— Мне ваш телефон дал Антон Ежов, вы ведь делаете фрески?
«Понаглее, Денисова» — командует ей призрак Ежа. Жанна присаживается на краешек стола, считает в уме до трёх и отвечает:
— Строго говоря, настоящую фреску по частным заказам сейчас практически не пишут, вам же будет не слишком удобно штукатурить для меня каждые несколько часов свежий кусок? Но имитацию темперой или акрилом я делаю неплохо, — прикрыв глаза, она вспоминает окно-обманку на белой стене у Хельги. Если Вы согласны на акриловую роспись, мне необходимо посмотреть помещение. Если хотите, можете мне прислать фото по сети, но тогда нужно отснять все стены отдельно и пару общих планов — важен стиль мебели, свет… У вас уже есть какие-то конкретные пожелания?
— Ну-у… тянет клиент, — это столовая.
— Может быть, натюрморт? Знаете, в духе фламандцев, Тёмный фон, много чеканной и стеклянной посуды, фрукты, дичь? Может быть, сцена пирушки? В таком… несколько раблезианском духе?
— Мне нравится, — перебивает её он, — но, понимаете, декором дома занимается жена. А ей хотелось бы чего-то романтического. Я вам перезвоню.
«Сорвалось, — думает Жанна, слезая со стола, — хреновый из тебя, Денисова, господин оформитель».
Жанна снимает с полки альбом, потом ещё три, и начинает листать тяжёлые скользкие страницы. Вот, если взять этот кусочек из «Король пьёт», а ковёр и блюдо, скажем, у Вермеера… Или если с краю посадить хальсовского лютниста…
До критических «четверть шестого» она успевает набросать схему пирушки.
Вагон опять полон, но старик в седых усах вскакивает с места и командным жестом указывает на него Жанне. Героиня опять подставляет олигарху для поцелуев плохо стриженый (но трогательный и беззащитный, — ликует читатель) затылок, ухо, сгиб локтя и под коленкой. «Десять знойных мулатов немедленно ей овладели…» — мурлычет Жанна.
18:00
Руки у Дарьи в пластилине, футболка в акварели, а на сумке вместо брелка с рыжим мишкой брелок с пятнистой собачкой. Светочка Григорьевна благосклонно принимает тысячу и ставит тайный знак в блокноте.
— Вы уж постарайтесь, Жанна Викторовна, остаток не позже пятницы.
Жанна Викторовна постарается. У Жанны Викторовны как-то нет выбора.
— Ма-ам, Макдональдс, — намекает Дарья.
— Дитя, это вредно.
— А давай я потом полезно поем йогурта?
— Свободная касса, — жалобно взывает мак-барышня.
Жанна забирает поднос с сундучком хэппи-мил и своим бюджетным кофе за тридцать восемь рублей. Выпотрошив сундучок, Дарья сочувственно вздыхает и ставит картошку фри в центр стола: «Угощайтеся, не стесняйтеся».
19:30
Дома Данька с радостным писком выкатывает гранат из-под стола, выламывает из него рубиновые граненые зерна, жует и рассказывает взахлеб новости из детского сада, как они играли в «море волнуется раз», а Дима из их группы ударил одну девочку, а единороги бывают белыми, синими и голубыми, она видела в мультике. И в постановке в садике ей дали роль гнома, а у нее нет колпака.
— Колпак? — переспрашивает Жанна, жуя гранатовое зёрно. — Будет тебе колпак.
— Вж-ж, — вмешивается телефон. — Жанна Викторовна? Я посоветовался с женой… Понимаете, ваше предложение мне очень нравится, но она хотела бы что-то не имеющее отношение к еде. В общем-то, у неё есть конкретная идея. Знаете, что-то вроде романтической сцены — дама на балконе или у окна, рыцарь внизу. Может быть, на коленях, но если вы это видите как-то иначе… Если вам удобно, завтра около трёх можно бы посмотреть стену.
— Около трё-ох, — тянет она, прикидывая, успеет ли забрать Дарью в шесть. — Я постараюсь освободиться в половину третьего. Может быть, сегодня успею сделать один-два наброска… Чтоб разговор был уже предметнее…
20:00 и далее везде
Лист А-3 быстро заполняется карандашными почеркушками — в горизонтали и в вертикали, с окном и с балконом, с башней фрагментом и целиком (утрированно крошечной башней, в которой дама едва сможет встать во весь рост), с рыцарем коленопреклоненным, прижимающим руку к груди, протягивающим руку к окну, запрокинувшим голову, уронившим голову на грудь. Кедр карандаша вкусно проминается под зубами, крошки краски царапают язык…
«А в руках будет лютня, потому что по совместительству он менестрель».
