпимо путаются, что отнимает много времени и ужасно надоедает; обоим этим порокам можно несколько помочь, проварив лесы в растопленном воске,[2] но от того они отчасти потеряют свою, так сказать, зыблемость, составляющую приманку для рыбы. Что же касается до лесы из индийского растения, тонкой, как конский волос, то вся ее выгода состоит в прозрачности и легкости; если насадка также легка (например, мухи, кузнечики и проч.), то она стоит на всех глубинах воды и долго плавает на поверхности, не погружаясь; но зыблемости шелковых и нитяных лес она не имеет и более пригодна для уженья некрупной рыбы без наплавка, особенно в водах прозрачных, около полудня, когда рыба гуляет на поверхности воды. Такая леса (из индийского ли она растения, или из сырца) сначала очень крепка, и с помощью хорошего удилища и осторожности можно на нее выудить рыбу в четыре и даже в пять фунтов; но она скоро мшарится, то есть делается шероховатою, местами тонеет; высыхая на солнце, в сгибах трескается в длину и для уженья хорошей рыбы делается неблагонадежною, даже опасною. Говорят, что все это можно отвратить, вытирая ее досуха всякий раз после уженья и вымазывая маслом; но я, верный моей русской беспечной природе, никогда этого не пробовал и много раз терял рыбу и удочку; я скажу об этом подробнее в статье о поводках.[3]

Черепашья скорость, с которой передвигались другие альпинисты, бесила, во мне так и зудело нетерпение. Я вспоминала, как дед ездил на своем ужасном Dodge Coronet оливково-зеленого цвета. Однажды, когда мы гостили у него в Пенсильвании, мы с младшим братом обожглись ядовитым плющом, играя на улице. По дороге домой нам с Беном казалось, что с нас сходит кожа, мы умирали от желания полить холодной водой горящие, зудящие руки и ноги. Мы ерзали на заднем сиденье, расчесывая вздувшиеся волдыри и приговаривая «Быстрее, быстрее!», но дед не желал нас слушать и нажимать на газ. Когда в 1981 году дед умер, Dodge достался мне. Возвращаясь на нем в Мичиган, я топила педаль газа в пол, а двигатель радостно ревел, словно желая сказать «Ну, наконец-то! Вот спасибо-то!».

Итак, обратимся к лесам из конских волос. Получаемые из-за границы очень хороши, но зато и очень дороги и не довольно разнообразны в своей толщине. Покупаемые в русских лавках обыкновенно ссучены неровно и часто из старых, уже не так прочных волос, что, впрочем, можно узнать по желтоватому цвету. Итак, всего лучше приготовлять их дома.

И теперь я ощущала такое же приятное стремление больше двигаться всякий раз, как забегала вперед и шагала наравне с носильщиками-шерпами, общаться с которыми было подлинным удовольствием. Большинство шерп примерно с меня ростом – 160 см или около того, так что я без труда подстраивалась под их шаг. Непальский – их родной язык, но большинство немного знает английский, поэтому по пути мы обменивались шутками и историями. Я задавала им тысячу вопросов, а они были рады рассказать мне о своей культуре, гордой истории и разных случаях с альпинистами. Рожденные и выросшие в Гималаях, шерпы привыкли к высокогорью, поэтому им не надо принуждать себя страдать от суровых строгостей акклиматизации. Они пели и болтали подолгу после того, как остальные начинали пыхтеть и задыхаться, от чего разговор прерывался. Они знали наизусть каждый метр горных троп и любили Джомолунгму ревностно и почтительно. Вершины – место, где обитают их боги, и к горам следует приближаться с уважением и смирением.

