* * *



“Когда же настала двести вторая ночь, Шехеразада сказала:

“Дошло до меня, о счастливый царь, что Камар-аз-Заман не обратил внимания на предостережения жителей горрда и продолжал кричать: “Я мудрец, я звездочет - есть ли охотники?!” И когда Камар-аз-Заман кричал, а люди его останавливали, визирь царя аль-Гайюра услышал его голос и сказал слуге: “Спустись, приведи к нам этого мудреца”. Слуга поспешно спустился и, взяв Камар-аз-Замаиа из толпы людей, привел его к визирю.

Визирь посмотрел на Камар-аз-Замана, усадил его рядом с собой и, обратившись к нему, сказал: “Ради аллаха, о дитя мое, если ты не мудрец, то не подвергай себя опасности и не приходи к дворцу, приняв условия царя аль-Гайюра, ибо он обязался всякому, кто войдет к его дочери Ситт Будур и не исцелит ее от недуга, отрубить голову”. - “Пусть так и будет! - ответил Камар-аз-Заман. - Я согласен и знал об этом раньше, чем пришел сюда. У меня есть верное средство вылечить царевну Будур”.

И тогда визирь спросил его: “Какое это средство и как оно попало к тебе?” - “Средство это волшебное, а как оно попало ко мне - это удивительная история”. - “А какова твоя история? Расскажи ее нам с начала до конца!” - сказал визирь.

“Слушаю и повинуюсь, - ответил Камар-аз-Заман и произнес такие слова: - Прошлой ночью я достал золотую дощечку для гадания и набор принадлежностей, чтобы узнать свое будущее и записать его. Как всякий звездочет, я обратил взор свой к небу, чтобы предсказание было верное. И увидел, как одна из звезд покинула небеса и спустилась на землю. Я возрадовался великой радостью, ибо понял, что это аллах дает мне добрый знак и что мне будет сопутствовать удача во всех моих делах.

Тогда я поднялся с земли и пошел через пустыню. Ночь уже подходила к концу, прекрасноликая луна стала совсем бледной.

В это время я увидел впереди какое-то сооружение, тонкое, как алиф. Когда я подошел ближе, оказалось, что оно золотистосиреневого цвета и очень похоже на минарет. Рядом с ним стояли незнакомые люди - двое русых мужчин и женщина, прекрасная, как пери. Они были в блестящих одеждах, которые переливались всеми цветами радуги.

Я сразу подумал, - продолжал свой рассказ Камар-аз-Заман, - что мужчины - чужеземцы из северных стран. Тем более что один из них, высокий, заговорил со мной на каком-то непонятном языке. “Не понимаю тебя”, - сказал я, и тогда высокий спросил снова: “Кто ты такой?” - “Я сын царя Шахрамана. Меня зовут Камар-аз-Заман, что значит Луна времени”. - “Луна и время?! - воскликнул другой незнакомец. - Поистине, нам послало тебя само небо”. - “А кто послал сюда вас? - спросил я. - Кто вы такие? Откуда прибыли в наши края?” - “Мы люди, - ответил высокий незнакомец. - А прилетели с неба”.

И тут я заметил, что он продолжал говорить не по-нашему, но теперь я понимал его очень хорошо, словно кто-то у меня в голове повторял его слова. И тогда я догадался, что это джинны и что они хотят обмануть меня, называя себя людьми.

Только успел я так подумать, как низкий джинн сказал: “Нет, мы не собираемся тебя обманывать. Мы и правда люди”.

Из его дальнейшего объяснения я понял, что они из далекойдалекой будущей жизни, ставшей родником душевной щедрости, благоухающим садом радости и счастья, царством обильных благ, описывать которые устанет язык. А высокий джинн добавил: “Между жизнью внуков твоих внуков и жизнью дедов наших дедов на земле было еще десять поколений. Вот в какое время мы живем”.

И тогда я стал спорить с ними и возразил такими словами: “Вы назвались людьми, но разве могут люди жить тысячи лет? Или летать по небу? Читать чужие мысли, как суры в Коране?” - “Тебе, конечно, невозможно это представить, - вступила в разговор джинния. - Еще труднее понять. Но мы постараемся объяснить тебе все как можно проще. Пойдем к нашему кораблю”. - “А далеко до него идти?” - спросил я джиннов. “Да вот он, перед тобой”, - ответили они и показали на минарет-сооружение.

“Какой же это корабль? - воскликнул я. - Где его мачты и паруса? Где матросы?” - “Его матросы, то есть команда корабля, - это мы трое. Есть у него и паруса, и даже есть в нем ветер, который их надувает; только все это невидимо для человеческого глаза”. - “Значит, он заколдован, ваш корабль? Он волшебный?” - “Нет, он не заколдованный и не волшебный. Но это действительно чудесный, могучий корабль”. Я побоялся спорить дальше и замкнул свои уста на замок молчания.

Высокий джинн и джинния повели меня к своему кораблюминарету. Там стояли сиденья - голубые, как родниковая вода в оазисе. Мы опустились на них. Сидеть было удобно и приятно: жары совсем не чувствовалось, вокруг нас веяло прохладой. А второй джинн в это время вошел в круглую дверь сооружения, и вскоре пески пустыни пропали из глаз. Мне хотелось убежать от страха, но я не подал вида.

И тут джинн начал свое повествование, говоря со мной: “Как ты думаешь, Камар-аз-Заман, если бы ты жил еще долгодолго, много веков, стал бы ты умнее?” - “Да, наверное. Я стал бы умнее, чем все мудрецы Дивана”. - “Так вот, представь себе., что люди Земли, человечество жило после твоего времени еще десять столетий. Люди много узнали, стали мудрыми, многому научились. Научились строить такие вот корабли и летать на них среди звезд очень быстро”.

Я не смог утерпеть, перебил его речь и спросил: “Быстрее стрелы?” - “Быстрее”. - “Быстрее ветра?” - “Быстрее, - отвечал он. - Быстрее всего, что ты можешь только представить”.

Высокий джинн поведал далее о том, что матросы небесных кораблей пролетали каждую минуту расстояние в тысячи месяцев пути и летели таким образом, среди созвездий, точно блистающая молния, десять или больше лет. А вернувшись на Землю, не заставали в живых никого из своих родных, друзей и знакомых. Потому что на Земле за это время проходили века и даже тысячелетия (таково было свойство колдовства).

И это сильно печалило небесных путников. И тогда люди знания нашли выход из такого печального положения.

Давно уже было известно, что, кроме царства нашего мира, где в своих домах живут Солнце, Луна и звезды, есть царство другого мира. Оно во всем похоже на наше, но там все происходит наоборот”.

