Критика народного верования здесь не такая яростная, как в «Священной болезни». Ведь автор не имеет дела с конкурентами. Верования простого народа не затрагивали профессиональных интересов.

— Что ж ты остановилась? — спросил мистер Фрэнклэнд.

— Я не могу спокойно вспомнить тех слов, которые она мне сказала перед тем, как я позвонила.

Тем не менее без язвительности, но решительно автор отвергает объяснение этой болезни личным вмешательством богов. Опровержение состоит в гипотетическом допущении божественного объяснения, чтобы показать, что это противоречит действительности. Если бы болезнь была божественной, она должна была бы поразить тех, кто приносит меньше жертв и подношений богам, то есть бедных. Но болезнь поражает преимущественно богатых. Только они имеют лошадей и ездят верхом. Таким образом, гипотеза о личном вмешательстве бога неприемлема.

— Что ж она сказала? Разве ты повторить не можешь?

— О нет, нет! Я скажу, и мне очень хочется слышать твое мнение. Я сказала, что мы говорили о нашем намерении ехать в Портдженну и возобновить северные комнаты. Мистрисс Джазеф много расспрашивала меня о старом доме; по-видимому, он ее очень интересовал.

Позиция автора-гипиократика еще более выразительна, если сравнить ее с позицией Геродота. В своей «Истории» он дважды проявляет интерес к этим скифам, которых называет анареями. Его свидетельство идентифицирует божество, повинное в этой болезни. Речь идет о богине Афродите. Она насылает эту женскую болезнь на некоторых скифов, виновных в разграблении Аскалонского храма в Палестине. Тогда как автор-гиппократик старается опровергнуть это мифологическое объяснение. Геродот даже не помышляет подвергнуть его сомнению. Перманентный характер этой болезни находит у историка и врача два совершенно разных объяснения: у историка — это последствие религиозного проступка, наказание, которое передается из поколения в поколение; у врача — это постоянство образа жизни (верховая езда) среди имущих слоев скифского общества.

«Каждая болезнь, — заявляет он, — имеет естественную причину, и без естественной причины не возникает ни одна болезнь».

Божественное и естественное в Гиппократовой медицине

Однако, даже критикуя, врачи-гиппократики остерегаются противопоставлять науку и религию. Понятие божественного отнюдь не отвергается, но сохраняется врачом-гиппократиком, который дает ему новое содержание.

Так автор «Воздуха, воды и местностей» не наносит оскорбления объяснению божественности болезни скифов. Напомнив, что скифы приписывают импотенцию анареев божеству, он выражает личное мнение:

— Да?

«Для меня эти болезни тоже божественны».

— Да. Потом, подойдя к постели, она стала на колена, наклонилась ко мне к самому уху и прошептала: «Как будете в Портдженне, не ходите в Миртовую комнату».

Обычно переводчики опускают слово kai — «тоже», так они смущены этой уступкой врача-рационалиста. Он продолжает:

Мистер Фрэнклэнд вздрогнул.

«Эти болезни божественны, как и остальные, и ни одна болезнь не является ни более божественной, ни более человеческой, чем другая, но все они одинаковы и все божественны. Каждая из них имеет естественную причину, и ни одна не возникает без естественной причины».

— Есть такая комната в Портдженне? — спросил он поспешно.

Таким образом, врач-гиппократик подменяет более или менее понятное божественное правосудие, наказывающее человека болезнью, божественным и одновременно естественным распорядком Вселенной, который несет ответ за все болезни и освобождает больного от всякой вины.

— Я никогда о ней не слышала.

Эту же концепцию божественного мы находим в «Священной болезни» и в таких похожих выражениях, что почти уверены: оба трактата принадлежат одному автору. В «Священной болезни» сказано:

— Уверены ли вы в этом? — вмешался доктор. До этой минуты доктор думал, что мистрисс Фрэнклэнд спала и что весь ее рассказ был сновидение.

«Не следует думать, что болезнь (называемая священной) божественнее, чем другие, так как все они божественные и все человеческие, и каждая болезнь имеет естественную причину и особое свойство».

— Я уверена, что никогда никто мне не говорил о такой комнате, — отвечала Розамонда. — Я уехала из Портдженны, когда мне было всего пять лет, и никогда ничего не слыхала о такой комнате. Отец мой впоследствии часто говорил о старом доме, но никогда не называл комнат особенными именами. То же самое я могу сказать и о твоем отце, Лэнни. Притом, ты помнишь, что архитектор писал к нам, что на ключах не было ярлыков и что ни номеров, ни названий комнат не было, и никто в Портдженне не мог ему ничего сказать об этом. Как же я могла знать о «Миртовой комнате»? Кто мне мог сказать?

Сравните обе формулировки. Здесь тоже понятие божественного лишено традиционного антропоморфизма и адекватно естественному. Вот что врач-гиппократик считал божественным:

Мистер Орридж начал убеждаться, что мистрисс Фрэнклэнд спала и видела сон.

— Я ни о чем более не могу думать, — сказала Розамонда мужу. — Я не могу забыть этих странных слов. Посмотри, как бьется мое сердце. Это очень странные слова. Как ты думаешь, что они значат?

— Кто эта женщина? Это вопрос важнее, — сказал Фрэнклэнд.

— Но почему она мне именно сказала эти слова, я бы хотела знать? Стало быть, я должна их знать?

— Успокойтесь, успокойтесь, мистрисс Фрэнклэнд, помните о вашем ребенке. Я обещаю, что употреблю все средства, чтобы объяснить этот странный случай. Я сегодня же отправлюсь к мистрисс Норбори и, может быть, мне удастся заставить самое мистрисс Джазеф объяснить свои слова. Я передам ее госпоже все, что слышал от вас и уверен, что она, как честная и решительная женщина, употребит все меры, чтоб объяснить этот таинственный случай.

— Ступайте, ступайте, сейчас! — воскликнула Розамонда. — Ступайте, мистер Орридж!

— Я должен прежде навестить нескольких больных в городе, — заметил доктор, улыбаясь.

— Ступайте к ним, не тратя времени, — сказала Розамонда. — Ребенок совершенно спокоен, мне самой гораздо лучше; мы вас не задерживаем. Но, мистер Орридж, будьте снисходительны к этой бедной женщине, скажите ей, что я никогда и не подумала бы удалить ее от себя, если б она не испугала меня. Скажите, что мне очень жаль, скажите…

— Мой друг, если мистрисс Джазеф действительно помешана, то эти извинения совершенно лишние, — прервал мистер Фрэнклэнд. — Гораздо естественнее будет, если мистер Орридж будет столь добр и примет на себя труд оправдать нас перед ее госпожою.

— Ступайте! Прошу вас! — вскрикнула Розамонда, заметив, что доктор намерен отвечать мистеру Фрэнклэнду.

— Не бойтесь, мистрисс Фрэнклэнд, я не потеряю времени, — сказал доктор, отворяя дверь. — Но помните, что ваш посланный ничего не скажет вам, если найдет вас в таком же положении, как вы теперь, — прибавил доктор и вышел.

— Как будете в Портдженне, не входите в Миртовую комнату! — повторил мистер Фрэнклэнд. — Это странные слова, Розамонда. Кто же эта женщина, в самом деле? Она совершенно чужая. Ни я, ни ты не знаем; встретились мы с нею случайно, и вдруг видим, что она знает о нашем доме, чего и мы не знаем. Странно!

— Она предостерегает меня, Лэнни. Ах, если б мне заснуть и не просыпаться, пока не возвратится доктор.

— Я думаю, эта женщина никому ничего не скажет.

— Не говори этого, Лэнни. Я думаю, я сама способна была бы идти к ней и Спросить, чтоб она объяснила свои слова.

— Даже и тогда ты ничего от нее не узнаешь. Она боится за те последствия, которых мы не предвидим; поэтому она ничего не скажет, и, что еще вероятнее, может быть, отопрется от своих слов.

— В таком случае, мы сами можем объяснить их.

— Каким образом?

— Очень просто. Поедем в Портдженну и станем искать в старом доме Миртовую комнату.

— Вероятно, там есть такая комната.

— Конечно есть. И мы ее найдем, непременно. Тогда ничто не удержит меня. Я узнаю, что там такое! — заключила мистрисс Фрэнклэнд.



Глава XI

ОПЯТЬ СТРАННАЯ ВЕСТЬ

Окончив с возможной поспешностью свои городские визиты, мистер Орридж в час пополудни остановился пред домом мистрисс Норбори. Услышав стук экипажа и быстрый лошадиный топот, лакей проворно сбежал вниз, отворил дверь и ввел доктора в залу, как-то злобно и самодовольно улыбаясь.

— Ну, вы, вероятно, все были удивлены, когда ваша ключница возвратилась вчера вечером? — спросил доктор.

— Да, сэр. Мы были очень удивлены, когда она возвратилась вчера вечером, — отвечал лакей, — но еще более удивились, когда она сегодня утром опять ушла.

— Опять ушла? Что это значит?

— Да, сэр. Она потеряла место и ушла. — Говоря это, лакей оскалил зубы; горничная, случившаяся при этом, слушала его с видимым удовольствием. Ясно, мистрисс Джазеф не пользовалась в людской большою любовью.

Доктор так удивился, услышав эту новость, что уже и не расспрашивал более. Слуга между тем отворил дверь в столовую, и мистер Орридж вошел туда. Мистрисс Норбори сидела у окна и наблюдала своего больного ребенка, который с большим аппетитом пил чай.

— Я знаю, что вы хотите сказать, — произнесла мистрисс Норбори, вставая. — Но прежде посмотрите ребенка.