Надобно выдернуть волосы из хвоста белой[4] лошади; выбрать самые длинные, ровные, белые и прозрачные и сучить или вить из них лесы какой угодно толщины: от двух, четырех, шести и до двадцати волос. Можно вить и сучить лесы цельные или с коленцами. Цельные, без сомнения, лучше, но для приготовления их надобно гораздо более уменья. Лесы с коленцами делаются очень просто. Берутся, например, шесть конских волос одинаковой длины, выравниваются в толщине,[5] завязываются на конце обыкновенным узлом, разделяются поровну и сучатся или вьются (как кто лучше умеет) до самого конца волос; потом опять завязывается обыкновенный узел: это называется коленцем. Коленцы связываются между собой уже двойным рыбачьим узлом, затягиваются как можно крепче, коротенькие кончики подстригаются довольно плотно, и вот вам готова леса какой угодно длины. Объяснить на словах свиванье цельной лесы довольно трудно; но раз увидевши, как это делается, перенять легко. Тут волосы употребляются разной длины и всучиваются или ввиваются один за другим: как скоро приходит к концу один волос, то другой впускается на его место, а кончики обоих обстригаются так плотно, что после даже неприметно, где волосы оканчивались и где вставлялись. Сделанные таким образом лесы, по окончании каждого уженья и в продолжение зимы сохраняемые в сухом месте, если не будут изорваны насильственно, могут служить года три и более, хотя бы весною, летом и осенью удили на них каждый день. Не нужно распространяться, как важна для охотника крепость лесы, которая преимущественно зависит от ее ровности. Лесы, плетенные из волос, как обыкновенно заплетаются девичьи косы, особенно хороши. Они гораздо прочнее сученых и витых лес и никогда не путаются.

По моему опыту, дети шерп до смешного очаровательны, женщины поразительно красивы и мудры, а мужчины преданны своим семьям, для них это все. Их каменные дома часто переходят из поколения в поколение, и такое тесное семейное взаимодействие распространяется и на сплоченную сельскохозяйственную общину. Большинство имен шерп обозначает день недели, в который они родились: «Пасанг» – пятница, «Пемба» – суббота и так далее. Другие названы в честь какой-то особой добродетели, которую родители надеялись воспитать в своем ребенке. «Калпана» развивает воображение и творчество. «Рупеш» означает красивый.

НАПЛАВОК

Через день или два после выхода из Луклы я заметила, что у некоторых людей в нашей группе лица были закрыты баффами – эластичными банданами, которые носят на шее, чтобы их можно было натянуть на рот и нос. Бафф не был упомянут в присланном мне списке, так что у меня его не было. Я мчалась вперед, жадно вдыхая частицы грязи, пыли и навоза, что поднимались в воздух от движения ног альпинистов, шерп и громадных косматых яков, которые неуклюже топали вперед, нагруженные снаряжением и провизией. Со мной все было в порядке, пока мы не достигли примерно 5200 м, приблизившись к перевалу Конгма-Ла. Дэвид подошел ко мне и сказал: «Ванесса, ты дышишь со свистом. Тебе надо следить за дыханием». Я кивнула, не в силах ответить. В ушах постоянно звучала музыка из плейера, так что я не слышала, как дышу. Теперь я осознала происходящее и почувствовала, как при каждом вдохе в груди что-то стучит. Я выключила плейер и решила, что больше не буду устраивать себе никаких дополнительных кардиотренировок. Я твердо решила больше не выделяться. Мы с Дэвидом не очень-то ладили, поэтому все, что он говорил, я воспринимала как критику, и про себя я составляла длинный перечень язвительных ответов, которые не терпелось высказать ему, если только я доживу до этого.