Тут Камар-аз-Заман прервал свою историю и, обратись к визирю, сказал: “Прости меня, о средоточие мудрости и благочестия, за то, что я, может быть, не совсем точно пересказываю слова джинна. Но это потому, что смысл их часто был для меня туманным. И все-таки я стараюсь передать тебе рассказ джинна возможно точнее, а аллах лучше знает истину”. - “Не смущайся, о славный!” - ответил визирь Камар-аз-Заману и стал ободрять его словами, говоря: “Знай, всегда прощается тому, кто взывает о прощении”.

И тогда Камар-аз-Заман продолжил свое повествование: “Джинн рассказал, что мудрецы из мудрецов Земли открыли секрет, как переходить из нашего мира в тот, другой, а потом из него опять возвращаться в царство своего мира. Они научились переходить туда и обратно прямо на небесных кораблях.

И это стало великим благом. Теперь их матросы, которые отправлялись в полет по небу, в конце своего путешествия, осуществив задуманное, переходили вместе с кораблем из нашего мира в тот, другой. Там они снова летали среди звезд примерно столько же времени, сколько длилась первая половина их путешествия. И когда истекал нужный срок, команды вместе с кораблями переходили из того царства обратно в наше и оказывались на Земле чуть позже того времени, когда отправились в путь.

Но сначала они не знали о злом ифрите, который сторожил границу времен, текущих навстречу друг другу, как два слоя воды в горле Боспора. Этот ифрит постоянно строил козни против матросов возвращающихся кораблей. Вот почему их матросы попадали во времена и повелителя правоверных Харуна-арРашида, и вообще до появления сынов Адама. А один корабль даже погиб при таком переходе.

В этом месте рассказа, - продолжал Камар-аз-Заман, - джинния наклонила голову и тихо молвила: “Там был мой отец”. И на глазах ее показались слезы.

Катастрофа корабля, по словам джинна, обернулась новой бедой. А была она такого свойства. Если бросить камень в воду, он пойдет ко дну, а над местом его падения, точно маленький фонтан, возникнет всплеск воды. Получилось так, что погибший корабль оказался камнем судьбы, который своим падением пробил границу двух царств. А “фонтаном” стала часть нашего мира. Эта часть медленно и незаметно проникала в то, иное царство, и теперь вот-вот должна соприкоснуться со второй Землей, которая тут же превратится в пар, как капля воды на листе жаровни. То человечество еще не умеет защищаться, как не может слабый ребенок бороться с барсом. Спасти младших братьев, живущих в другом царстве, поручили стоящим передо мной.

Джинн поведал мне, что шейхи мудрецов придумали хитрые устройства, чтобы удержать прорвавшуюся часть и вернуть ее обратно, и что эти машины установлены на Луне. Услышав такие слова, я тут же посмотрел на нее: Луна, султан ночи, была, как всегда, прекрасна, но ни на ней, ни под ней я ничего не увидел.

Заметив мои взгляды, джинн сказал: “Ты напрасно смотришь на Луну, Камар-аз-Заман. Хотя устройства очень большие, отсюда они невидимы”. - “Они тоже заколдованные?” - спросил я. “Нет, они не заколдованные, но это действительно чудесные машины… Чтобы пустить их в ход, мы должны подать специальный сигнал. Для этого нам нужно срочно попасть на Луну”.

И тогда в разговор вступил маленький джинн. Он рассказал, что в эту ночь у них случилось несчастье. Когда они уже спускались на Луну, в их корабль попал небесный камень.

Он повредил какую-то очень важную часть. Из-за этого корабль изменил полет, чуть не врезался в скалы и лишь чудом избежал гибели. А потом матросы команды сумели сесть, да только не на Луну, а на Землю. Поломку за ночь в основном исправили. И все же взлететь самим, без помощи со стороны, им теперь не удастся. Надо, чтобы кто-то дал приказ о вылете с удаленного от корабля места. Никто из матросов сделать этого не может, так как быть на Луне им нужно всем троим.

“Вот почему мы и просим тебя помочь, - сказал низкий джинн. - Это будет нетрудно. Ты должен лишь мысленно представить цифры от десяти до нуля и потом подумать: “Взлет!” С того момента и начнется спасательное дело”. - “Я помогу вам, если на то будет воля аллаха, - отвечал я. - Но и вы должны помочь мне в моем деле”. - “А какое это дело? - спросили джинны. - Куда ты идешь и зачем?” И я поведал им о своей встрече с царевной Ситт Будур, о возникшей между нами сильной любви и страсти, о случившейся затем разлуке, из-за которой моей возлюбленной овладело безумие. “И теперь, - сказал я джиннам, - мой путь лежит к Ситт Будур, чтобы постараться вылечить ее от недуга и соединить свою судьбу с ее. А если я не сумею исцелить царевну, ее отец, царь аль-Гайюр, отрубит мне голову”.

Джинны очень заинтересовались моей историей. Особенно близко к-сердцу приняла печальный рассказ джинния, которая воскликнула: “Мы должны помочь влюбленным”. Она вошла в корабль-минарет и вынесла оттуда шкатулку, белую, как борода столетнего муфтия. Джинния открыла крышку, что-то там покрутила и сказала мне: “Думай о своей возлюбленной Будур”. И тогда я произнес такие созвучия:

Пришла пора слияния душ.

Цены блаженства мы не знали.

Пока над нашей головой внезапно не стряслась беда.

Вернись, убей меня - ведь умереть любя

Приятнее, чем жить на свете без тебя.

“Да он сам сумасшедший! - воскликнула джинния и сказала мне: - Ты должен не читать стихи, а своими словами передать облик больной Будур. И мысли эти пусть будут сугубо земными. Мне нужны не образы, а точные знания о ее недуге”.

И тогда я стал думать, как она повелела. Джинния долго смотрела в шкатулку и потом сказала: “Да, Ситт Будур тяжело больна. Но мы поможем тебе излечить ее. Дай мне какую-нибудь вещь из металла”. Я подал ей свой кинжал в красных сафьяновых ножнах, украшенных драгоценными камнями.

Джинния вынула кинжал из ножен, положила его в шкатулку и произнесла такие слова: “Когда ты придешь к Ситт Будур, прикоснись кинжалом ко лбу девушки - и она излечится от своего безумия”. С этими словами джинния вернула мне кинжал.

Тем временем джинны вынесли из корабля высокий, в рост человека, красный, как кровь дракона, сундук. Они подробно объяснили мне, как с ним обращаться. Все там было необычным, ни на что не похожим. Но я очень хорошо запомнил, что надо делать. Как будто в мою голову вкладывали сразу знания тысячи толкователей Корана. “И когда ты все это сделаешь и после цифр мысленно произнесешь: “Взлет!”, - молвил высокий джинн, - сразу отойди на пять шагов и закрой глаза”.