Доктор осмотрел ребенка и объявил, что он весьма скоро поправляется, после чего нянька унесла его и уложила спать. Лишь только дверь затворилась, мистрисс Норбори решительно обратилась к нему, сказав, что очень хорошо знает, о чем он намерен говорить.

— Но, мистер Орридж, прежде я должна сказать вам кое-что. Я женщина справедливая и ссориться не хочу с вами. Вы были причиною неприятности с тремя лицами, но вы были бессознательною причиною, и потому я не хочу вас упрекать.

— Я ничего не понимаю, — начал было мистер Орридж, — уверяю вас…

— Вы очень хорошо знаете, что я говорю, — перебила мистрисс Норбори. — Не вы ли были поводом, что я послала свою ключницу к мистрисс Фрэнклэнд?

Доктор не мог не сказать: — Да.

— Хорошо, — продолжала мистрисс Норбори тоном судьи, — и следствием того было то, что я имею неприятность вдруг с тремя лицами. Во-первых, мистрисс Фрэнклэнд из глупой прихоти вообразила, что моя ключница напугала ее; во-вторых, мистер Фрэнклэнд вообразил, что таким прихотям надо потакать и прогнал мою ключницу, как какую-нибудь негодницу; наконец, что всего хуже, моя ключница имела дерзость нагрубить мне, прямо в лицо, так что я принуждена была приказать ей оставить мой дом в течение двенадцати часов. Теперь защищайтесь! Но я все знаю, что вы скажете. Я знаю, вам больше нечего было делать, как отослать ее назад. Я не сержусь на вас, помните это, я не сержусь!

— Я не вижу надобности защищаться, — проговорил доктор, воспользовавшись паузой, которую сделала мистрисс Норбори. — Я убежден так же твердо, как вы, что меня не за что обвинять. Только меня крайне удивляет, что, как вы говорите, мистрисс Джазеф поступила невежливо в отношении к вам.

«Эта болезнь, называемая священной, возникает по тем же причинам, что и другие болезни: от того, что входит и выходит, от холода, солнца и ветров, которые меняются и никогда не остаются на месте, от всех вещей, которые являются божественными». Таким образом, божественными считаются все постоянные стихии Вселенной, не зависимые от человека и сказывающиеся на здоровье: воздух, который человек вдыхает и выдыхает, ветры, перемены которых определяют изменения в теле, солнце или холод. Итак, именно космологические явления могут вызвать патологические процессы в теле человека.

— Невежливо!? — вскричала мистрисс Норбори. — Кто говорит о невежливости? Нагло, дерзко, бесстыдно, я говорю. Мистрисс Джазеф, возвратившись из Тигровой Головы, была или пьяна или помешана, а, может быть, и то и другое. Вы видели ее, вы говорили с нею, можете ли вы сказать, что эта женщина способна говорить дерзости вам прямо в лицо и противоречить вам в то время, когда вы говорите?

Божественное у Гиппократа и Фукидида

— Я должен сказать, что мистрисс Джазеф менее всех способна к поведению подобного рода, — отвечал доктор.

В этом Гиппократов рационализм отличается от рационализма Фукидида. Сравнение понятия божественного у врача и историка было бы поучительным. Историк не ограничивается тем, что разоблачает бессилие религии перед лицом великой болезни («чума» в Афинах), но полностью удаляет понятие божественного из исторической причинности и заменяет его понятием естественного. «Божественное» относится лишь к верованиям людей, как, например, в диалоге афинян с милетцами, когда слабые милетцы, осажденные сильными афинянами, ожидают помощи от богов, которой, впрочем, не последовало. Зато у врача-гиппократика понятие божественного пополнилось объяснением патологических явлений одновременно и божественным, и человеческим. Божественным в том смысле, что они имеют причину и природу, не зависящую от человека, человеческим — потому что человек может повлиять на их лечение. Это возможно только при условии освобождения божественного от всякого антропоморфического содержания и всякого вмешательства отдельного божества, чтобы осталась только рациональная концепция божественного.

Традиционная религия и медицина

— Хорошо. Теперь слушайте, что тут было, когда она возвратилась вчера вечером, — сказала мистрисс Норбори, приготовляясь к долгому рассказу. — Слушайте. Она приехала, когда мы готовились идти спать. Понятно, что я была удивлена, увидев ее, и позвала в приемную, чтоб спросить объяснение. Кажется, в этом ничего удивительного. Я заметила, что глаза у нее были красные и что смотрела она как-то дико и злобно; я молчала, ожидая ее объяснения. Но она мне ничего не сказала, кроме того, что она испугала мистрисс Фрэнклэнд и что мистер Фрэнклэнд отослал ее назад. Я, естественно, не хотела поверить; она же очень настаивала на своем и решительно объявила, что ничего более не может сказать. «Если вы мне ничего более не скажете, — сказала я, — то я буду вправе думать, что мистрисс Фрэнклэнд поступила с вами несправедливо, единственно по прихоти, из каприза». «Нет, — говорит она, — я никогда не обвиню мистрисс Фрэнклэнд ни в несправедливости, ни в капризах». И так странно она начала смотреть на меня, как никогда не смотрела прежде. «Что это значит?» — спросила я и сама стала смотреть на нее, как она. «Это значит, — отвечала она, — что я справедлива к мистрисс Фрэнклэнд». «Вы, вы, — я говорю, — справедливы? Тогда я вам скажу, что я умею чувствовать оскорбление и что в моих глазах мистрисс Фрэнклэнд необразованная, капризная, бесчувственная женщина». Что ж, как бы вы думали, она сделала? Она подходит ко мне, вообразите, подходит и говорит: «Неправда, неправда; мистрисс Фрэнклэнд ни необразованная, ни капризная, ни бесчувственная женщина». «Вы, кажется, решились противоречить мне во всем, мистрисс Джазеф? — спросила я. — «Нет, — отвечает она, — я решилась только защищать мистрисс Фрэнклэнд от вашей несправедливости». И даю вам честное слово, она говорила этими самыми словами. Что вы на это скажете?

Должны ли мы прийти к выводу, что, если все является божественным — ничто не является божественным, и что врач-гиппократик таким утверждением подвергает сомнению традиционную религию? Вопрос тем более сложный, что в двух Гиппократовых трактатах, где в одинаковых выражениях утверждается эта рациональная концепция божественного, речь идет также о традиционной религии.

Доктор изъявил удивление; мистрисс Норбори посмотрела на него с торжествующим видом и продолжала:

В трактате «Воздух, вода, местности» традиционная религия с ее богами (которым нравится принимать дары и жертвоприношения и взамен оказывать благодеяния) используется в качестве обоснования для доказательства, что болезнь скифов не может быть приписана богу, потому что импотенция поражает людей, у которых есть возможности задобрить богов дарами и жертвоприношениями. Итак, традиционная вера в богов отнюдь не критикуется, но служит для разоблачения ложности веры в божественное происхождение отдельной болезни.

В трактате «Священная болезнь» позиция автора относительно религии еще более четкая. Он становится защитником традиционной религии, обвиняя своих противников в неверии и атеизме:

— Это меня, наконец, рассердило, «Мистрисс Джазеф, — сказала я, — я не привыкла к подобным словам и всего менее ожидала услышать их от вас. Я не хочу знать, почему вы берете на себя труд защищать эту мистрисс Фрэнклэнд, которая так неучтиво поступила в отношении ко мне и к вам; но я вам прямо скажу, что я требую от своих слуг почтения ко мне и не позволю ключнице вести себя таким образом, как вы себя ведете». Она хотела было говорить, но я ей не позволила: «Нет, — сказала я, — лучше молчите; всякую другую на вашем месте я бы прогнала сию же минуту, но к вам я буду снисходительна, потому что в течение вашей службы вы вели себя примерно». «Уйдите, — говорю, — теперь и подумайте, что вы мне говорили. Я надеюсь, завтра утром вы возьмете назад свои слова». Вы видите, мистер Орридж, я поступила с нею и справедливо и снисходительно. Но что ж она мне отвечала? «Я, — говорит, — готова извиниться сейчас, если мои слова вас обидели; но ни сегодня вечером, ни завтра утром не буду молчать, если вы при мне будете называть мистрисс Фрэнклэнд необразованной, капризной и бесчувственной женщиной». «Вы говорите мне это решительно?» — спросила я. «Да, — говорит, — я говорю это решительно; и мне очень жаль, что я не могу поступить иначе». «А если так, — сказала я, я избавлю вас от необходимости сожалеть. Я прикажу дворецкому выдать вам ваше жалованье и прошу вас оставить мой дом и чем скорее, тем лучше». «Хорошо, я, — говорит, — оставлю ваш дом. Благодарю вас за вашу доброту и внимание, которые вы оказали ко мне. Прощайте». Тут она поклонилась и вышла. Вот вам от слова до слова все, что было сказано между нами вчера вечером. Как вы объясните это поведение? Я говорю, что во всем этом есть что-то непонятное. Она просто с ума сошла.

«На мой взгляд, их речи не идут в направлении к благочестию, как они это воображают, но скорее в направлении к неверию и атеизму; то, что для них божественно и благочестиво, на самом деле безбожно и нечестиво».

Доктор начал думать, что подозрение мистрисс Фрэнклэнд было не совсем безосновательное. Он высказал свое мнение и потом, выслушав ответ мистрисс Норбори, объявил ей, что приехал, чтоб извиниться пред нею за мистера и мистрисс Фрэнклэнд. Но оскорбленная леди и знать ничего не хотела.