Наплавком называется небольшая, обыкновенно круглая или овальная, палочка,[6] длиною и толщиною в палец, из легкого дерева, или древесной коры осокоря, или из пробки, привязываемая к лесе в каком угодно расстоянии от крючка. Величина наплавка должна зависеть от толщины лесы, тяжести грузила, величины крючка и удилища. Если наплавок мал — он тонет, если велик — не встает на глубине, а это иногда бывает нужно. Наплавок имеет два назначения: первое, чтобы крючок с насадкой плавал в таком расстоянии от дна, какое нужно рыбаку, или лежал на дне, смотря по надобности, и второе, еще важнейшее, чтобы он показывал своим движением всякое прикосновение рыбы к насаженному крючку и, наконец, время, когда надобно подсечь (то есть дернуть удилищем лесу) и вытащить на берег свою добычу. Следовательно, всякое легкое, плавающее на воде вещество может служить наплавком. Наплавки приготовляются различным образом: 1) Они вырезываются или вытачиваются из коры осокоря, которая имеет прекрасный темно-красный цвет, очень легка и не намокает в воде. По-моему, это самые лучшие наплавки. 2) Можно их делать из всякого сухого дерева: на один обвостренный конец маленькой палочки, в палец толщиною посредине, плотно надевается нижняя половина гусиного пера, а в другой, обвостренный же, втыкается маленькая, из проволоки сделанная петелька для продеванья лесы, другой конец которой (то есть лесы) продевается сквозь колечко, вырезанное из пера и надеваемое на перяной конец наплавка (колечко должно быть несколько шире пера). 3) Вместо дерева можно употреблять пробку: пропускают сквозь нее тоненькую деревянную палочку и потом обделывают точно так же, как наплавки второго разряда. Есть еще наплавки, получаемые из-за границы, сделанные из одного гусиного толстого пера и устроенные точно так же, как сейчас описанные мною наплавки; но они пригодны только для удочки наплавной, без грузила, ибо слишком легки; притом толстый конец пера, в котором утверждается петелька, обыкновенно заклеивается сургучом или особенною смолою; если вода как-нибудь туда проникнет, то наполнит пустоту пера, и наплавок будет тонуть; притом они не видки на воде. Хотя осокоревые наплавки менее удобны для передвиганья, ибо каждый раз надобно распустить двойную петлю лесы, которою затянут наплавок, зато они менее сложны и реже портятся; а у наплавков второго и третьего разрядов проволочные петельки часто выдергиваются и перяные колечки еще чаще трескаются. Колечки надобно иметь запасные, но надевать их хлопотно: должно отвязывать лесу, если крючок и грузило по величине своей сквозь перяное колечко пройти не могут. Можно также употреблять наплавки из зеленого и сухого камыша особой породы, мягкого, толстого и ноздреватого внутри; но он непрочен и не везде родится. Величина наплавка должна быть соразмерна с целым устройством удочки, как я уже и сказал, а потому наплавок должен иметь такую тяжесть, относительно к этому общему устройству удочки, чтобы рыба, трогая и забирая в рот насадку крючка, не почувствовала никакого препятствия.

Каждую ночь мы останавливались в одной из крошечных деревень, раскиданных по горным тропам. Большие чайные были построены для постоянно бредущих мимо туристов. В каждой чайной была большая общая комната с длинными деревянными столами и скамейками, где все собирались, чтобы съесть спагетти, пиццу или непальский эквивалент техасско-мексиканской еды, в том числе «дал бхат» (вареная чечевица и приготовленный на пару рис), «момос» (клецки с овощами или курицей), рис и лапшу. Большая комната обогревается чугунными печами, которые топят ячьими кизяками. Сгорающий высушенный навоз наполнял воздух едким серым дымом, от которого слезились глаза. Я пыталась подышать паром из миски с лапшой, но легкие взбунтовались и напряглись, заставляя меня кашлять. Шерпы привыкли к этому дыму, но альпинисты и пешие туристы сидели вокруг меня, издавая лающий кашель, словно стая гиен. Чем выше мы поднимались, тем холоднее становилось, и чем холоднее становилось, тем больше сухого ячьего навоза подкидывали в чугунные печи. Я быстро усвоила, что проще пренебречь теплом, как можно быстрее проглотить лапшу и поспешить наверх, чтобы заползти в свой спальник в продуваемом сквозняками хостеле.

ГРУЗИЛО

Когда я рассказала южноафриканцу из нашей команды о том, как я хитро придумала поменьше дышать дымом, он ответил:

– Неплохо. В следующий раз не забудь про бафф.

Грузилом называется кусочек металла, почти всегда свинца (ибо он тяжел и мягок), прикрепляемого к лесе, в недальнем расстоянии от крючка для его погружения в воду. Грузила бывают разной тяжести смотря по величине всей удочки и текучей или стоячей воде. Для самой маленькой удочки довольно одной небольшой дробинки; для средней — одной, двух или трех крупных дробин, а для самой огромной употребляют небольшую пулю. Прикрепление грузила из свинца делается следующим образом: берется кусочек свинца такой величины, какой надобно, разбивается в длинную узенькую пластинку и навертывается на лесу или поводок; а чтобы грузило не передвигалось, то легким ударом молотка бока его сжимаются. Дробины прикрепляются еще простее: возьмут дробину или пулю, разрежут ее до половины ножом, вложат в это отверстие лесу и потом краешки сколотят. Всегда надобно прикреплять грузило к волосяной лесе, повыше шелкового поводка, ибо свинец скорее переедает шелк, чем конские волосы. За неимением дроби и пуль можно сделать грузило из всякого кусочка свинца, о чем сейчас мною сказано, наблюдая только, чтобы фигура его была овальна: угловатое грузило скорее заденет за траву или шероховатое дно. После свинца всего лучше олово, а за неименьем того и другого можно употребить и медь и железо: последние привязываются иногда к лесе особой ниткой.