Второй джинн принес из корабля какой-то круглый сверток.

Когда его развернули, это оказался ковер-самолет Сулеймана.

Я сразу узнал его, хотя раньше никогда не видел. Джинны поставили на него сундук и приказали мне: “Садись на ковер да держись покрепче. Сейчас ты полетишь быстрее ветра”. Разве мог я спорить с повелением могущественных джиннов? Поэтому я сразу сел на ковер и крепко ухватился за петли, которые торчали из него. Он немного приподнялся над землей и медленно двинулся вперед. Позади осталось около десяти локтей, и в этот момент джинны с их кораблем-минаретом исчезли, пропали из виду, словно чудесная, невидимая стена встала между ними и мною.

Ковер Сулеймана рванулся вперед, как чистокровный скакун. Мне стало страшно. Я закрыл глаза и начал взывать к аллаху. Но не успел еще закончить оба исповедания, как ковер остановился и тихо опустился на песок. Я поднялся на ноги и сделал все так, как повелели джинны. Потом отошел на пять шагов. II тогда я решил перехитрить джиннов и не стал закрывать глаза. Вдруг там, где были ковер с сундуком, что-то сильно вспыхнуло, ярче, чем ударившая рядом молния. Я упал на землю, покрытый беспамятством. А когда очнулся, увидел, что нахожусь около города царя аль-Гайюра. Я вознес аллаху благодарственную молитву за спасение от сатаны, битого камнями (ведь джинны сами говорили, что в них попал камень).

А потом вошел в город и стал кричать: “Я мудрец, я звездочет!” Вот какова моя история”, - закончил повествование Камар-аз-Заман.

И тогда визирь воскликнул: “Клянусь аллахом, ничего более удивительного я не слышал! А теперь надо испытать твое волшебное средство”. Он позвал евнуха, передал ему Камар-азЗамана и сказал: “Отведи его к Ситт Будур”. Слуга взял Камар-аз-Замана за руку и пошел с ним по проходу дворца. Потом слуга поставил его перед занавеской, висевшей на двери, и Камар-аз-Заман произнес такие стихи: К любимой приходя, погибнешь ты - ну что же?

Тогда лишь на любовь твоя любовь похожа.

И тут Камар-аз-Заман достал из ножен кинжал и отдал евнуху, говоря ему: “Возьми этот кинжал и коснись им лба твоей госпожи царевны Будур”. И тот вошел за занавеску и исполнил приказание. Как только случилось то, чему предназначено было случиться, Ситт Будур исцелилась от безумия, узнала и своих служанок, и евнуха, и все обрадовались великой радостью.

И тогда Камар-аз-Заман воскликнул: “О, Ситт Будур! Завтра я приду к твоему отцу и скажу ему, что могу исцелить тебя.

И когда я снова окажусь у этой занавески, то подам тебе знак, что я здесь. И тогда ты выйдешь ко мне, и царь аль-Гайюр узнает о твоем исцелении и соединит нас. Есть ли твое согласие на это?” Ситт Будур, слыша такие слова своего возлюбленного, ответила согласием страсти и промолвила:

Не странно ли -я пред тобой,

и вновь душа моя жива,

Ты говоришь, и я могу сказать

какие-то слова.

И когда слуга увидел, что она в таком состоянии, он выбежал и, придя к визирю, поцеловал перед ним землю и сказал: “Знай, о мой владыка, что этот мудрец - шейх мудрецов и ученее их всех. Он вылечил дочку царя, стоя за занавеской и не входя к Ситт Будур”.

И визирь изумился, обнял Камар-аз-Замана, вернувшегося к нему, и воскликнул: “Поистине, эту удивительную историю, которая приводит в смущение умы, надлежит записать особо… А теперь отдохни некоторое время, поешь кушаний и выпей напитков, чтобы твой дух вернулся к тебе и возвратились твои силы после спасения от того, что тебя постигло. А завтра иди к дворцу царя аль-Гайюра и постарайся выполнить задуманное”.

И тогда Камар-аз-Заман, ум которого улетел от счастья и избытка радости, выразил безусловное повиновение, говоря: “Твой приказ на голове и на глазах!” Он послушался визиря.

На другой день принялся кричать во весь голос под дворцом: “Я звездочет, я счетчик, я мудрец… Где же охотники?…” И тут Шехеразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.



ДМИТРИЙ ИВАНОВ ВЕСЫ



Только я пришел домой из университета, как зазвонил телефон. Из трубки вырвался взволнованный Петькин голос:

– Миша, это ты? Как здорово, что ты дома! Слушай, срочно приезжай ко мне! Прямо сейчас.

Странно. Что бы такое могло случиться?

Через пять минут я уже трясся в автобусе, глядя, как за окном в противоположную сторону мчится по мокрому асфальту весна. Это, наверное, из-за нее Петька опять сходит с ума.

Да и вообще она в этом году какая-то беспокойная. Может, все восемнадцатые в жизни весны такие?

Я задумался. Интересные вещи происходили с нами нынче в марте. Во-первых, сам он пришел неожиданно. Небо вдруг раздулось во все стороны. По тротуарам побежала талая вода, теплый ветерок взбудоражил голову. Петьку от него то лихорадило, то тянуло в сонную апатию.

Я тоже был не лучше. Мне стали приходить чудные мысли.

Шагая по коридорам университета, я смотрел на студентов, преподавателей и думал: “Как люди одинаковы! Точно затылки в кинозале. Но, с другой стороны, ни один не похож на соседа.

А ведь все ссоры - от укола в разговоре до мировой войны, - если смотреть в корень, из-за того, что человеческие характеры не сходятся между собой. Как бы так всех расселить, чтобы каждый оказался в окружении единомышленников. Ведь это было бы здорово, если бы люди всего мира стали находить друг друга”.

Я был почти уверен, что где-то, может, в Сингапуре, а может, в соседнем дворе живет девушка, созданная именно для меня. Или я для нее. Илогда во сне я даже видел ее глаза: большие и ласковые. Просыпался, и они исчезали.

Вообще этой весной я увлекся теорией о том, что все люди рождаются половинками. И половинками в большинстве умирают. Находят друг друга двое из тысячи. Но самое ужасное - почти никто об этом не думает и даже не знает, почему он несчастен. А как найти часть самого себя, когда на Земле больше четырех миллиардов населения? Проблема. Нам с Петькой стукнуло уже по восемнадцать. Ни он, ни я еще ни разу в жизни не гуляли с девчонкой. Мы были неуклюжи и стеснительны. И это в наше-то время!