Он обличает безбожный и нечестивый характер их лечения очищениями и заклинаниями:

«На мой взгляд, когда они используют очищения и заклинания, они делают самую нечестивую и безбожную вещь; ибо они очищают тех, кто одержим болезнью, кровью и другими вещами, как будто на них лежит какое-то пятно (…), тогда как нужно было бы делать обратное, приносить жертвы, молиться и нести больных в храмы, чтобы умолять богов, но они ничего подобного не делают, а очищают; и предметы, которые служили очищению, они прячут в землю или выбрасывают в море, или относят далеко в горы, где на них никто не наступит и не дотронется, тогда как их нужно было бы отнести в храмы, чтобы преподнести их в дар богу, если правда, что бог является причиной».

Доктор был удивлен поведением мистрисс Норбори, которая, излив свой гнев на мистера и мистрисс Фрэнклэнд в весьма энергической тираде, вышла, захлопнув дверь. Мистер Орридж, оставшись один, стал думать, что ему делать. Он сам был заинтересован таинственным поведением мистрисс Джазеф почти так же, как сама Розамонда. Он решился позвать лакея и приказал подать экипаж. Проходя через залу, он спросил, когда уехала мистрисс Джазеф?

Такая критика ритуальных действий очищения кровью напоминает критику философа Гераклита, который говорит: «Напрасно они стараются очиститься кровью, когда они ею испачканы». Как и у Гераклита, эта критика обрядов делается во имя возвышенной концепции бога. «На самом деле они не знают, что такое боги, — заявлял Гераклит. Точно так же врач-гиппократик противопоставляет свою усовершенствованную концепцию бога концепции своих противников:

— Около десяти часов, сэр, — отвечал слуга, — тут извозчик ехал к станции железной дороги; она с ним уехала.

«Что касается меня, я не думаю, что тело человека может быть осквернено богом, то есть то, что наиболее тленно, тем, что наиболее чисто. Наоборот, если тело осквернено или поражено чем-то другим, бог скорее его очистит и освятит, чем осквернит. В любом случае, самые большие, самые нечестивые прегрешения очищает, освящает, уничтожает в нас именно бог. И мы сами назначаем себе границы в храмах богов и в их священных оградах, чтобы никто не пересек их, не будучи в состоянии чистоты. И когда, входя в них, мы окропляем себя водой, то это не с мыслью, что мы на пути к осквернению, но чтобы стереть всякую нечистоту, полученную ранее. Вот что, по моему мнению, является очищением».

— Она взяла все свои вещи? — спросил мистер Орридж.

Из этой усовершенствованной концепции бога автор-гиппократик не делает таких радикальных выводов, как Гераклит. Тогда как Гераклит во имя разума вообще ставит под вопрос религиозные обряды, врач-гиппократик устанавливает четкое различие между некоторыми очистительными действиями и обрядами храмовой религии. Во имя благочестивой концепции бога автор критикует некоторые очистительные методы, применяемые отдельными людьми. Но он оправдывает обряды храмовой религии: омовения, жертвоприношения и молитвы.

— Я думаю, сэр, — сказал слуга, смеясь.

Таким образом, у одного и того же врача сосуществуют две концепции божественного, которые нам кажутся очень разными. Но ему они не казались противоречивыми. С одной стороны, он как врач верит в единственную причинность всех болезней, каковы бы они ни были, и эта причинность одновременно божественная и естественная. С другой стороны, как гражданин он исповедует традиционную храмовую религию, даже если и ставит под вопрос некоторые ритуальные действия, не соответствующие его усовершенствованной концепции бога.

Возвратившись в город, доктор отправился на станцию железной дороги в надежде собрать еще какие-нибудь сведения о мистрисс Джазеф. От смотрителя станции он действительно узнал, что в числе пассажиров, выехавших из Вест-Вест-Винстонав одиннадцать часов, была одна дама, сидевшая с опущенною вуалью и спрашивавшая, в какой дилижанс нужно сесть в Эксетере, чтобы попасть в Корнуэлль?

Двусмысленность понятия божественного в трактате «Прогноз»

— Она совершила какое-нибудь преступление, сэр? — в заключение спросил станционный смотритель.

Так как у врача-гиппократика божественное означает как бога в рамках традиционного политеизма, так и атмосферные явления, вызывающие болезни, слово «божественное» приобретает двусмысленность. Так автор «Прогноза» заявляет:

— О, нет, нет! — проговорил доктор, сел в экипаж и приказал ехать в Тигрову Голову.

«Итак, нужно распознавать, насколько природа таких заболеваний превосходит силу тела, и в то же время есть ли что-либо божественное в болезни? На основании этого врач должен досконально узнать прогноз».

Он теперь утешался мыслью, что к своим весьма неполным сведениям о мистрисс Джазеф может прибавить достоверное известие, что она уехала в Корнуэлль.

С античности до наших дней толкователи расходятся во мнениях относительно смысла «божественного» в этом отрывке. Нужно ли под этим понимать, что некоторые болезни не поддаются лечению врача, потому что они вызваны богами? Или, наоборот, нужно думать, что «божественное» означает атмосферные факторы, служащие причиной болезни?



Различие ответов частично объясняется тем, что в трактате речь больше не идет о божественном. Ученые вынуждены оправдывать решение, которое они приняли, сравнивая текст с другими Гиппократовыми произведениями.

В пользу первого решения, а именно, что в исключительных случаях могут существовать болезни, ниспосланные богами и, следовательно, неподвластные медицине, приводят сходную позицию автора «Режима» в отношении снов. Этот автор устанавливает две категории снов. «Божественные», посланные богами городам или отдельным лицам, чтобы возвестить счастье или несчастье, являются делом толкователей снов. Зато сны, посланные душой, чтобы возвестить о состоянии тела, относятся к медицине. Можно решить, что автор допускает также существование болезней, посланных богами и неподвластных лечению врача. Однако для толкователя трактата «Прогноз» рискованно опираться на трактат «Режим». Он занимает совершенно особое место в «Гиппократовом сборнике». Его автор является единственным, кто рекомендует сочетание рационального лечения с молитвами. Он даже называет богов, к которым нужно обращать молитвы, в зависимости от случая, подлежащего лечению. Так он заявляет:

«Нужно следовать режиму и молиться богам; в случае благоприятных признаков — Солнцу, Зевсу Уранию, Зевсу-покровителю очага, Афине-покровительнице очага, Гермесу, Аполлону; в случае противоположных признаков — божествам, которые отводят болезни, Земле и героям».

Глава XII

Сторонники второго решения опираются на более показательные трактаты школы Гиппократа, а именно — на две работы, где появляется «научная» концепция божественного — на «Священную болезнь» и «Воздух, воду, местности». «Прогноз», по их мнению, считает божественными все внешние факторы, особенно климатические, которые влияют на болезнь. Гален, горячий сторонник этой интерпретации, справедливо отмечал, что в конце трактата автор «Прогноза» призывает учитывать особенности времен года при установлении прогноза. Очень даже вероятно, что автор «Прогноза», заботясь о закругленной композиции, приводит в соответствие божественное с особенностями времен года.

ПОКУШЕНИЕ УНИЧТОЖИТЬ ТАЙНУ

Из всех текстов, где у врачей-гиппократиков речь идет о божественном и священном, напрашиваются два вывода. Во-первых, несмотря на определенную общность рационалистической мысли, тщетно пытаться свести в единое целое их различные позиции. Во-вторых, их рационализм даже тогда, когда он восстает против магии и суеверия, не является атеизмом. Рационализм врачей V века до н. э. более гибкий и более сложный, чем рационализм толкователей XIX и XX веков, которые иногда склонны форсировать противопоставление между рациональным и божественным, между разумом и религией.

Вечером того дня, как мистер Орридж собирал сведения о мистрисс Джазеф по корнуэллийской дороге, недалеко от Трэро, катился дилижанс с тремя пассажирами: старым джентльменом, его дочерью и дамою под вуалью, в которой читатель легко бы узнал таинственную мистрисс Джазеф.

Чудотворная медицина храмов Асклепия

Если врачи-гиппократики могут вступать в конфликт с предсказателями и шарлатанами, способными составить им конкуренцию, они никогда не выступают против религии больших храмов. Это тем более примечательно, что в то время религиозная медицина храмов Асклепия начала приобретать беспрецедентный размах благодаря чудотворным исцелениям, в которых проявлялось могущество бога.

Приехав в город, отец и дочь пошли в гостиницу, а мистрисс Джазеф стояла на улице, в нерешимости, не зная, что делать. Заметив это, кондуктор подошел к ней и спросил, не может ли он в чем-нибудь услужить ей. Мистрисс Джазеф сделала такое движение, как будто бы проснулась от тяжелого сна, поглядела на него подозрительно и нерешительным тоном спросила, может ли она оставить на некоторое время свой чемодан в конторе дилижансов. Получив утвердительный ответ, она пошла по главной улице и скоро повернула за угол. Оглянувшись назад и удостоверившись, что за ней никто не следит, торопливо прошла несколько шагов и остановилась перед магазином, наполненным книжными шкафами, письменными столами и рабочими ящиками. Посмотрев внимательно на вывеску, на которой яркими большими буквами намалевано было имя Бухмана с означением в подробностях его профессии, мистрисс Джазеф заглянула в окно. У окна сидел человек средних лет и полировал кусок розового дерева. Убедившись, что в магазине нет покупателей, мистрисс Джазеф вошла.