– Принято. Еще какие-нибудь советы или хитрости? Я вся внимание.

– Прокладки, – сказал он. – Это мой секрет.

КРЮЧОК

– Как-как? – я закашлялась.

Без сомнения, это важнейшая часть удочки: весь успех уженья зависит от доброты крючка. Лучшие крючки — английские. Величина их различна и разделяется на двенадцать нумеров.[7]

– Ну, прокладки, ты кладешь их в трусики, когда ездишь на велосипеде? Нет надежнее способа сохранить мужское исподнее чистым на протяжении всей экспедиции, чем женские прокладки. Я предпочитаю Carefree.

При выборе их надобно наблюдать следующее: 1) Крючок должен быть хорошо закален: недокаленный будет разгибаться, а перекаленный — ломаться; синий цвет, признак доброй закалки, легко подделать, и потому всего лучше каждый крючок попробовать погнуть рукою. В случае крайности лучше брать крючки недокаленные: они будут разгибаться немного, а перекаленные будут ломаться; последние никуда не годятся. 2) Сгиб крючка должен быть кругловат, не слишком глубок и не мелок, широк, к острому концу немного погнут набок. Жало должно быть остро, длинно, смотреть в сторону. Выгода первых двух качеств не требует пояснения, но выгоду последнего — для чего конец крючка должен быть погнут немного вбок — можно узнать только из опыта. Если вы будете удить на две одинаковые по величине и устройству удочки, из которых у одной жало крючка смотрит на сторону, а у другой прямо по спинке крючка, то увидите, что на вторую удочку будет втрое более промахов, чем на первую. Без сомнения, причина состоит в том, что при подсечке крючок с жалом прямым удобнее выдергивается изо рта рыбы, не задев за которую-нибудь его сторону. 3) Зазубрина должна хорошо, но не круто отделяться и крепко держаться в рассечке, ибо она не допускает крючок выскользнуть назад изо рта подсеченной рыбы. Крючки нередко ломаются в рассечке, если она слишком глубока. 4) Крючок не должен быть толст. Толстый крючок неудобен, потому что мелкая насадка (небольшой червь, кобылка, маленькая рыба и проч.) теряет на нем свой натуральный вид и сейчас умирает, и особенно потому, что крючок тонкий скорее пронзит губу. Еще труднее толстому крючку проколоть верхнюю часть рыбьего рта, которая бывает очень жестка. 5) Спинка крючка не должна быть длинна: это также мешает живости насадки, которая обыкновенно сбивается книзу и верхняя часть спинки остается ничем не закрытою. Это рыбу пугает, но сверх того, если она и возьмет насадку в рот, что почти всегда делается на ходу (кроме уженья со дна), то сейчас почувствует твердую, не закрытую спинку крючка и проворно выплюнет (выкинет назад) насадку. В этом всякий наблюдательный охотник может убедиться собственными глазами, когда будет удить в светлых водах. 6) Спинка крючка оканчивается лопаточкой, плечики которой должны быть широки и не остры, для того чтобы завязка поводка или волосяной лесы не обрезывалась и держалась крепко: это последнее условие очень важно. Завязка часто подрезывается внутри неприметно для глаза, хотя бы заботливый рыбак всякий день осматривал свои удочки; дело идет хорошо, покуда берет небольшая рыба, но чуть взяла крупная — прощай и крючок и добыча… Леса взвивается вверх, как будто просто сорвалась рыба, огорченный охотник поспешно достает свежего червя, хочет насадить и вместо крючка видит перерезанный конец поводка или лесы, которым была она привязана… Тут последуют заключения: «Рыба была так велика, что поводок не выдержал, откусила щука» и проч., а это вздор! При внимательном рассмотрении окажется, что длина поводка или лесы не убавилась, а что она порвалась у самого крючка, в самой завязке.

– Очень полезная информация.

На другом конце задымленной комнаты я заметила знакомое лицо альпиниста, с которым познакомилась на леднике Фокса.

Обращаю особенное внимание охотников-рыбаков на привязку крючка к поводку или прямо к лесе: от прикосновения к железу и мокроты привязка, то есть самый узелок, часто переедается ржавчиной; для предохранения от нее можно под привязку наматывать тонкую шелковинку в один ряд, но не более, иначе привязка будет толста. Всего лучше осматривать крючки ежедневно и внимательно: чуть появится желтизна около привязки — сейчас переменить поводок. Хотя и волосяная леса подвергается действию ржавчины, но она долее ей противится.