Из кухни тянет сладким и горелым — Дарья варит леденец в столовой ложке. Ложка будет чёрной, плита — в карамели. Лилия замерла в латунной индийской вазочке. Желтая пыльца припорошила стол.
«И на заднем плане — кляча рыцаря. Ещё заднее — монастырь, где их обвенчают… Не-ет, — мстительно думает Жанна, грызя кохиноровский карандаш, — это женский монастырь, в нём тщеславная дура проплачет тридцать лет, после того, как отправит этого пафосного идиота на подвиги. Котик — это беспроигрышно. Все любят котиков».
— Круто, — констатировала Дарья, подсовываясь под локоть.
— Мультики-ванна-нора, — не отрываясь от листа, командует Жанна.
— Круто. Мам, а дяденьку отсюда можно, — Данька тащит с полки альбом Кривелли. — Вот с этого, который на чёрте танцует и босиком.
— Архангел Михаил, — поясняет Жанна, а сама уже пролистывает гламурного Михаила в изящных обмотках и латах с львиными мордами. — Ну где же оно? Ну вот же оно!
Какой смысл искать, когда уже всё найдено: она рассматривает комнатку в разрезе, Марию за пяльцами. Коленопреклоненный Гавриил протягивает белую лилию, епископ-заказчик полускрыт его ало-золотыми крыльями.
— Ну, или этого, — соглашается Дарья.
В руке у неё макдаковская лошадка с приклеенным ко лбу пластилиновым конусом.
— Ты почто, Дарья, животинку тиранишь? — меланхолически интересуется Жанна, уже предвкушая ответ.
— Это не лошадь, это единорог.
— У единорогов рог витой, возьми из шкатулки ракушку — длинную такую, тоненькую, и приклей… Клей где лежит, помнишь? Приклеишь — и в ванну.
Под карандашом возникает очерк головы, прямая спина, крупные складки плаща… Крылья убрать, епископа убрать, вот так сквозь разрез плаща дать линию ноги в доспехе. А писать металл практически без оттенков, с сильными белыми бликами и графическими жёсткими тенями. Суховато так писать. И руки всем участникам учинить длиннопалые, и жесты чуть манерные, чтобы максимально вытащить пластику. На плиты бросить латную перчатку, а лилию и убирать не надо, пусть будет лилия…
А Марию… Марию… этого альбома в доме нет, нету так нету, но лучше нету интернету, когда яблоня цветёт. Жанна вбивает в строку поиска «донателло благовещение» — и вот же он, вот, невысокий рельеф фона, высокий — фигур. Ангел тут совершенно не для нас, а вот Дева — такая девочка-девочка, ножку кокетливо вбок, книжечку вниз, руку к груди, — Жанна торопливо врисовывает Мадонну Донателло в комнатку Кривелли.
— Ма-ам, телефон, — информирует Дарья.
— И опять зазвонил телефон. Кто говорит? Нифига не слон, ёж у нас говорит. Здоровенный такой…
— Я слушаю тебя, Ёж, — вздыхает Жанна.
Ежа интересует, как пошла эволюция клиента. Ещё больше Ежа интересует, есть ли у Жанны идеи. Но больше всего — не навестить ли сегодня двух милых дам по цене одной, например, с бухлом и сластями, ради праздника.
— У меня бардак, — предупреждает Дама.
— Денисова, тебе сказать, чем ты пугаешь Ежа, или сама догадаешься? — отвечает Рыцарь.
Отчего бы мулатам ею не овладеть, в самом деле? — вопрошает Жанна, роясь в рукодельном ящике.
Целый моток красно-лиловой пряжи. Пурпурная, думает она. Будет гном в пурпурном колпаке и зелёном бархатном камзоле. Всё равно тот пиджак мне уже мал.
СВАТОВСТВО
Елена Касьян. Свои бабы
.
ДЕНЬ КОСМОНАВТИКИ
Наталья Рецца. Лайка и слон
.
ПАСХА
Макс Фрай. Птицы и соль
.
ДЕНЬ СВЯТОГО ЕВПСИХИЯ
Некод Зингер. День святого Евпсихия
.