Асклепий пережил довольно необычную эволюцию от гомеровской эпохи до эпохи классической. У Гомера Асклепий, уже известный своими медицинскими познаниями, был всего лишь государем Трикки в Фессалии. Потом он стал полубогом-врачевателем, рожденным от Аполлона и смертной женщины, которого Зевс уничтожил за оживление умершего человека. Затем он стал богом-врачевателем, популярность которого возросла настолько, что в век Перикла он затмил самого Аполлона. Хотя самый древний храм Асклепия находится в Трикке в Фессалии, возвысил Асклепия храм в Эпидавре, на Пелопоннесе. От Эпидавра культ распространился по всей континентальной Греции (его введение в Афинах датируется последней четвертью V века), в островной Греции (на Крите и Лебене) и в Малой Азии (особенно в Пергаме), а потом достиг Рима, где Асклепий стал Эскулапом. Чудесные исцеления Асклепия в классическую эпоху хорошо известны благодаря двум свидетельствам IV века. Одно — литературное, относящееся к концу жизни Гиппократа (комедия Аристофана «Плутос»), другое — эпиграфическое, немного более позднее (рассказы о чудотворных исцелениях, записанные на стелах, найденных в Эпидавре).

— Мистер Бухман дома? — спросила она.

В комедии Аристофана, датируемой началом IV века, бог богатства Плутос представлен в виде слепого старика. Если бы он не был слепым, богатство распределялось бы более справедливо. Храбрый крестьянин из Аттики, которому благодаря помощи Дельфийского оракула удалось встретить Плутоса, решает вернуть ему зрение, чтобы он, наконец, обогатил тех, кто этого заслуживает. Для этого он приводит его «спать в храм Асклепия». Одной ночи, проведенной в храме, было достаточно, чтобы слепец чудесным образом обрел зрение. Комический рассказ об этом исцелении, сделанный рабом афинского крестьянина, оброс слухами. Многочисленные больные приходили спать в огороженное священное место Асклепия. Считалось, что бог в сопровождении двух богинь-целительниц, Ясо и Панацеи, ночью обходил всех спящих и лечил их. Вот что случилось, когда Асклепий подошел к богу богатства:

— Да, мэм, — отвечал работник, улыбаясь. — Вы слышите музыку; а если музыкальная машина играет арию из Моцарта, то это значит, что мистер Бухман дома. Вы желаете его видеть, мэм?

— Он один?

«Он сел рядом с Плутосом и начал ощупывать его голову; затем, взяв чистый компресс, он вытер им веки. Что касается Панацеи, она разостлала на его голове и лице пурпурное покрывало. Потом бог начал свистеть. Тогда из храма выскочили две змеи необычайной величины… Они медленно проползая под пурпурное покрывало, лизали ему веки, так мне казалось. И быстрее, чем ты бы выпил две фляги вина, Плутос встал на ноги и прозрел. Я же начал аплодировать от радости и разбудил своего хозяина. Что касается бога, то он скрылся вместе со змеями в храме». Можно было бы такое чудесное исцеление отнести за счет комического преувеличения. Но это литературное свидетельство подтверждается надписями, сохранившимися на стелах Эпидавра.

— Совершенно один. Прикажете доложить ему?

До того как они были частично обнаружены археологами конца прошлого века, стелы были известны из «Путевых заметок» Павсания. Осматривая храм в Эпидавре, Павсаний (автор предшественника Голубого путеводителя Греции) говорит нам:

Мистрисс Джазеф хотела произнести свое имя; но остановилась на первом звуке. Работник этому нисколько не удивился, а отворил дверь и произнес:

«Внутри ограды стояли стелы; прежде их было больше, но в мое время их осталось шесть. На них были написаны имена мужчин и женщин, вылеченных Асклепием, а кроме того, болезнь каждого из них и как его лечили. Надписи сделаны на дорическом языке».

— Какая-то леди хочет говорить с вами, сэр.

— Не угодно ли вам сесть, мэм, — произнес мистер Бухман. — Извините, моя музыка сейчас прекратится. — В произношении его слышался иностранный акцент, но он говорил совершенно правильным английским языком.

Из шести стел, известных Павсанию, найдены три и фрагмент четвертой. Они содержат семьдесят коротких рассказов о чудотворных исцелениях, составленных, вероятно, служителями храма. Стелы были установлены в ограде с целью привлечения новых паломников. Они составлены почти по одинаковой схеме. Больной, имя, родной город и болезнь которого указывались, приходит в храм, ложится в инкубационном портике, видит во сне бога и на следующее утро встает здоровым. Многочисленные исцеления слепых, запечатленные на стелах, подтверждают свидетельство «Плутоса» Аристофана. Выдающимся является случай одной афинянки, которая проявила недоверие к чудотворным исцелениям:

— Неужели я так переменилась? — спросила мистрисс Джазеф, подойдя к нему ближе. — Неужели ты не узнаешь меня, дядя Джозеф?

— Gott im Himmel! Das ist ihre Stimme![7]. Это ты, Сара! — вскричал дядя Джозеф и с жаром влюбленного юноши бросился обнимать и целовать свою племянницу,

— Наконец-то Сара вспомнила своего старого дядю! Сколько лет мы уже не виделись! Наконец-то Сара Лизон опять у своего дяди! — говорил старик, заботливо усаживая ее в кресла.

— Сара, да; но только не Сара Лизон, — проговорила мистрисс Джазеф, сложив свои дрожащие руки и смущенно глядя в землю.

«Амбросия из Афин была слепой на один глаз. Она пришла просительницей к богу. Обходя храм, она высмеивала некоторые исцеления, которые считала невероятными и невозможными, а именно, что хромые и слепые выздоравливают исключительно потому, что увидели сон. Когда она легла в инкубационном портике, она увидела сон. Как ей приснилось, бог, стоя над ней, говорил, что он ее вылечит, но она должна в качестве платы за свою глупость принести в храм серебряную свинью; после этих слов он надрезал слепой глаз и влил в него лекарство; с наступлением дня она ушла здоровой».

— А, du bist verheiratet?[8] — весело спросил мистер Бухман. — Пора, пора! Ну рассказывай мне о своем муже.

Таким образом, личное вмешательство бога во время сна лежит в основе исцеления. Могущество бога таково, что он способен как вернуть зрение, так и ослепить. Именно это давал понять «Плутос» Аристофана: если Асклепий вернул зрение богу богатства, то он усугубил слепоту демагога Неоклида. Стелы из Эпидавра сообщают также о двух случаях, когда бог поразил (временно) слепотой неблагодарного больного, который после излечения не. заплатил вознаграждения. «Гермон из Тасоса. Когда он был слепым, бог его вылечил. После этого, так как он не принес вознаграждения за лечение, бог снова сделал его слепым. Но когда он вернулся и снова лег в инкубационном портике, бог его окончательно вылечил».

— Он умер. Умер и забыт, — прошептала Сара, как бы про себя.

На стелах из Эпидавра исцеление слепоты кажется чуть менее чудесным, чем у Аристофана. Бог лечит непосредственно во сне, не вызывая священных змей. Но исцеление священными животными храма тоже засвидетельствовано стелами. В одном месте речь идет о собаке, которая лижет глаз слепого ребенка и излечивает его. В одном месте священная змея излечивает язву на пальце ноги. Еще в одном месте гусь кусает ногу подагрика и вылечивает его.

— Бедное дитя! Оставим это, Сара. Будем о другом говорить. Ты, кажется, устала? Ты очень бледна. Не хочешь ли чаю? Хорошо? Сейчас будем пить чай. Будем говорить о том, что весело; зачем нам припоминать наше горе? Ты очень переменилась Сара, но я всегда узнаю твой голос, хоть он уж не такой, как был тогда, когда, ты помнишь, твой бедный дядя Макс, говорил, что ты была бы счастлива, если б училась петь. А вот прекрасная вещь. Ты помнишь этот ящик с музыкой, это ведь от Макса. Ты забыла? Неужели ты забыла этот ящик? Его сам Моцарт собственными руками отдал твоему дяде, когда он был мальчиком и учился в музыкальной школе в Вене. Послушай! Я заведу его. Это ария из Моцартовой оперы, называется Батти, Батти! Ах, как это прекрасно! Твой дядя Макс говаривал, что в этой арии вся прелесть музыки, весь гений Моцарта. Я ничего не знаю о музыке, но у меня есть уши и сердце, и они мне говорят, что это правда.

Какой бы ни была болезнь, могущество бога проявляется одинаково. Ему случается действовать даже на расстоянии. Вот случай с женщиной из Лаконии:

Проговорив это, старик налил чашку чаю и подал ее племяннице, уверяя, что она осчастливит его, если выпьет ее всю; но в то же время он заметил, что по щекам ее текли слезы.

«Аретея из Лаконии. Страдает водянкой. Вместо нее, тогда как она оставалась в Спарте, в инкубационный портик пришла спать ее мать и увидела сон. Ей приснилось, что бог, отделив голову ее дочери, повесил ее тело шеей вниз; и после истечения обильной жидкости он отвязал тело и приставил голову на место. Увидев этот сон, она вернулась в Спарту, где встретила свою выздоровевшую дочь, которая видела тот же сон, что и она».

— Ох, дядя Джозеф! Помню я, помню и этот ящик, и дядю Макса; я помню все, что интересовало меня, когда я была моложе и счастливее. Ты можешь подумать, что я забыла тебя, что я не писала тебе столько лет, потому что перестала любить тебя; я не могла быть так неблагодарна к тебе, дядя Джозеф. Я была так несчастлива, что не считала себя вправе огорчать других своим горем и старалась переносить его одна.

— Моцарт может подождать, — произнес дядя Джозеф, отойдя от ящика. — Я тебе что-то скажу, Сара. Слушай и пей чай, потом скажешь мне, прав ли я или нет. Что сказал тебе Джозеф Бухман, когда ты первый раз пришла к нему и сказала ему о своем горе. Это было четырнадцать, пятнадцать, нет более — шестнадцать лет назад. Что он сказал тебе, вот здесь, в этом самом доме, на этом самом месте? Я, Джозеф Бухман, сказал тебе тогда: горе Сары — мое горе; радость Сары — моя радость. И если бы кто-нибудь спросил меня, почему? Я сказал бы тому, что имею на то три причины.