– Феликс! Привет! – я помахала ему, и он помахал мне в ответ из-за длинного стола, за которым сидел с веселой компанией альпинистов, похоже, им там было куда веселее, чем мне.

ПОВОДОК

– Ванесса! Давай к нам, – позвал он, и приглашение не пришлось повторять дважды.

Улыбнувшись и кивнув мужчине с прокладками в трусах, я подхватила свой паек и поспешила к столу, где Феликс подвинулся, освобождая мне место.

Поводком называется особый небольшой привязок к лесе, к которому уже прикрепляется крючок. Поводки бывают: 1) из тонкой проволоки, медной или железной; 2) из басовых и простых толстых струн; 3) из спинки гусиного пера во всю его длину, очищенную от мякоти, и 4) из шелка. Первые три рода поводков употребляются для уженья щук, ибо по множеству и остроте зубов она перегрызает, иногда в одну секунду, всякие лесы: волосяные, нитяные и шелковые, а последний род поводков шелковых почти никто не употребляет. Это собственно придумано у нас в доме одним старым рыбаком. Тридцатилетняя опытность моя и нескольких охотников, перенявших эту выдумку, удостоверили меня в ее несомненной пользе. На удочку с шелковым поводком всякая рыба берет (по-охотничьи: клюет) гораздо жаднее. Почти все, что было мною говорено о выгодах шелковой лесы, состоящих в ее зыблемости, шелковый поводок имеет в себе, для чего он должен быть не короче шести вершков; а волосяная леса, к которой он привязан, не путается и не гниет так, как цельная шелковая: разумеется, всякий год надобно раза четыре переменять поводки; но это нетрудно. Еще выгода: шелковым поводком гораздо крепче привязывается крючок, чем волосяною лесою; причина очевидная: упругость волос. Толщина поводка зависит от толщины лесы. На самую толстую лесу я обыкновенно навязываю поводок, ссученный из шести, на среднюю из четырех, а на маленькую из двух обыкновенных шелковинок английского шелка. Здесь разумеется маленькая удочка, или плотичная, волоса в четыре: для удочки наплавной поводок из двух шелковинок будет тяжел. Шелк для поводков лучше употреблять зеленый, ибо он сходен цветом с травой, но в случае нужды годится всякого цвета. Хороший шелк бывает так крепок, что на свежий поводок из одной шелковинки можно вытащить с осторожностию рыбу в пять фунтов; только такие поводки, если удить постоянно, надобно переменять раз или два в неделю.

– Народ, это Ванесса. Мы с ней познакомились на леднике Фокса.

Есть еще поводки, получаемые из-за границы, из индийского растения или сырца-шелка с прикрепленными уже крючками; они имеют все достоинства и пороки целых таковых лес. Рыба берет на них очень хорошо, но предупреждаю охотников, чтоб они не привязывали своих лес к выписным, волосяным поводкам за петельку, которая всегда у них делается, а связывали бы поводок с лесою обыкновенным рыбачьим узлом. Индийский волос на петельке легко рвется, и потому я до них небольшой охотник. Я испытал это, к несчастию, много раз. — Леса в один конский волос употребляется без поводка, впрочем, можно и вовсе не употреблять поводков, а привязывают крючок прямо к лесе, что и делают почти все охотники.

– Привет, – сказала я, кивая людям вокруг стола и пытаясь запомнить их имена.

УСТРОЙСТВО УДОЧКИ

На горе не обмениваются рукопожатиями. Каждый либо является переносчиком какой-нибудь прилипчивой заразы, или пытается не подхватить ее. Я чувствовала себя одиноким ребенком, которого позвали за соседский столик в детском кафе. Феликс с товарищами по команде были опытными альпинистами, поэтому я с удоволь-ствием сидела с ними и слушала, как они делятся своими впечатлениями, хорошими и не очень.