Но вот весной все половинки закопошились и поползли искать друг друга. Поползли и мы с Петькой… Робко, как молодые щенята. Обычным нашим приемом было сесть в скверике рядом с какими-нибудь студентками на оттаявшую лавочку и завести между собой рассчитанно громкий разговор с потугами на остроумие. Обычно через пять минут студентки презрительно уходили. Преследовать их мы уже не решались и с горя шли в кино. На этом приключение кончалось.

Вот такая была нынче весна.

Я позвонил у стандартной квартирной двери девятиэтажного дома. Глухо затопали тяжелые шаги, иона распахнулась. С первого взгляда я понял - Петька горел какой-то новой идеен.

Нетерпением дышала вся его медвежья фигура, спутанные волосы и даже отстегнувшаяся на рубашке пуговица.

– Заходи, заходи! - закричал он, втаскивая меня в прихожую. - Раздевайся.

В голосе у него звучала радостная растерянность.

Мы прошли в его комнату. Даже обычный беспорядок был сегодня необычным. В разных положениях из стеллажа торчали учебники психологии, общей анатомии (Петька учился в мединституте), англо-русский словарь, какие-то медицинские журналы. Письменный стол был завален тетрадями и справочниками с подвернутыми страницами. В углу, покрытые пылью, печально стояли две шестнадцатикилограммовые гири. Последние недели, очевидно, Петька игнорировал большой спорт. Наверное, опять учил по двадцать часов в сутки.

– Ну, что там у тебя за сверхсногсшибательная новость? - небрежно спросил я, садясь на диван подальше от разложенных по нему учебных человеческих костей, которые Петька брал “напрокат” из анатомки.

– Сейчас, сейчас! - Петька со странной улыбкой посмотрел на меня, сел напротив верхом на стул и с торжеством произнес: - Теперь слушай, Михалыч, и держи челюсть. Может, с первого разу и не поверишь… Ну, в общем, так…

В силу своей врожденной, видите ли, тяги к знаниям он уже на первом курсе не удовлетворялся вузовской программой и наведывался в соседний научно-исследовательский институт психологического профиля (жаль только, что не в качестве пациента). Одна лаборатория в этом институте занималась проблемой психологической совместимости в браке. И вот один из новых Петиных друзей, некий молодой научный сотрудник Коля, додумался - ни много ни мало - до гениального изобретения, как он его шутливо назвал - “весов любви”. Эти чудесные “весы” могут отыскать среди миллионов людей двух наиболее подходящих друг другу.

Петька объяснил мне принцип этого изобретения. Каждый человек имеет свой внутренний профиль, профиль характера.

Двух людей с одинаковыми профилями не существует. Кроме того, каждый человек окружен особым биологическим полем, отвечающим его характеру. Поле это невидимое, вроде электромагнитного. Оно действует на один минерал (Петька произнес его длинное название по-латыни, которое я даже не пытался запомнить) и изменяет его цвет.

Дальше шло самое головокружительное. Обычно у своего дуга человек хочет видеть достоинства, которых нет у него самого. Поэтому если двое находят один другого, то профили их характеров складываются, как скорлупки грецкого ореха - недостатки одного попадают в достоинства другого и наоборот.

Биологические поля накладываются и влияют на минерал. Камень приходит в напряженное состояние, меняет окраску. По ее изменению и судят о том, подходят или не подходят друг другу люди. Если встретились две “родственные” половинки, то их поля дают одинаковую окраску минералу. Вот и все.

Я скептически посмотрел на Петьку, собираясь вывести его на чистую воду. Но в лице моего друга было что-то такое, что я понял - он меня не разыгрывает. Тогда я испугался. Если бы это было напечатано в журнале “Наука и жизнь”, я бы еще подумал, но когда сталкиваешься с такой штукой нос к носу…

Может, он перезанимался? Действительно, от такой учебы вполне можно тронуться.

А Петька тискал спинку стула и виновато улыбался, как улыбаются взрослые, когда жалеют, что сказали ребенку больше, чем нужно.

– Хочешь, я тебе покажу этот минерал? - вскочил он, энергично выдвигая ящик стола и извлекая из него нечто, завернутое в рваную газету.

– Вот, - он отпрянул к двери, подальше от меня, развернул газету и зажал в кулаке какой-то предмет. - Сейчас я положу его здесь, а сам выйду. Ты подойдешь, возьмешь и запомнишь цвет. Понял, Михалыч? Потом я возвращусь, а ты будешь следить, как он меняется. Ладно? Давай!

Он положил камень на край полки стеллажа и быстро исчез за дверью. Я сидел и как загипнотизированный смотрел на чудесный минерал. Это был полупрозрачный желтенький камень размером со спичечный коробок.

Я осторожно взял в руки солнечный кубик. Он оказался легким. Внутри можно было рассмотреть его слоистую структуру.

Светло-желтый, как яблочный сок, он издавал приветливый полусвет. А вообще камень как камень.

Я уже собирался положить его на стол, и тут в комнату влетел сам Петька.

– Ну что, разглядел? - нетерпеливо спросил он. - Теперь я стану подходить - смотри за сменой цвета! - И он начал медленно приближаться ко мне.

Я остолбенело уставился на него, машинально зажав кулак. И вдруг мне показалось, что минерал начал нагреваться.

Я раскрыл ладонь и вскрикнул. У меня на руке переливалась малиновая стекляшка с пробегавшими в глубине голубыми искрами.

– Что? Ну-ка покажи! - схватил камешек Петька. - А-а-а, ну вот. Нагрелся. Мы с тобой сошлись, Михалыч!

Я ничего уже не соображал.

– Да что я тебе, врать, что ли, буду, Михалыч? Ты чего такой упрямый? Видишь же - мы с тобой родственные души!

– Что, говоришь, целая научная лаборатория работает? - подавленно спросил я, падая обратно на диван.

– Да, только для лаборатории это пока еще гипотеза, - сразу успокоился Петька. - А как все это провернуть на практике - додумался один Коля. Он хочет в секрете сделать такой прибор и потом приподнести всем сюрприз. Понял? Нет, это не из-за тщеславия, просто такой он человек - до сих пор в игрушки играть любит. А одному ему справиться, конечно, трудно - он попросил меня помочь, потому что я в этом деле немного разбираюсь. Не веришь - я тебе сейчас покажу копию дневника экспериментов.

Но мне было уже достаточно. Петька не врет. Было ощущение, будто меня окунули сначала в кипяток, а потом в прорубь. Я просто обалдел.

– Постой, Петруччо, а почему раньше-то не видели, что этот минерал краснеет? - спросил я, рассматривая чудесный камешек.