Он заглянул в чашку и жестом предложил племяннице закончить пить чай.

Более глубокое изучение дает новые данные о медицине в Эпидавре: о разновидностях заболеваний, о городах, откуда приходили больные. Бог лечит мужчин и женщин, взрослых и детей. Он лечит все виды болезней: к нему приходят слепые, хромые, немые, женщины, бесплодные или те, кто не может благополучно разродиться; приходят также больные с язвами, абсцессами, эмпиемами или глистами. Другие болезни встречаются реже: головная боль, водянка, туберкулез, эпилепсия, литиаз, подагра. Что касается географии, то она свидетельствует об огромной популярности храма. На тридцать больных, место жительства которых известно, только четыре из Эпидавра. Значительная группа приходит из разных районов Пелопоннеса, не только из соседних Аргоса, Трезены, Гермионы или Галиен, но из более удаленных областей — Ахеи (Пеллена), Аркадии (Ка-фии), Мессении (Мессена), Лаконии (Спарта). Но слава Эпидавра переходит далеко за границы Пелопоннеса, распространяется в континентальной и островной Греции. В надписях упоминаются не только Афины, Беотия (Фивы) и Фокида (Кирра), но также Северная Греция с Эпиром, Фессалия (Фера, Гераклея), Халкида (Торона) и Геллеспонт (Лампаск). Что касается основной Греции, наряду с соседними островами Эгина или Кеос мы находим Лесбос (Митилены), Хиос, или Тасос. Один больной прибыл даже из малой Азии, из Книда, города, прославившегося своим медицинским центром.

— Эти причины следующие: во-первых, ты дочь моей сестры, плоть от ее плоти, кровь от ее крови, а следовательно, и от моей. Во-вторых, моя сестра, мой брат, я сам, мы все были обязаны твоему отцу, доброму Англичанину, всем, что имели. Это, дитя мое, вот что значит: друзья твоего отца кричали: Фи! Агата Бухман бедна, Агата Бухман иностранка! Но твой отец любил Агату Бухман и женился на ней, несмотря на их фи! Друзья твоего отца кричали: Фи! У Агаты Бухман брат музыкант, вечно толкует о Моцарте, а не может достать себе кусок хлеба! Твой отец сказал: mein Gott![9] Эти толки мне нравятся, а хлеб у него будет — и доставил ему уроки. Друзья твоего отца кричали: Фи, фи! У Агаты Бухман другой брат, дурак, который способен слушать, что говорит тот, музыкант, и говорит Amen. Запри от него все двери, не подпускай близко к своему дому! Твой отец сказал: Нет! В этой глупой голове вовсе не глупый мозг! Теперь их уже нет! Твой отец, твоя мать, дядя Макс, все умерли. Остался только твой другой дядя, дядя Джозеф, который с благодарностью их вспоминает и будет их всегда помнить до гробовой доски! Вот почему твое горе — мое горе; твоя радость — моя радость. Понимаешь ли ты меня, Сара?

Все это свидетельствует о процветании религиозной медицины больших храмов в IV веке и, вероятно, даже в последней четверти V века.

Он остановился. Сара хотела было что-то сказать, но он остановил ее.

Медицина Асклепия и медицина Асклепиадов

— Нет, подожди! Еще я не кончил. Разве я сказал третью причину? А, ты ее знаешь, дитя мое! Когда я женился и жена моя умерла, оставив мне маленького Джозефа, и когда этот маленький Джозеф заболел, кто ухаживал за ним, кто лелеял его день и ночь? Чьи маленькие ручки качали его? Чьи светлые глазки, не утомляясь, глядели на него? Кто по целым часам держал перед ним этот ящик, да, этот ящик, до которого сам Моцарт дотрагивался своими священными руками? Кто пришел к дяде Джозефу, когда бедный мальчик умер, и, став на колени у его ног, сказал: успокойся! Твой сын слушает теперь лучшую музыку, райскую музыку? Кто? Ты помнишь те дни, Сара?

Рассмотрим вопрос о конкурентных отношениях между этой чудотворной медициной Асклепийона и рациональной медициной Асклепиадов.

Воспоминания, вызванные дядей, перенесли Сару в давно прошедшие лета юности. Слезы градом текли по ее щекам; она ничего не могла сказать и только протянула руку, как бы желая остановить старика. Дядя схватил эту руку и осыпал ее жаркими поцелуями.

Сначала возьмем перспективу жрецов Асклепийона. Жрецы храма Асклепия, чтобы внушить почтение к своей чудотворной медицине, должны были противостоять воздействию чересчур рационалистических умов. Показательны довольно многочисленные намеки на скептицизм некоторых больных, прибывших в храм. Мы уже видели, как слепая на один глаз женщина из Афин обошла храм и высмеивала некоторые исцеления, считая их невероятными и невозможными. Можно также упомянуть случай человека с парализованными пальцами руки. «Разглядывая таблички в храме, он не верил в исцеление и насмехался над надписями». Сообщаются другие дерзкие слова неверующего: «Бог лжет, — говорит он, — когда утверждает, что якобы лечит хромых!» Но этот скептицизм каждый раз опровергается могуществом бога. Он не ограничивается лечением, он преподносит урок неверующему: на деле вольнодумцы всего лишь невежды!

— Пойди теперь сюда, Сара. Теперь мы помолчим и послушаем, что сыграет нам этот ящик — ящик Моцарта, Макса, Джозефа.

Он завел машину, сел к столу и, не шевелясь, два раза прослушал арию Batti, Batti. Потом заметил, что племянница его несколько успокоилась, и проговорил совершенно покойно:

Во всяком случае, у больных не было другого выбора, кроме как прибегнуть к Асклепию, когда врачи ничего не могли для них сделать. Именно это произошло с оратором Эсхином. Вот написанная по обету эпиграмма, которую он оставил в Эпидавре в память о своем исцелении: «Будучи безнадежным случаем для искусства смертных, я обратил свою надежду на бога; оставив в Афинах детей, я пришел, о, Асклепий, в твою священную рощу, где за три месяца был исцелен от язвы на голове, которая у меня была уже год».

— Скажи мне, Сара, что причиною твоей печали? Твой муж?

Другой пример — это женщина из Трезены, у которой были глисты. Стела ограничивается сообщением о ее прибытии в Эпидавр, не уточняя обстоятельств. Но Элиен, который сообщает эту историю, начинает так: «У женщины были глисты, и те из врачей, которые считались умелыми, отказались ее лечить; и вот она отправилась в Эпидавр и попросила бога вылечить ее от зла, которое в ней обитало». Трудно выразиться более определенно: религиозная медицина была последним прибежищем людей, покинутых врачами.

— Да; но я плачу о том, что я встретилась с ним, что я вышла за него, — отвечала Сара. — Он умер, и я хотела бы забыть его.

Поскольку божественный врач казался таким могущественным, разве не выгодно было жрецам храма Асклепия советовать обращаться прямо к богу, а не к смертным врачам?

— Забыть? Как ты посмотрела странно, когда сказала эти слова! Скажи мне…

«Эратокл из Трезены. Эмпиема. Когда он был в Трезене, бог явился ему во сие: стоя над ним, он приказал ему не позволять делать прижигания, а прийти спать в храм Эпидавра. И когда пришел срок, назначенный богом, гной прорвался и больной ушел исцеленным».

— Я сказала тебе: он умер, и я забыла его.

В случае, когда врачи готовились произвести операцию, которая даже при удачном исходе болезненна и оставляет ужасные шрамы, — во сне появляется бог, вмешивается и приглашает больного прийти лечиться в храм. Он ставит правильный диагноз и добивается выздоровления без боли и послеоперационных последствий. Все это дает понять, что прогноз бога безошибочен, а лечение безболезненно и намного эффективнее, чем лечение человеческое. Здесь, вероятно, мы видим следы соперничества между медициной храмов и мирской медициной.

— Забыла? Он был жесток? Да, понимаю! Это был конец. Ну, а начало? Ты его любила?

Сара покраснела и отвернулась.

Изучая мирскую медицину, мы очень удивимся, не найдя в произведениях, сохранившихся под именем Гиппократа, никаких следов конфликта с религиозной медициной больших храмов. Однако в чудотворной медицине Эпидавра все кажется противоречащим рациональной медицине гиппократиков. Возьмем случай эпилепсии, которую автор «Священной болезни» отказывался объяснить личным вмешательством бога и предлагал лечить естественными средствами. Вот как бог из Эпидавра лечил жителя Аргоса: «Житель Аргоса. Эпилептик. Он, уснув в инкубационном портике, увидел сон. Ему снилось, что бог, стоя над ним, своим кольцом надавливал на его рот, ноздри и уши, и он исцелился».

— Тяжело, больно признаться, — прошептала она, не поднимая глаз. — Я не могу не сказать тебе правду, дядя Джозеф, — проговорила она, с трудом произнося слова. — Я не любила своего мужа; я не любила ни одного мужчины!

Исцеление происходит с помощью кольца, которому народная вера приписывала профилактические и даже целительные свойства. Гиппократик никак не мог разделять это верование и одобрять такое лечение. Он также не мог верить в целый ряд исцелений, одно другого удивительнее, которые отобрали жрецы храма для пропаганды религии.

— И, однако ж, вышла за него? Но нет, я не должен упрекать тебя за то. Ты была бедна и беспомощна, когда вступила в этот брак. Ты вышла замуж, когда тебе следовало возвратиться к дяде. Я только жалею, что ты не поступила таким образом.