ПЕРВОЕ МАЯ. День солидарности трудящихся
Празднование Первого мая возродилось в конце XIX века в рабочем движении, выдвинувшем в качестве одного из основных требований введение восьмичасового рабочего дня. 1 мая 1886 года социалистические, коммунистические и анархические организации США и Канады устроили ряд митингов и демонстраций. При разгоне такой демонстрации в Чикаго погибло шесть демонстрантов. В ходе последовавших за этим массовых выступлений протеста против жестоких действий полиции в результате взрыва бомбы последовавшей перестрелке было убито восемь полицейских и минимум четверо рабочих (по некоторым данным, до пятидесяти убитых и раненых), несколько десятков человек получили ранения. По обвинению в организации взрыва четверо рабочих-анархистов были приговорены к смерти (впоследствии было доказано, что обвинение было ложным). Именно в память о казнённых Парижский конгресс II Интернационала (июль 1889) объявил 1 мая Днём солидарности рабочих всего мира и предложил ежегодно отмечать его демонстрациями с социальными требованиями.
Использованы материалы Википедии
Владимир Данихнов. Земляки
— Иди поиграй в песочнице, — сказал я. — Ради бога, иди лепи куличики, строй песочные домики, одевай кукол, бей пластмассовую посудку, только отстань. Устал я. Ну не хнычь, люблю я тебя. Прости. Случайно вырвалось. Иди сюда, обниму. Вот так. Папа просто вымотался. Папа не спит уже три или четыре ночи — и это называется «отпуск».
Ты взрослая, семь лет уже, должна понимать.
Ирочка посмотрела исподлобья. Ковырнула теплый асфальт сандаликом, сказала:
— Когда мама умерла, ты стал очень злым.
Да, злым. В урода я превратился, самого настоящего морального урода. Стыд и позор мне: с собственным ребенком разговариваю как с неразумной собачонкой. Стоять, сидеть, фу! — вот такие вот ужасы нашего городка.
— Ирочка, у папы болит голова. Папа хочет посидеть в тенечке, покурить. Папа никуда не денется. Он будет смотреть, как ты играешь в песочнице.
— Внимательно?
— Очень внимательно.
Ирочка вздохнула совсем по-взрослому, подхватила с асфальта ведерко и лопатку, побежала. Я задумчиво поглядел ей вслед: надо бы платье купить. Белое в горошек. Несерьезно как-то, девочка, а гуляет в мальчишечьей одежде. Но ведь не запомню, что надо, память в решето превратилась… записать, может? Так ведь все равно блокнот потеряю.
Достал из кармана пачку сигарет, закурил.
Двор просыпался. К зеленобоким скамейкам потянулись говорливые бабушки, забренчали на гитаре подростки в перекошенной беседке у рощи. Солнце запуталось в переплетении веток, сказало свое твердое пролетарское «нет!» небосклону и передумало подниматься в зенит.
Вот во двор вышла Люда из третьего подъезда. Ее сын, одногодка моей Ирки, побежал к песочнице. Дочка трудилась над постройкой многоярусной песочной крепости, ей было не до Витьки. Сорванец уселся рядом, стал наблюдать за работой дочки. Деловито заметил:
— Твоей крепости нужен ров. Для защиты от нападения чеченцев. Хочешь, я выкопаю ров?
— Копай, — смилостивилась Ира.
Люда уселась рядом со мной. Улыбнулась, кашлянула в кулачок, и я поспешно затушил сигарету.
— Как ты? — спросила Люда. — После аварии ты совсем что-то… ой, прости. Не хотела напоминать про Маринку… ой, опять прости. — Она засмущалась, густо покраснела: до самых мочек ушей.
— Справляюсь, — буркнул я.
Людка отвернулась и прошептала:
— Вы заходите в гости вместе с Ирочкой. Витенька будет рад. И муж не против. Посидим, чай попьем. — Она легонько толкнула меня в бок. — Ну, придете?
— Обязательно, — пообещал я.
Очень хотелось курить, но было стыдно доставать сигарету при Людке.
— Вот что-то вроде того, — сказала Люда неопределенно. — Вот как-то так.
— Спасибо, Люд, — сказал я. — Ты не обращай внимания на мой угрюмый внешний вид, я очень тебе благодарен. И извини, что таким тоном разговариваю. Просто день неудачный.
Точнее будет сказать — месяц.
Прибежал Витенька, дернул меня за рукав измазанными в мокром песке пальчиками:
— Дядя Леша, а мы руку в песочнице нашли!