Петька объяснил, что камень начал краснеть только после того, как Коля догадался пропустить по нему мощный ток.

Очевидно, расшатались частицы кристаллической решетки и при попадании в биологическое поле стали менять свое положение. У минералов тоже есть поля, похожие на человеческие.

Я задавал еще много вопросов, и Петька еще долго отвечал, пока наконец все не было выяснено. Напоследок Петька сказал, что “весы” будут готовы примерно через месяц-два.

Наступили теплые дни, весна хлынула тысячами ручьев. Наш город превратился в некое подобие Венеции. Подпольное производство “весов любви” было в самом разгаре. Петька по телефону информировал меня о ходе работ. Все было прекрасно. Настроение у меня тоже было отменное. Вера Смыслова, студентка из нашей группы, однажды сказала, что я стал “каким-то новым”.

Петька с Колей предвкушали будущее впечатление от своего открытия. Им таки удавалось делать все в тайне от лаборатории, работая по вечерам, когда никого уже не было. Петька так увлекся, что получил четверку по какому-то коллоквиуму - случай беспрецедентный в его практике.

Ну если Петька дошел до такой жизни, то что говорить обо мне? Я мечтал на лекциях. Из безупречного отличника я стал превращаться в нормального студента, который, как известно, никогда не готовится к занятиям больше чем наполовину. Хорошо еще, что Вера иногда подсказывала мне на практических да снабжала своими конспектами. А так бы из-за этих “весов” совсем пропал.

Однажды после занятий я бежал на троллейбус, мне нужно было съездить к Петьке. Вдруг откуда ни возьмись передо мной выросла Вера.

– Миша, постой! Слушай, тут билет в кино продается - я купила на Ирку, а она не может сегодня. Ты не хочешь сходить? - улыбаясь, спросила она.

К остановке подошел троллейбус, я чертовски торопился.

– Нет, Вера, извини, мне сейчас некогда, - выдохнул я и вскочил в сложившиеся стальными складками двери, тут же забыв о своей одногруппнице. Я не предполагал, что в этот день снова встречу ее.

Тайна! Я всегда любил таинственное. А теперь секреты летали вокруг меня, как летучие мыши, по лицу пробегал ветерок от взмахов их серых крыльев. Я ехал в троллейбусе по солнечному городу, я знал тайну, которая, может, облетит весь мир. Это было до того приятно - аж мурашки бегали по коже. Я предчувствовал что-то огромное и радостное. Мне хотелось, чтобы время замерло и навсегда остались и эта весна, и ожидание счастья впереди. Я так ждал этого счастья, что даже становилось горько, как от передержанной сладости. Диалектика.

Петька сообщил мне приятное известие. Через три, самое большее четыре недели “весы любви” будут готовы. До новой жизни осталось меньше месяца! Мы пожали друг другу руки с чувством людей, стоящих на пороге новой эры.

Домой я опять возвращался по цветущим улицам с разноцветными домами. Недавно прошел дождик и слизал почти все сугробы, мокрый асфальт дышал теплой свежестью - первый привет где-то далеко надвигавшегося лета. И вот представьте: проходя мимо кинотеатра “Май”, я наткнулся на знакомую фигуру, уныло помахивающую синим билетиком перед входящей в двери толпой. Вера тоже увидела меня, и мне показалось, что в лице у нее что-то дрогнуло, будто зажгли огонек.

– Вера, ты что, билет продаешь? - крикнул я, с сияющим видом подходя к ней.

– Да, вот стою, никому не нужно, - ответила она, улыбаясь немного печально, но огонек продолжал светиться.

– Давай его мне. Пойдем вместе, - я бесцеремонно взял у нее из пальцев синенькую бумажку - на радостях я был готов на что угодно.

Вера не стала изображать ни шутливого возмущения, ни ломаного отказа для острастки, а просто улыбнулась, и мы вошли в фойе кинотеатра. Только с ней одной из группы я чувствовал себя свободно (я имею в виду девчонок). Почему - не знаю. Она редко была хмурой, никогда не спорила по пустякам и не говорила холодным тоном.

– Что это ты сегодня такой веселый? - спросила она.

– А что, заметно?

– Заметно. Ты вообще в последние дни переменился.

– Да так. Весна. Хорошее настроение.

Мы сели на балконе, и я вдруг спросил:

– Слушай, а какой фильм-то будет?

Вера посмотрела на меня продолжительным взглядом, и мы оба рассмеялись.

– “Зорро”, - ответила она.

– Ты разве его не видела?

– Видела.

Теперь я уставился на нее, и мы снова засмеялись так дружно, как будто были близкими людьми.

– Я тоже, - и наш смех брызнул в третий раз.

Погас свет, началось кино.

Время летело. Я стал серьезно задумываться о наших “весах”, и уже не всегда с прежним восторгом. Слишком легко все с ними получалось. Во все века люди искали себе друга жизни сами. А тут тебе сразу предоставляет его машина - не с чем даже сравнить. Неинтересно как-то. Но только я просыпался от этих мыслей - тут же начинал ругать себя за то, что усомнился в величайшем открытии. Действительно, что плохого в том, что без помех можно найти любимого человека? Только сумасшедший может признать это вредным.

Еще я стал делать много странных вещей. Ни с того ни с сего вдруг обнаружил, что у меня негодные конспекты и по ним невозможно готовиться к семинарам. Стал готовиться по Вериным - она писала подробно и разборчиво. Плюс ко всему меня поразила страшная забывчивость - все домашние задания вылетели из головы, и я постоянно звонил Вере, спрашивая то одно, то другое. Кроме того, я с удивлением открыл, что нам с ней по пути ездить домой - теперь после занятий мы садились в один троллейбус. Мы почему-то.чаще стали встречаться в научной библиотеке. Если я опаздывал, то просил Веру взять на меня нужные книги и занять свободный столик. И что самое удивительное - она при этом не выказывала никакого неудовольствия, хотя я уже должен был надоесть ей хуже горькой редьки. И всякий раз, когда мы были рядом, я ощущал удивительное чувство синхронности наших мыслей. Даже когда читали за одним столом разные книги.

Бурное таяние кончилось. Из рыхлой земли уже лезли зеленые иголочки первой травы, лопухи выставляли у заборов изумрудные ушки. Почки на деревьях вот-вот должны были лопнуть, и от их томления воздух майских полдней набухал напряженной тишиной.