Врач-гиппократик упоминает об удивительных случаях выздоровления. Некоторые можно сравнить с чудотворными исцелениями в Эпидавре. Вот, например, внезапно выздоровление парализованного после ушиба:

Сара опять безмолвно протянула к старику руку; он зашевелился на своем стуле и замолчал.

«У Эвмела из Лариссы были парализованы руки, ноги и челюсти, и он не мог ни вытянуть, ни согнуть конечности… ни открыть рот… на двадцатый день из сидячего положения он упал навзничь и ударился головой о камень так сильно, что его охватил мрак. Но вскоре он встал: он выздоровел и мог всем двигать».

— Правда, я была бедна, — проговорила она, оглядывая в смущении комнату, — но я не потому вышла за него. — Она остановилась, отчаянно всплеснула руками и отодвинулась от стола.

Здесь врач ограничивается фактом, не высказывая своего мнения. В другом месте он подчеркивает необычайный характер выздоровления:

— Так! Так! — сказал старик. — Довольно говорить об этом.

«Человек, который был ранен стрелой в пах и которого мы видели, был спасен неожиданным образом: наконечник стрелы не был извлечен — он проник очень глубоко; не произошло никакого достойного упоминания кровотечения; раненый не стал хромым. Когда мы семь лет спустя покинули эти места, наконечник все еще оставался в нем».

— Я не могу оправдываться ни любовью, ни бедностью, — продолжала Сара, делая над собою страшное усилие. — Я согласилась выйти за него, потому что не имела силы сказать — нет. Последствия этой слабости и страха преследовали меня всю жизнь, отравили каждую минуту моей жизни. Я сказала ему один раз — нет; но он преследовал меня, пугал меня и уничтожал во мне остаток моей воли. Я говорила то, что он хотел; шла туда, куда он меня вел. Нет, не подходи ко мне, дядя Джозеф, не говори мне ничего! Его уж нет, он умер, я его простила и хочу забыть. О, если б я могла истребить и всякий намек на прошлое. Сердце мое еще в молодости было разбито, и с тех пор я никогда и нигде не знала покоя… Тише! Там кто-то есть! В магазин кто-то вошел! Будем говорить шепотом. С тех пор все, что я ни говорила, было ложь, что я делала, было ложь. Я была не такой, как все люди… Там кто-то ходит, дядя! Нас подслушивают, — проговорила она отчаянным шепотом.

Аналогичный случай сохранился на стеле в Эпидавре. Эвгипп пришел в храм Эпидавра, имея в челюсти в течение шести лет острие копья… которое бог, естественно, без труда и без боли извлек во время инкубации больного.

Сопоставления делают различия еще очевиднее. Врач-гиппократик констатирует исключительный характер исцелений, но не относит их за счет божественного вмешательства. В религиозной же медицине исключительное становится правилом, обычным проявлением божественного всемогущества. Немыслимо, что рациональная медицина гиппократиков вышла из храмов Асклепия.

Дядя Джозеф, взволнованный так же, как его племянница, вскочил со стула и посмотрел за дверь, но никого не нашел. Работник сидел на своем месте и не мог слышать, что говорилось за дверью мистера Бухмана. Удостоверившись в этом, старик постарался рассеять подозрения своей племянницы и занял прежнее место.

И все же врачи-гиппократики не испытывают необходимости критиковать деятельность жрецов. Единственное упоминание о медицине храмов, которое можно найти у Гиппократа, не является скептическим. В своей полемике против шарлатанов автор «Священной болезни» упрекает их в очищении больных кровью, как будто речь идет о преступниках, и добавляет:

— Там точно никого нет, — прошептала Сара, — или ты только хочешь успокоить меня?

«Они должны были бы делать обратное: приносить жертвы, молиться и относить больных в храмы, чтобы умолять богов».

Дядя опять принялся уверять ее, что их некому подслушивать.

Этот призыв относить больных в храмы является намеком на храмовую медицину, а возможно, и на инкубацию в храмах Асклепия. Конечно, намек очень двусмысленный. Автор-гиппократик безоговорочно не рекомендует относить больных в храмы. Фактически его предложение соотносится с религиозной концепцией болезни, которую он не разделяет. Он не знает болезней, вызванных личным вмешательством бога, но признает, что для тех, кто в это верит, единственным терапевтическим решением является религиозная медицина больших храмов.

— Хорошо. Я буду говорить далее, но только не о моей замужней жизни. Я ее похоронила вместе с мужем. Я провела несколько спокойных лет в чужих домах, служанкою; со мною поступали хорошо, но об этом не стоит говорить. Я скажу тебе, что привело меня к тебе. Разумеется, не радость, а горе, страшное горе; оно старее того времени, о котором мы говорили. Помнишь, как мы виделись с тобой последний раз.

Эта сдержанность врачей-гиппократиков в отношении религиозной медицины частично объясняется тем, что Асклепиады считали себя потомками Асклепия. Не существует несоответствия между рациональной медициной Асклепиадов и культом их славного предка. В ряду богов, упомянутых в качестве гарантов в «Клятве» Гиппократа, Асклепий идет вторым после Аполлона. Нужно думать, что врачи из семьи Асклепиадов, связанные с богом не только искусством, но и по крови, соблюдали семейный культ. Мы имеем пример одного врача, Нисия Милетского, друга поэта Феокрита, который воздавал культ богу, тогда как был связан с Асклепием искусством, а не по крови. Таким образом, Асклепий был связующим звеном между медициной Асклепиадов и медициной жрецов. Более того, отношения Гиппократа и его семьи с храмом Аполлона в Дельфах свидетельствует о том, что религиозные обряды не были несовместимы с занятием медициной. К тому же религиозные привилегии, которыми пользовались врачи из аристократической семьи Асклепиадов, только укрепляли их социальный престиж и были полезны в медицинской карьере.

— Ох, как это давно! Шестнадцать лет, — сказал старик недоверчиво.

Итак, обрушиваясь на предсказателей и шарлатанов, гип-пократики никогда не выступали против традиционной религии храмов. Их рационализм мог совмещать две концепции божественного, одна из которых основала медицинскую науку, а другая усовершенствовала религию.

— Да, ты помнишь, где я жила, и что случилось тогда…

Регресс божественного в объяснении болезней:

— Когда ты тайком приехала ко мне и просила, чтоб я тебя спрятал. Это было вскоре после смерти той госпожи, которая жила в старом доме. Ты была тогда испугана, бледна… Я испугался, взглянув на тебя.

случай мора у Софокла, Гиппократа и Фукидида

— Как все. Все думают, что я больна, страдаю нервическими припадками.

Несмотря на гибкость в отношении к божественному, рациональные объяснения, предлагаемые врачами, часто противоречат верованиям, популярным в то время. Но так как врачи не испытывали потребности выступать против общественного мнения, только сравнение с литературными источниками, а именно с трагедией, может показать истинное отношение Гиппократовой философии к традиционному мышлению.

Проговорив это, она порывисто взяла чашку, выпила ее до дна и подала старику, сказав отрывисто:

Для примера возьмем болезнь, обрушившуюся на целое общество. Греки называли ее loimos, а мы обычно называем «чумой». Историки медицины предпочитают называть ее мором, так как собственно чума, которая вызывается палочкой Йерсена, была еще неизвестна в Греции архаической и классической эпох.

— Хочется пить; еще чаю.

Мор неоднократно упоминается в греческой трагедии. Эсхил упоминает его как одну из причин опустошения городов. Софокл уделяет ему большое место в начале трагедии «Эдип-царь», где Фивы стали жертвой бедствия. Вот как жрец Зевса описывает ситуацию царю Эдипу:

Потом, придвинувшись к дяде, она продолжала:

«Город, как ты сам видишь, сломлен. У него больше нет силы сопротивляться вне пучин смертоносной зыби. Он приходит в упадок в ростках, где образуются плоды земли. Он приходит в упадок в стадах быков и безуспешных родах женщин. Здесь насылающее лихорадку божество, внезапно обрушившийся отвратительный Мор, неотступно преследует наш город. Из-за него пустеет дом Кадма, а черный Гадес обогащается стонами и рыданиями».

— Ты помнишь, как я была тогда напугана. Я говорила тебе тогда, что госпожа, умирая, оставила мне тайну в письме; я должна была это письмо отдать ее мужу. Я сказала тебе тогда, что спрятала его, потому что не в силах была передать его; потому что мне легче было бы умереть, нежели выговорить эту тайну. Вот что я тебе сказала. Больше я ничего сказать не могла и не могу, потому что я на евангелии клялась моей госпоже молчать. Дядя, есть у тебя здесь свеча? Можно ее зажечь, не призывая никого сюда?

Эта картина скорби повторяется хором стариков:

— Вот здесь свеча и спички. Но еще не очень темно, Сара.

«О, неисчислимы страдания, которые я испытываю. Болезнь, я это вижу, поразила весь народ. И человеческий разум не находит оружия, чтобы ее отразить. Плоды этой прославленной земли больше не произрастают, и в родах женщины не оправляются от своих завывающих болей. Можно увидеть, как один, потом другой, подобно бескрылой птице устремляется быстрее, чем неукротимый огонь, к берегу западного бога. Город с бесчисленными мертвецами умирает. Не зная снисхождения, сыновья лежат на земле, безжалостно несущей смерть».

— Да, на дворе. Но здесь темно.

Эта концепция общего бедствия, которое охватило город в трех сферах жизни (растения, животные, человек), не нова в греческой литературе. Это наследие архаической концепции, уже представленной в эпосе. У Гомера в начале «Илиады» мор обрушился на лагерь ахейцев у Трои. Он поразил сначала животных, собак и мулов, потом людей. У Гесиода город несправедливого царя — жертва мора и голода — видит как гибнут мужчины, как женщины перестают рожать, а собственность уменьшается из-за потери урожая и стад. Описание мора у Софокла, Гомера и Гесиода особенно сближает объяснение, которое там дается: бедствие является божественным наказанием, истребляющим все общество, чтобы наказать одного человека.