Как скоро все части удочки у вас будут изготовлены, то вам остается только устроить целую удочку. Удочки бывают различной величины смотря по своему назначению: маленькие для мелкой рыбы: гольцов, пескарей, ершей, уклеек (в Оренбургской губернии их называют сентявками и белоглазками), ельцов, мелких окуней и плотвы; средние, более других употребительные, для крупных окуней, язей, головлей, лещей, линей и карасей; большие удочки назначаются для самой крупной рыбы: для пород, сейчас мною поименованных, достигающих иногда огромной величины, и особенно для пород хищных: для щук, жерихов, сазанов, судаков, карпий и лохов, или красуль. Разумеется, это разделение произвольно, и если удить в водах, где водятся все породы рыб, то легко может взять огромная рыба на среднюю и даже на маленькую удочку; она любит иногда попроказить и, не трогая большие, самые лакомые насадки, хватает за пшеничное зернышко, кусочек хлеба с булавочную головку или муху… И страшно и весело бывает тогда рыбаку!.. Горько, когда рыба сорвется или порвет лесу; зато какое счастие, если на маленькую удочку вытащит он большого язя или головля. Верно одно, что на большую удочку не возьмет уже мелкая рыбка — по величине насадки.

– Как я понимаю, занятия по ледолазанию прошли не зря, – заметил Феликс. – Поверить не могу, что ты уже здесь.

Итак, вы берете крючок, привязываете к нему поводок, поводок привязываете к лесе и сейчас прикрепляете к ней грузило; если у вас наплавок с петелькой и пером, то надеваете его с другого конца лесы и, отмеривши ее столько, чтоб она была четверти две или полторы длиннее удилища, привязываете ее двойною петлею к тонкому его концу, к самой верхушке, а как вся леса должна быть всегда гораздо длиннее удилища, то остальную ее часть надобно плотно обвить около него, спускаясь сверху вниз, и где леса кончится, там привязывать ее гладенько к удилищу вощеной ниткой.

– Я просто собираюсь дойти до второго лагеря, – сказала я. – Для меня это тренировочное восхождение.

– Весьма крутой взлет на графике обучения, – тактично прокомментировал он.

Теперь устроена у вас удочка обыкновенная, всего более употребляемая; но есть еще два рода удочек: подонная и наплавная, или накидная. Первая удочка, то есть ее леса, бывает длиною до восьми аршин и более; грузило ее состоит из пули и прикрепляется: от трех четвертей до одного аршина расстоянием от крючка, который обыкновенно берется из самых крупных нумеров, то есть: первого, второго, третьего. — Такая удочка с самой толстой лесой, волос в тридцать, употребляется на больших и быстрых реках без наплавка; леса привязывается к маленькому и самому гибкому удилищу; а как ее нельзя закинуть обыкновенным образом, то леса забирается кругами в руку до самого грузила, и таким способом крючок с насадкой закидывается на большое расстояние. Тут уже удилище всегда держится в руке и служит для указания, что рыба взяла, для подсечки и для того только, чтоб уводить и утомить рыбу, по большей части самую крупную; но она подтаскивается уже просто за лесу и вынимается рукою или сачком. По большей части такое уженье производится по ночам и с лодки. Я сам видел, как рыбак удил таким образом на Москве-реке (в 1827 году) огромнейших головлей, фунтов по девять; он уверял меня, что головли иногда попадаются в четырнадцать фунтов.

– А в вашей команде все пойдут на вершину?

Наплавная, или накидная, удочка устроивается из лесы в два и даже в один конский волос, без грузила, наплавка и поводка. На длинную лесу навязывается самый маленький крючок (№ 10, 11, 12), а она привязывается к тонкому, легкому и гибкому удилищу. Насадка состоит из мух и самых маленьких красненьких червячков, называемых мотылями, которых я нигде, кроме окрестностей Москвы, не видывал. Крючок почти не тонет, и рыба хватает насадку на поверхности воды. Удить надобно на местах быстрых. Предпочтительно берут: ельцы, язики, головлики и уклейка. Разумеется, удилище надобно держать в руке. Я не охотник ни до подонной, ни до накидной удочки. Особенно трудно закидывать последнюю. Обыкновенно удят на нее с моста или войдя в воду по колени и глубже; в таком только положении удобно ее закидывать по ветру: уженье беспокойное и требующее большого навыка. Чувство осязания в руке должно быть так развито, чтобы верно указывало время подсечки: со всем тем на каждую рыбу придется по нескольку промахов. Подонная и наплавная — начало и конец всех удочек. Кстати здесь сказать, что вообще уженье без наплавка мне не нравится не только потому, что оно беспокойно, ибо надобно постоянно держать удилище в руке, но главное потому, что уженье без наплавка много лишается своей прелести. Внимательное наблюдение за движениями наплавка, за различием и значением этих движений, ожидание, что сейчас потянет или утащит наплавок, — все это вместе составляет наслаждение для охотника. Притом есть такого рода клев, где только глазами можно различить, когда надобно подсечь; а если судить по силе дерганья (без наплавка же иначе судить нельзя), то будешь беспрестанно ошибаться: станешь подсекать не вовремя и пропускать настоящее мгновение для подсечки, ту небольшую потяжку, которую никогда нельзя различить рукой. Итак, удочки у нас готовы всех сортов: надобно уметь их насадить, или, как многие охотники говорят, наживить.