Однажды мы с Верой ехали с занятий. Троллейбус мягко потряхивал, в полуоткрытую форточку влетал ветерок. Я рассказывал какую-то смешную историю, Вера с улыбкой слушала меня. На своей остановке она сошла, а я сквозь заднее стекло смотрел на ее удаляющуюся фигурку. Ни с того ни с сего я вдруг вспомнил в тот момент о “весах любви”, и острая, как холодная игла, тревога прошила меня. На миг мне показалось, что вот так, отметенная желтым камнем, Вера уйдет навсегда, и я никогда больше не увижу ее.

Дверцы закрылись, я до боли стиснул поручень. Неужели будет еще кто-то? Неужели… Вера не тот самый человек?

Я закрыл глаза и постепенно успокоился. Но что-то было уже не так. Улетели какие-то привычные мысли. И тут я понял: моя мечта погасла. Вместо нее высилась скала мертвого льда. Первый раз я испугался того, чего мы ждали целую весну.

Пролетело несколько тревожных дней. Я с содроганием ждал Петькиного звонка, но он, к счастью, молчал. Я уже стал надеяться, что у них вышла какая-нибудь авария, как вдруг мой Эдисон нагрянул точно снег на голову.

– А, здорово, заходи! Где пропадал? - с натянутым воодушевлением приветствовал я его.

– Собирайся, пойдем погуляем - расскажу.

Через пять минут мы шагали по зыблющейся тенями аллейке. Петька долго мялся, болтал о постороннем, наступал на ноги, вертел мои пуговицы, размахивал руками. Наконец он остановился и чуть понизившимся голосом проговорил:

– Ну, слушай. Только никому, ладно?

– Нет, завтра же всем расскажу.

Он не особенно весело хохотнул, смутился и, отвернувшись в сторону, сказал:

– Знаешь, у меня уже вроде бы… девчонка появилась.

Я остановился как вкопанный и медленно повернулся к нему.

– Ты что… уже сделал “весы”?!

– В том-то и дело, что еще нет, - с легкой досадой ответил он.

– Ах вот как! - Мне показалось, что изнутри у меня вывалился какой-то серый камешек, и от этого стало легче.

– И что теперь будем делать с “весами”?

– Весы будем строить! - твердо ответил Петька.

Однако он признался, что вот уже с неделю к нему “липнет одна с параллельного потока”, а два дня назад даже вытащила его в кино.

– Она липнет. А ты-то сам?

Петька страшно смутился, его толстые щеки густо покраснели.

– Ну и я тоже… не возражал…

– Слушай, Петруччо, а для чего теперь “весы”-то делать? - осторожно спросил я и затаил дыхание.

– Как для чего? Для того же, для чего и раньше. Это же все только игра.

– “Весы” игра?

– Нет, ну… встречи наши… А сделаем “весы” - проверю.

Лицо Петьки было ужасно серьезно.

Стоял пасмурный день с лужами на блестящем асфальте.

Поминутно брызгал дождик. Мокрая зелень сеяла холодные капли. В уличной толчее висел аромат черемухи. В общем, самый обыкновенный день, если не считать, что в этот день должно было состояться испытание нового гениального изобретения.

“Весы любви” были готовы. Вчера в одиннадцать часов вечера Петька позвонил мне по телефону, разбудил всю нашу дружную семью и сообщил, что сию минуту они вместе с Колей закончили “весы любви” и на завтра назначили испытания.

И вот мы подошли к старинному зданию с мокрым крыльцом, в которое тяжело вонзились четыре толстые колонны. Это и был Петькин (я так теперь его называл) институт. Петька показал пропуск и исчез в таинственных коридорах. Я принялся ждать, нервно барабаня пальцами по подлокотникам кресла в вестибюле.

Петька появился минут через пять, но почему-то один.

– А где Коля? - спросил я.

– Вот какая история, - бухнулся он в соседнее кресло. - Заболел Коля. Звонила его жена, сказала, что простыл и сегодня прийти не сможет. Прочно он слег, если не явился в такой день.

– Почему же он сам не позвонил?

– Нет у них телефона. Жена бегала на улицу в автомат, сам он, наверное, не может.

– А “весы”?

– Хм, “весы” со мной, - ухмыльнулся Петька и похлопал себя по карману. - Вот они!

– Ну-ка, покажи!

Петька вытащил плоскую пластмассовую коробочку голубого цвета размером примерно с две папиросные пачки. \"Половину ее занимала шкала со стрелкой под стеклом. Шкала, как и говорил Петька, была проградуирована в процентах.

– Сто процентов - это когда на кристалл накладываются поля родственных половинок, - пояснил он.

Я нетвердой рукой взял “весы”. Стрелка прыгала в районе деления “девяносто два”, потом, немного подумав, перескочила на “девяносто четыре”, а потом сразу на “восемьдесят девять”.

– Чего это она… скачет? - охрипшим голосом спросил я.

– Биологическое поле - не магнитное. Оно всегда в движении. У тебя же не бывает постоянного настроения.

– Да-а-а, - протянул я.

Вот они, “весы любви”! Лежат у меня на ладони.

– Слушай, - Петька постукивал кулаком по колену, - мы, конечно, сегодня же отнесем их Коле домой, а то нехорошо получится. Но сначала… я хочу проверить их… на моей девчонке!

– А если ответ будет отрицательный, что тогда? - Я впился в него глазами.

– Тогда… не знаю… - Петька, в свою очередь, беспомощно посмотрел на меня, как бы ища поддержки. Но я сам опасался этих “весов”.

Глубоко вздохнув, я набрался решимости и сказал:

– Мне тоже надо кое-кого проверить.

На несколько мгновений Петька остался с открытым ртом.

– Тоже нашел девчонку?! - удивился он.

– Да, кажется, но не уверен…

Он растерянно улыбался. Потом мы долго сидели в заставленном цветами вестибюле и приводили в порядок растерянные чувства. Наконец решили по очереди вызвать Иру и Веру в скверик неподалеку, как для прогулки, и незаметно испытать их.

Кинули монету - кому первому вызвать. Выпало мне. Я позвонил кз автомата прямо в вестибюле. Вера взяла трубку сразу. Немного охрипшим голосом я пригласил ее погулять в сквер на площади Дзержинского. Она, как всегда, приветливо согласилась и сказала, что через полчаса будет. “Весы любви” - перекочевали в мой карман. Мы с Петькой вышли на улицу.

Дождик прекратился. В небрежные разрывы облаков глядело голубое небо со свежим солнцем. Тени то набегали, то уходили. В промытом воздухе все было четким, как на дне родника.

В скверике свесила вниз мокрые головки черемуха. С них падали прозрачные капли. Я нечаянно задел блестящую ветку и не почувствовал плеснувшего за воротник душистого холода - мне было жарко. Сел на подсохшую скамейку. Петька расположился напротив по другую сторону засеянного цветами газона. Он заложил ногу за ногу и развернул невесть откуда взявшуюся газету, в середине которой проковырял большую дырку. Я сидел и потной ладонью полировал в кармане пластмассовый корпус “весов любви”.