— Где?

У Гиппократа нет примера общей болезни, которая одновременно обрушилась бы на все сферы жизни (растения, животные, человек). Когда автор трактата «Ветры» рассказывает о море, он подчеркивает, что эта болезнь не поражает одновременно людей и животных. Разница между Гишюкратом и Софоклом особенно отчетлива при объяснении причины мора. Однако и у врача, и у драматурги появляется одно и то же слово: miasma. У них оно имеет совершенно разный смысл. В «Эдипс-царе», как и во всех греческих трагедиях, miasma означает религиозное преступление, связанное с пролитой кровью. Дельфийский оракул, спрошенный Креоиом по приказу Эдипа, ответил, что для прекращения мора нужно изгнать из города «miasma», которая является его причиной. Таким образом, причина мора — преступление против религии и морали, даже если оно невольное. У Гиппократа, наоборот, слово miasma лишено всякой религиозной и моральной окраски. «Когда воздух отравлен миазмами, которые являются врагами человеческой природы, — говорит автор «Ветров», «тогда люди заболевают». Что означают «миазмы» в медицинском контексте? Это виды испарений, которые исходят от земли, из болота или от трупов. Таким образом, miasma является материальной и естественной причиной. У врачей мор поражает избирательно или людей, или различные виды животных, тогда как у драматурга мор обрушивается без разбора на все формы жизни, как это происходит у Гомера и Гесиода. Отсюда различие в способе распространения мора. Драматург ссылается на опасность заражения. Врач-гиппократик не верит в распространение эпидемии через простой контакт.

— Вот в этом углу. Зажги свечу, я не могу снести, когда темнота начинает собираться в углах и распространяться по стенам.

Парадоксально, но эта мысль неспециалиста ближе концепции современной медицины, чем взгляды врача-гиппократика.

Дядя Джозеф зажег две свечи, поставил их на стол и, поглядев во все углы комнаты, сказал полушуточным, полупечальным тоном:

— Ты боишься темноты, дитя мое.

Средства, применяемые для борьбы с мором, а трагедии и в Гиппократовой медицине, естественно, не имеют ничего общего. В «Эдипе-царе» никто и не думает призвать па помощь врача. Обращаются к богам, оракулам и прорицателям. Исполненный тревоги хор стариков, глас народа, взывает к семи богам, умоляя положить конец бедствию. Дело здесь не в простонародной психологии. Эдип, который исключительно благодаря своей мудрости смог отгадать загадку сфинкса, перед лицом катастрофы не видит иного выхода, кроме как послать за советом к дельфийскому оракулу и пригласить фиванского прорицателя Тире-сия. Точно так же Ахилл в начале «Илиады» советует спросить «прорицателя или жреца или даже толкователя снов». Воспоминания о Гомере настолько живы в трагедии, что Эдип, царь Фив, гневается на откровения прорицателя Тиресия точно так же, как Агамемнон, вождь ахейцев, услышав откровения Калхаса.

Сара, казалось, не слушала его. Глаза ее были устремлены в один угол, руки спокойно лежали на коленах, только пальцы немного шевелились.

— Дядя, — произнесла она вдруг, — как ты думаешь, могут ли мертвые выходить с того света, преследовать живых и наблюдать, что они делают?

Обращение к оракулам и прорицателям у Софокла является не только литературной реминисценцией. Это часть реальной жизни. Списки дельфийских оракулов содержат около сорока ответов, данных по поводу мора. Среди них есть ответ афинянам, жертвам эпидемии VI века. Пифия посоветовала «очистить город». Эту задачу они поручили одному из Семи Мудрецов, Эпимениду Критскому. Эпименид взял черных и белых овец и повел их на Ареопаг. Оттуда он их отпустил брести, куда они захотят, наказав афинянам, которые за ними следовали, принести в жертву каждую из них там, где она ляжет. Так прекратилось бедствие. Вот почему в афинских домах еще сегодня можно найти безымянные жертвенники в память о тогдашнем искуплении.

Старик вздрогнул.

Согласно другому преданию, Эпименид заявил, что причиной мора было преступление Кил она. Он указал и средство против болезни: были казнены два юноши, Кратин и Ктесибий, и бедствие прекратилось.

— Как ты можешь говорить такие вещи! Что за странный вопрос?

Когда в середине V века, в начале Пелопоннесской войны, разразилась большая афинская «чума», жители опять прибегли к молениям в храмах и оракулам. Таким образом, с религиозной точки зрения прекращение мора может произойти только с помощью искупления или очищения в соответствии с обрядами.

С рациональной точки зрения гиппократиков такие средства доступны исключительно медицине. Лечение состоит в предохранении от миазмов, содержащихся в воздухе. Послушаем Полибия, ученика Гиппократа:

— Бывает ли с тобою, — продолжала Сара, не обращая внимания на слова старика, — что ты пугаешься, сам не зная чего, и вдруг тебя обдаст холодом с ног до головы, пробежит дрожь по спине, и волосы, кажется, зашевелятся? Я чувствую это даже летом. Я чувствую, как будто бы чьи-то холодные пальцы прикасаются ко мне; и это бывает со мною в разное время. В Новом Завете сказано, что мертвые выйдут из гробов и пойдут во святое жилище. Мертвые! А до того времени ведь они остаются в могилах, не могут выходить? Не правда ли?

«Вот советы, которые следует давать населению: не менять режим, если он не является причиной болезни, но стараться до крайности похудеть и ослабить тело, ограничивая пищу и напитки привычного режима, но постепенно… Что касается воздуха, вот необходимые предосторожности: вдыхать как можно меньше воздуха и воздух как можно меньше зараженный. Для этого по возможности дальше уйти из местности, зараженной болезнью, затем провести курс лечения похудением, так как это лучший способ избежать глубокого, учащенного дыхания».

Дядя Джозеф совершенно растерялся; он выхватил свою руку из руки племянницы и, наклонившись, стал внимательно смотреть в угол и, разумеется, ничего там не увидел.

Это, скорее профилактическое, чем целебное, лечение может вызвать улыбку. Но оно использует только естественные и рациональные средства. Эти советы, не такие уж устаревшие, как кажется, если сравнивать их с рекомендациями, данными совсем недавно официальной организацией:

— Госпожа моя за несколько минут до смерти, — продолжала Сара, — заставила меня поклясться на евангелии, что я никогда не уничтожу письма, и я его не уничтожила; я поклялась ей, что, оставляя их дом, я не возьму его с собою, и не взяла. Она хотела было заставить меня произнести и третью клятву, но смерть ей помешала. Но она мне грозила, уже тогда, когда на лице ее видны были признаки смерти, она грозила мне прийти с того света, если я не исполню ее требования, и я не исполнила.

При этих словах она быстро двинулась и сделала отчаянный жест рукою в ту сторону, куда были устремлены ее глаза.

«Служба гигиены воздуха округа Базель (Швейцария) 27 июля предупредила население о том, что воздух округа содержит сильную концентрацию озона. Три измерительных станции обнаружили уровень содержания озона на кубический метр воздуха выше нормы на 120 мг. Поэтому населению рекомендуется избегать длительных высоких физических нагрузок. И особенно людям, страдающим респираторными заболеваниями. Детям рекомендуется не выходить из дома».

— Уйди, уйди, оставь меня! Разве мой господин жив? Отыщи его на дне моря и скажи ему свою тайну!

Оригинальность позиции врача-гиппократика можно оценить, сравнив ее с мнением Фукидида о большой афинской «чуме» 429 года. Фукидид дает великолепное описание этого бедствия, в котором отходит от традиционной концепции и приближается к медицинской модели. Он констатирует неэффективность божественных средств, молений богам и оракулам. Его описание дает понять, что религиозные преступления, такие как содержание трупов в священных местах, являются не причиной болезни, а ее следствием. Фукидид присоединяется к медикам по двум позициям. Он детально описывает симптомы болезни, используя терминологию, аналогичную терминологии врачей. Его анализ патологического явления — чисто рациональный, как и у Гиппократа. Но не следует преувеличивать зависимость Фукидида от врачей. Когда историк приступает к описанию бедствия, он ссылается на личный опыт: он сам перенес болезнь и видел множество больных людей. Поэтому как свидетель может описать болезнь, не прибегая к чужой помощи. (В «Гиппократовом сборнике» нет детального описания эпидемии. Нет никаких доказательств, что сам Гиппократ был свидетелем афинской «чумы»). Только гораздо позже спутали эпидемию, о которой идет речь в биографических трудах, с большой афинской «чумой» и приписали Гиппократу заслугу в том, что он принес облегчение, разведя большие костры для очищения воздуха. Фукидида отличает от врачей его отказ найти причину:

— Сара! Сара! Что с тобой? — лепетал старик, дрожа всем телом. — Ты пугаешь меня, Сара!

Она медленно обернулась к нему, рассеянно посмотрела ему в глаза, видимо не давая себе отчета в своих действиях.

«Я предоставляю каждому — врачу или неспециалисту — взять на себя труд высказать свое мнение о болезни. Пусть они укажут, отчего она могла на самом деле произойти, и причины, которые, по их мнению, удовлетворительным образом объясняют это бедствие, так как они способны выполнить такую задачу».

— Gott in Himmel![10] Что с нею? — говорил старик, беспокойно оглядываясь во все стороны. — Сара! Что с тобою? Ты больна? Ты наяву видишь сон.