– По крайней мере, мечтают дойти.

Его команда дружно завопила, поднимая алюминиевые кружки, чтобы выпить за эту мечту, а я вдруг ощутила такую тоску по своим подругам, что слезы выступили на глазах.

НАСАДКА

В течение следующих нескольких дней наши команды снова пересекались в чайных дальше по горной тропе. Мы с Феликсом всегда находили возможность поболтать, сравнивая впечатления о наших командах, о товарищах и – самое главное – о наших проводниках, которые в любой экспедиции выполняют целый ряд задач: следят за безопасностью, охраняют природу, готовят в лагере, раздают напитки и работают непосредственно проводниками. Как и на любой должности, связанной с управлением и людьми, первостепенное значение имеют такт и умение понимать других. Между тем альпинистам важно помнить, что их проводник – тоже человек, он так же замерз и измучился, как и все остальные. Проводники проделывали это путешествие и раньше, но от этого гора не становится ниже, а дым менее едким.

Насадкою называется все то, что для приманки рыбы насаживается на острый конец крючка, который, если насадка велика, прячется в ней весь. Исчисляя многоразличные виды и роды насадок, я скажу об уменье насаживать, ибо оно также разнообразно. Можно сделать одно общее правило: жало крючка должно быть так скрыто в насадке, чтоб его не было видно глазами и слышно осязанием; чтоб оно не укололо рта рыбы при самом первом ее прикосновении, но чтоб в то же время выход жала был свободен и чтоб при подсечке или собственном движении рыбы (которая, взявши в рот насадку, иногда вдруг бросается в сторону), жало мгновенно высовывалось и впивалось во внутренние части рта рыбы.

Феликсу нравился проводник его команды, Дэниел, который работал в International Mountain Guides (IMG) – высоченный здоровяк с сильным подбородком, любитель от души посмеяться. И чем больше Феликс превозносил добродетели Дэниела, тем больше действовала мне на нервы манера общения Дэвида. Интересно, не это ли причина того, что в моей команде всего три альпиниста, идущих к Эвересту, а в любой другой экспедиции, которые мы встречали по пути, включая и экспедицию Феликса, альпинистов было не меньше дюжины.

1) Самая обыкновенная, везде находимая в навозе весной, летом, осенью, употребляемая всеми насадка — есть красный навозный червь, называемый в низовых губерниях глистою. Только в середине лета рыба берет на него не так охотно. На него клюют все породы рыб, кроме жериха и щуки, но и те иногда изволят им лакомиться, особенно щука. Разумеется, на навозного червячка, по его мелкости, обыкновенно берет мелкая и средняя рыба, но иногда хватает и крупная. Красного червяка надобно насаживать, впуская жало в его голову,[8] весь крючок должен быть в нем скрыт; всего лучше, чтобы головка держалась на привязке лесы или на плечиках крючка, середина скрывала в себе крючок и жало, а хвост изгибался на свободе. Таким образом, червяк, нигде по бокам не прорванный, будет довольно долго жив и сохранит свой натуральный вид: и то и другое очень важно для приманки рыбы. Она весьма охотно хватает за длинный хвостик, но для мелкой рыбы, особенно для плотвы, такая насадка не удобна: рыба схватит за длинный конец и наплавок утащит; рыбак дернет — и полчервяка безвредно останется во рту рыбы. Разумеется, чем меньше удочка, тем меньше насаживается червяк. Для большой рыбы на один и тот же крючок насаживают по нескольку навозных червей, даже по десятку и более, прокалывая их поперек и спрятав жало в одном из червей: это называется удить на кучу глист.

– Похоже, у вас отличная команда, – сказала я.