В конце аллейки показалась Вера. Я встал и махнул ей рукой. С милой улыбкой она подошла.

Сели. Я начал какой-то глупый разговор о приближающейся сессии, все время путался и недоканчивал фраз. Наконец совсем завяз на середине длинного предложения и замолк. Лицо стало наливаться противной теплотой. Тогда я украдкой судорожным жестом до половины вытянул из кармана “весы” и поглядел на шкалу. Вопль радости чуть было не вырвался у меня. Стрелка неподвижно лежала на делении 100%! Я с шумом вдохнул в себя воздух и засмеялся, как пьяный. Вера с удивленной улыбкой глядела на меня.

– Ты что, Миша?

– Вера, ты представляешь! Ты знаешь?! - громко, прерывающимся голосом проговорил я. - У меня в кармане лежит гениальное изобретение. - И я, забыв всякую осторожность, начал рассказывать ей о “весах любви”.

Она слушала с интересом, изредка бросая на меня веселоудивленные взгляды. Наверное, она принимала это за шутку.

Я несколько раз восклицал, что все чистая правда, но она только смеялась и ласково смотрела мне в лицо большими карими глазами. Наконец я дошел до самого главного.

– Вера! Сейчас “весы” у меня в кармане. Ты понимаешь? Они показывают сто процентов!

С этими словами я вытащил “весы любви” и… замер. Стрелка свободно болталась где-то между пятидесятым и сороковым делениями.

Подняв глаза, я увидел неузнаваемо переменившееся лицо Веры. Она даже не посмотрела на мою руку. Улыбка ее исчезла. Глаза наливались холодом. Губы затвердели. Несколько мгновений она сидела молча, потом так же молча встала и пошла прочь. Секунду у меня было ощущение, будто сзади ударили по голове чем-то тяжелым.

– Стой, Вера, ты куда? - я вскочил на нечувствительные ноги и бросился за ней.

– Не надо, Миша, - не останавливаясь, спокойно и грустно сказала она. Сказала так, что я застыл на месте, словно перед невидимым стеклом. Неподвижно смотрел ей вслед. Весь яркий майский день вдруг стал серым, словно припорошенным пылью.

Я бессильно опустился на скамейку.

– Эй, Михалыч, что случилось? Куда она ушла? - услышал я взволнованный голос Петьки. Он косолапо бежал ко мне со скомканной газетой в руках.

С трудом выговаривая слова, словно выпихивая их изо рта в густой кисель, я выдавил:

– Вот тебе и “весы”… ушла домой…

– Домой?

– Дрянь эти “весы”!

Больше всего мне хотелось зарыться с головой во что-нибудь черное, чтобы никого не видеть и лежать так целую вечность.

Петька, тяжело дыша, схватил “весы”, мельком осмотрел их.

– Что случилось?

Морщась, я все рассказал ему.

– Да, скверно…

Он неожиданно схватил меня за руку.

– Слушай, Мишка, - умоляюще заговорил он, - знаешь что, останься на полчаса, а? Я позову Ирку! Ладно, а? Я сейчас, быстро. Посиди вон там. Понимаешь? Мне нужно, чтобы ты был здесь. Сейчас, пять минут! - И он бросился к телефонной будке.

Отказать ему я не мог.

– Ладно, давай, - ответил мой голос, и я поплелся к той скамейке, на которой он маскировался газетой.

Не знаю, сколько прошло времени, когда к Петьке подошла какая-то девушка. Петька долго говорил с ней. Но вдруг произошло то, что в один миг вырвало меня из одурманивающей апатии. Петька внезапно вскочил во весь рост и с размаха шибанул голубенькую коробочку об асфальт. Брызнули вверх осколки. Девушка тоже вскочила и побежала прочь. Петька неуклюже бросился за ней, загородил дорогу и стал что-то с жаром говорить. Она обошла его сбоку, но теперь уже не побежала, а быстро зашагала по аллейке. Он вновь догнал ее, схватил за руку, но она вырвалась и опять побежала. Так они и скрылись за деревьями.

Мне казалось, что я проснулся и не понимаю, где нахожусь.

Подошел к обломкам. По еще не просохшему после дождя асфальту разлетелись голубенькие лепестки пластмассы, желтые крошки минерала и осколки стекла. Задумчиво смотрел я на этот печальный натюрморт. Мимо прошла незнакомая девушка, покосившись на остатки изобретения века. В желтых крошках вспыхнули и погасли голубые искры.

Я бросился из сквера. Я бежал по улицам, перелетал лужи и глотал теплый ветер. Я не видел прохожих, не видел домов и машин. Я несся к Вериному дому и боялся только одного - что не застану ее там.

Пулей влетел на третий этаж. Дрожащим пальцем нажал звонок. Дверь открылась. На пороге стояла Вера. Увидев меня, она побледнела, но быстро овладела собой и спросила с горькой улыбкой:

– Ну что, Миша? Сколько там процентов было?

– Много процентов. Нам с тобой хватит, - тяжело дыша, проговорил я. - Я люблю тебя, Вера!



АЭЛИТА ДУБАЕВА ПОСЛЕДНИЙ ГЛОТОК



В самый разгар летнего сезона неожиданно пляжи всего лазурного побережья были закрыты на профилактику.

На набережной, вглядываясь в море, толпились любопытные.

Одни говорили, что ночью в море упал метеорит, другие уверяли, что проснулся подводный вулкан и кто-то видел, как огненный язык выплеснувшейся лавы лизнул ночное небо, третьи говорили о неизвестной подводной базе, подводном взрыве, четвертые несли околесицу о чем-то сверхъестественном, туманно объясняя невесть откуда взявшиеся сомнительные подробности о светящихся обломках, выброшенных ночью на берег. Но толком никто ничего не знал.

Вдоль пляжей, по песчаной полосе залива, бродили патрули и сотрудники спецслужб. У самой кромки воды стояли подводники в алых и желтых скафандрах. Вдоль и поперек залива рыскали патрульные катера, на медленной упругой волне покачивались понтоны с телеметрическими установками.

Люди вглядывались в море, словно могли что-то увидеть, чтото разглядеть в нем. А море было обычным. В его беспечной голубизне не было и тени тревоги. Волны шлифовали прибрежную гальку, вспыхивая пеной в базальтовых рифах и осыпая их фейерверком солнечных брызг.