Но для врача главное — именно узнать причину болезни. От этого зависит лечение. «Если знать причину болезни, — говорит автор «Ветров», — можно было бы прописать телу то, что ему полезно, исходя из противоположного для противодействия болезни». Фукидид же не признает ни правоту сторонников рациональной медицины, ни правоту жрецов. Проводя убедительные параллели, он подчеркивает бессилие и тех и других. «Ничего не помогало, ни врачи, которые, леча болезнь в первый раз, оказались пред неведомым (и которые больше всех умирали, потому что больше всех общались с больными), ни никакое другое человеческое средство. Также и молитвы в храмах, обращения к оракулам и другие подобные средства оставались безрезультатными: в конце концов они от этого отказались, отдавшись на произвол болезни».

Он взял ее за обе руки и потряс их. Почувствовав это внезапное прикосновение, она задрожала всем телом и зашаталась, но при этом глаза их встретились, она сознательно посмотрела на старика и молча опустилась в кресло.

Отказ от поиска причин объяснятся тем, что историк оказался более прозорливым, чем врачи его времени. Не будучи жертвой убеждений, которые мешали врачам поверить в передачу болезни путем контакта, Фукидид заметил заражение и правильно определил, что врачи из-за контакта с больными больше всех подвергались риску заразиться.

— Слава Богу! Она пришла в себя, — проговорил дядя Джозеф, не сводя с нее глаз.

— Пришла в себя? — рассеянно спросила Сара.

Проблема причин эпидемии позволяет сопоставить драматурга, врача-гиппократика и историка. Религиозной и моральной концепции драматурга противопоставляется рационализм врача-гиппократика, тогда как историк, явно отвергая религиозные, проявляет скептицизм и по поводу рациональных объяснений врачей. Софокл представляет традиционное культурное наследие, Гиппократ воплощает торжествующий рационализм, Фукидид кладет начало скептическому позитивизму, который описывает факты и отказывается высказываться о причинах.

— Да, да, — отвечал старик, стараясь ее успокоить. — Ты больна, Сара. Здесь есть хорошие доктора, завтра тебе лучше будет.

— Не нужно мне докторов! Я не могу их снести. Они смотрят на меня с каким-то глупым любопытством, словно хотят что-нибудь найти во мне… Да, на чем я остановилась? Мне так много нужно сказать, но я столько страдала, дядя Джозеф, я так ужасно страдала, и все эта тайна…

— Не говори о ней, — почти умоляющим голосом произнес старик, — сегодня по крайней мере не говори!

— Почему нет?

— Потому что тебе опять сделается дурно, ты опять станешь смотреть в этот угол. Ты очень больна, да, да, Сара, ты очень больна.

Глава II

— Нет, я не больна! Ох, зачем мне все говорят, что я больна? Дай мне сказать, что мне нужно. Я затем и приехала к тебе; я не могу быть покойна до тех пор, пока не скажу. Только ты мне не говори ничего, если я стану смотреть или говорить не так, как другие, — прибавила она уже совершенно спокойным голосом и с сознательным выражением. — Я иногда забываюсь и сама того не замечаю; но это ничего, дядя, совершенно ничего.

Успокоив таким образом старика, она повернулась спиною к тому углу, к которому прежде сидела лицом.



— Хорошо, хорошо. Вот это мне приятно слышать. Мы не будем говорить теперь о прошлом, потому что ты, пожалуй, опять забудешься. Лучше станем говорить о настоящем. Я так же хорошо помню прошлое, как и ты. Ты сомневаешься? Я все перескажу тебе в двух, трех словах. Слушай: ты оставила свое место в старом доме, бежала ко мне, просила меня, чтоб я тебя спрятал. Между тем слуги твоего господина искали тебя повсюду. Я просил тебя остаться у меня, но ты решилась навсегда уехать из Корнуэлля. Вот и вся история. Бог с нею! Скажи мне лучше, какое теперь у тебя горе?..

ГИППОКРАТ И РОЖДЕНИЕ НАУКИ О ЧЕЛОВЕКЕ

— Старая причина, дядя Джозеф, все та же тайна…

— Что? Ты опять назад?

V век можно определить как век зарождения не только рационализма, но и гуманизма, если придать этому слову самый широкий смысл. Это поворотный период, когда человек осознает свое место во Вселенной, свою конструктивную силу, которая позволила ему перейти от природного состояния к культурному и когда он обнаружил, что сам является объектом науки.

— Да, опять. Всегда назад!

Новое место человека во Вселенной

Гиппократова литература внесла большой вклад в новое определение человека.

Начиная с гомеровского эпоса в лирической и трагической поэзии человек определялся преимущественно своими отношениями с богами. Превыше всего ценились благочестие и справедливость. Единство человечества, проявлялось лишь в его противопоставлении богам. Поэты противопоставляют силу и знания богов слабости и неведению людей. Этот традиционный взгляд отразился в греческом театре классической эпохи. В сцене из «Аякса» Софокла мы видим героя, охваченного безумием, ниспосланным богиней Афиной. Его враг Одиссей извлекает из этого зрелища урок мудрости, подчеркивая слабость человека перед богами:

— И зачем?

«Я вижу, что все мы живущие не что иное, как сон или легкая тень… Достаточно одного дня, чтобы возвести или уничтожить все людские деяния; боги любят мудрых и ненавидят злых».

— Затем, что тайна эта скрыта в письме…

Гиппократова медицина предлагает другое видение человека. Противопоставление между божественным и человеческим с их точки зрения нейтрализовано. «Все болезни являются божественными и все человеческими», — говорит автор «Священной болезни». «Не существует болезни, которая была бы более божественной или более человеческой, чем другая», — вторит ему автор трактата «Воздух, вода, местности». Отныне место человека определяется не относительно богов, а относительно Вселенной, которая его окружает.

— Так что ж?

Согласно авторам-гиппократикам, человека нельзя рассматривать без учета внешней среды. Согласно трактату «Природа человека», несмотря на неизменность естественного строения человека, который состоит из четырех жидкостей — крови, флегмы, желтой и черной желчи, — эти жидкости увеличиваются или уменьшаются в ритме времен года. Зимой преобладает холодная и влажная флегма, весной — теплая и влажная кровь, летом — теплая и сухая желтая желчь, осенью — холодная и сухая черная желчь. «Все жидкости, — говорит в частности этот автор, — в теле человека существуют постоянно, но в ритме времен года они проходят через фазы увеличения и уменьшения, каждая согласно своей очереди и своей природе». Так, по мнению врача-гиппократика, человеческие дела изменяются не в ритме каприза или приговора богов, как у Софокла. Жидкости уменьшаются или увеличиваются согласно своей природе, в ритме времен года.

— И я боюсь, что оно будет открыто. Вот что меня мучит. Шестнадцать лет оно там лежало, и теперь, после такого долгого времени его там найдет именно тот, кто не должен знать о его существовании.

— Так, так! Уверена ли ты в том, Сара? Почему ты это знаешь?

Человек и окружающая среда

— Я это узнала из ее собственных уст. Случай нас свел вместе…

Это новое представление о человеке, подверженном влиянию внешнего мира, мастерски изложено в трактате «Воздух, вода, местности». Можно сказать, что он является первым трактатом по медицинской климатологии в мировой литературе, а также по антропологии.

— Нас? Что ты разумеешь под этим «нас»?

— Я разумею — ты конечно помнишь, что капитан Тревертон, у которого я служила, жил в Портдженском замке?

Эта работа, написанная странствующим врачом, который прибывает в незнакомый город, в первой части излагает все факторы, которые могут возникнуть в течение года и которые должен учитывать врач:

— Я забыл его имя. Бог с ним.

— Когда я оставила свое место, мисс Тревертон была пятилетней девочкой. Теперь она замужем… О как она хороша! Как она счастлива! У нее ребенок, такой же прекрасный, как она сама. Я не знаю, что бы я дала, чтобы ты мог ее увидеть!

«Тот, кто желает производить точные исследования по медицине, должен поступать следующим образом: в первую очередь внимательно изучать времена года, воздействия, которые каждое из них может оказать, так как они совершенно не похожи, а сильно отличаются как между собой, так и по своим изменениям; во-вторых, теплые или холодные ветры, особенно те, которые являются общими для всех людей, затем те, которые свойственны каждой местности. Кроме того, он должен изучить свойства воды, ибо так же, как она отличается по весу и но вкусу, она сильно отличается одна от другой по своему свойству. Таким образом, когда врач прибывает в незнакомый ему город, он должен тщательно изучить его положение, как именно он расположен относительно ветров и восхода солнца. Ибо влияние, которое оказывает город, неодинаково, и зависит от того, открыт ли он северному или южному ветру и повернут ли он к востоку или к западу. Вот что он должен изучить как можно лучше. Что касается воды, он должен знать какой вид она имеет, используют ли люди болотную и мягкую воду или жесткую воду, происходящую из возвышенных и скалистых мест, или соленую паводковую воду. Что касается местности, он должен изучить, голая ли она и безводная или лесистая и полная воды, впалая или удушливая или возвышенная и холодная. Он должен также изучить излюбленный режим жителей, любят ли они рыбу, едят ли в полдень и не переносят усталости, или же любят физические упражнения и работу, хорошо едят, по мало пьют. Исходя из этих данных, нужно изучать каждый случай. Для врача, который будет их знать все, а если нет, то хотя бы большую часть, когда он прибывает в незнакомый город, не останутся незамеченными ни местные болезни, ни природа общих болезней. Таким образом, он не будет испытывать трудностей в лечении больных, не допустит ошибок, что, естественно, происходит, если не иметь предварительных знаний этих данных. Он будет иметь возможность поразмыслить над каждым случаем».

Дядя Джозеф изобразил на лице своем удовольствие и чмокнул губами, представляя себе прекрасную даму, которой он, к сожалению, видеть не мог.