Ян сидел на краю скалы, упершись подбородком в колени, и глядел на воду. Здесь никто никогда не купался, скалистое дно было затянуто скользким коричнево-зеленым илом, со скалы было видно, как покачивались густо переплетенные упругие стебли водорослей. В этой части залива патрулей не было, и Ян надеялся, что никто не обратит на него внимания.

Он давно мечтал о море. Не раз оно снилось ему в долгих рейсах далеко от Земли на борту космического корабля, контролирующего межпланетные трассы солнечной системы.

Не раз отпуск его отменялся по чрезвычайным обстоятельствам. Свидание с морем вновь и вновь откладывалось на неопределенные сроки. И вот теперь, когда он наконец очутился на Земле, - море было закрыто.

Ян вздохнул и подумал о том, что короткий отпуск скоро кончится. Чувство досады охватило его. Но ветерок, подувший с моря, стер это чувство и наполнил все существо волнующим запахом. Ян даже почувствовал солоновато-горький привкус во рту, будто хлебнул теплой, прогретой летним солнцем морской воды.

Перед глазами кружились, покачивались и танцевали, скользили и порхали солнечные блики. На прибрежныц песок у самого подножия скалы легкая волна выбросила студенистое тело медузы, которая шлепнулась рядом с большим плоским камнем и осталась матово-молочным сгустком. Вторая волна доползла до нее, лизнула и, пузырясь, откатилась назад. Мимо, переваливаясь и прихрамывая, прополз краб, волоча подбитую клешню. Солнце заметно припекало.

Море для Яна было чудом с самого детства, когда он, еще нерешительный, пробуя босой ногой прохладную воду, сделал к нему свой первый шаг, и потом, когда море обняло его, приняло и приласкало, когда открыло свои таинственные глубины…

Такого чуда не было во всей солнечной системе. Сейчас это чудо снова лежало перед ним как память о былом, светлом и неповторимом, беззаботном начале жизни. И то неповторимое, что было бесконечно дорого, колыхалось в нем, то отчетливо проступая, как в зеркале, то истончаясь и тая в рябящей зыбкой голубизне.

Ян забылся и не заметил, как мимо него прошли двое в легких скафандрах. Один из них остановился, поглядел на Яна и что-то сказал своему товарищу. Оба подошли к нему.

Ян повернулся к ним, словно удивленный их появлением в своем сокровенном далеком детстве. Он молча разглядывал блестящие на солнце новенькие эластичные алые скафандры.

– Здесь нельзя находиться, - сказал тот, что был повыше ростом.

– Это запрещено инструкцией, - подтвердил второй.

Ян расстегнул пуговку на груди и молча протянул пластмассовый жетон с алым солнцем, удостоверяющий его личность.

Пока изучался документ, удостоверявший права и полномочия командира патрульной космической службы, его взгляд скользил по молодым лицам, по стройным, затянутым в пластик фигурам так, словно перед ним были практиканты и предстояло решить, брать их в полет или отложить их приобщение к космосу на год.

– И все же вам лучше уйти, - сказал высокий, возвращая жетон.

Ян не мигая смотрел ему в глаза, медленно застегивая пуговицу на нагрудном кармане.

– Оставь его, - сказал второй, - это же командор с “Горгоны”…

– Ладно, - проговорил высокий, махнув рукой, - только не лезьте в воду.

Ян утвердительно кивнул головой и снисходительно улыбнулся. Фигуры в скафандрах удалились, и он снова остался один на один с морем.

Вода была спокойна. Линия горизонта была размыта, и никто не мог бы точно сказать, где кончается море и где начинается небо, Совсем рядом, метрах в ста пятидесяти от берега, гладкую поверхность воды разорвало стремительное сверкающее тело и, описав дугу в воздухе, иглой кануло в глубину.

Ян успел разглядеть крупного дельфина. Его удивило только то, что дельфин как-то странно перевернулся в воздухе. Спустя некоторое время море снова выстрелило дельфином, который, оторвавшись от воды, конвульсивно изогнулся дугой и плашмя тяжко плюхнулся брюхом.

“Ушибся, бедняга, - подумал Ян, вглядываясь, - вот дурачок, запутается теперь в водорослях…” Пузыри воздуха, всплывая из глубины, лопались на поверхности. Потом вода успокоилась. Дельфин больше не появлялся.

Солнце палило. Входить в воду было запрещено. Ян вздохнул, свесил ноги вниз и, спрыгнув на прибрежный песок, пошел прочь в сторону коттеджей.

Он ничего не спросил у тех двоих в скафандрах и теперь пожалел об этом. Вполне возможно, что он мог услышать только одно слово - “профилактика”. Скорее всего те двое не стали бы распространяться о деталях. И все же оставалось ощущение недовольства самим собой, словно он отстранился от чего-то важного.

“В конце концов у меня отпуск”, - пробовал он успокоить самого себя. Но этот довод показался ему мелким.

Происшествие застало его врасплох. Он не верил ни в пробудившийся вулкан, ни в упавший метеорит. Прошедшая ночь была спокойной, подземных толчков не было, а падение метеорита вызвало бы мощную волну, которая смыла бы не только пляжные постройки, а снесла бы на своем пути все прибрежные сооружения.

Все стояло на своем месте. Тем не менее над заливом висели вертолеты.

Отпускное настроение уже не было безоблачным. К чувству досады прибавилось смутное беспокойство неизвестностью происходящего.

Космос - другое дело. Там всегда может случиться что-то невероятное и там он привык быть готовым ко всему. Но что может случиться здесь, на Земле, опоясанной тремя кордонами космической заградительной службы?

А с побережья уже доносились резкие голоса динамиков: “Всем отдыхающим! В течение пяти минут покинуть пределы набережной…”, “Командам прогулочных катеров - сойти на берег и покинуть районы причалов…”, “Родителям - увести детей с игровых площадок и аттракционов…”, “Служба “Берег-1, служба “Берег-1”, срочно блокируйте четвертый сектор…”

Ян ускорил шаги. Его пальцы невольно скользнули по золотистой цепочке к висящему на груди под рубахой меДальону с радиоблоком постоянной контрольной аварийной связи. Под ладонью пульсировал частый прерывистый писк позывных центральной службы космической обороны. Ян почувствовал, как рядом, убыстряя удары, гулко заколотилось сердце. Он нажал кнопку “Прием”. Но по его личному каналу никаких сообщений и приказаний не было. Тишину прерывали долгие ровные сигналы спокойного тона.

На веранде коттеджа, увитой плющом и диким виноградом, стоял человек в темно-зеленом пятнистом комбинезоне. Подойдя поближе, Ян узнал старого школьного приятеля Сигулда Рониса.

Улыбаясь и широко разведя руки, Ян устремился к нему.