— Витя, не выдумывай, — строго одернула сына Люда. — Я тебе не раз уже говорила: фантазируй дома, а на улице будь серьезным, как твоей отец.
— Папа!
Ира увлечено загребала ведерком влажный песок и выбрасывала за бортик песочницы.
— Ира, не балуйся!
— Папа, иди сюда! Здесь рука!
Люда замолчала. С испугом глянула на меня, крепко прижала к себе Витьку. Оглянулась на подъезд, готовая в любой момент дать деру.
Я поднялся, руки сунул в карманы и пошел к песочнице.
Шаг за шагом, не быстро, не медленно, потому что все в порядке, первый день мая, праздник, и хитроумные дети никакой руки не находили, а решили подшутить над глупыми родителями. Шаг, еще один, вот и песочница. Я наклонился, схватил дочку под мышки, приподнял и замер, раскрыв от изумления рот. Со стороны, наверное, выглядело очень глупо.
Из песка торчала человеческая рука: мужская, грубая кисть. Кривые пальцы сжимали песок в горсть. Видно было, что у кисти есть продолжение и это самое продолжение зарыто глубоко в песок.
Я захлопнул рот и позвал:
— Люда! Вызывай «скорую» и «милицию». Здесь человека закопали.
— Папа, правда, прикольно? А что это за человек? Он плохой или нет? Это убийство или как?
Я поставил Ирочку на землю и прикрыл ей глаза ладонью. Мельком увидел, как спешит к подъезду Люда и хнычет Витька: он мечтал еще немного повыкапывать руку.
— Наверное, это игрушка, — сказал я. — Подделка. Кто-то сделал из резины куклу в человеческий рост, покрасил ее телесной краской и зарыл в песке. Чтоб пошутить.
— Правда? — спросила Ирочка.
Я покачал головой:
— Нет.
* * *
— Успокойся, Дмитрич. На, еще выпей. Хорошая водка, дружок с ликероводочного завода таскает, не гадость какая-нибудь, настоящая русская водка. Вот так. Выпей, рот рукавом утри — по старой русской традиции. С праздником тебя, Дмитрич. С днем солидарности трудящихся; или как он там сейчас называется.
Дмитрич выпил. Закусил огурчиком. Лицо у него было какое-то серое и будто шершавое, глаза блестели. Он не знал, куда деть руки, все время за что-то хватался: то за рюмку, то за вилку, то угол скатерти в кулаке сожмет.
— У ментов целый день провел, — пробормотал. — Но это все фигня. Другое страшно: глядеть в свои собственные глаза. Видеть свои собственные руки и ноги. Видеть себя мертвого.
— Не переживай, Дмитрич. Заглянул себе в глаза, и что такого? Подумаешь. Вот в зеркале, например, тоже себя видишь, верно? Видишь, причем очень часто в самом неприглядном состоянии. И ничего страшного. А тут? Взрослый мужик, крепкий, а тут вдруг размазался — что масло сливочное, хоть на хлеб намазывай и ешь. Давай еще водочки. Праздник все-таки. Как он там сейчас называется? Солидарности кого и куда? Ирка, не вертись на кухне, когда взрослые дяди разговаривают!
Ирка надула губки, задрала носик и с важным видом покинула кухню. Включила телевизор. Передавали новости, что-то о войне на Кавказе.
Дмитрич неопрятной змеей вылез из-за стола, извинился:
— Леш, ты это, без обид, что я так неожиданно нагрянул. Подумал, что ты поймешь, если тебе в жилетку поплачусь. У тебя у самого беда. Ну и…
Я пожал плечами. У меня жена умерла, у тебя — труп в песочнице нашли. Твой труп, собственный. Двойника твоего, в смысле — только что печати на лбу не хватает: «Двойник: утверждено». Беда, ничего не скажешь.
— К тому же первомай все-таки. Праздник. Вроде бы… — Дмитрич почесал затылок. — Солидарности или как там.
Я проводил соседа до двери.
Дмитрич смотрел куда-то в сторону.
Сказал тихонько:
— А он-то жив, кстати.
— Кто жив?
Дмитрич хихикнул:
— Песочный человечек. Сердце у него бьется, Леш. Вот только костоправы разбудить его так и не смогли.
Дверь хлопнула у меня перед носом. Дмитрич ушел. Ничего не скажешь: выдался праздничек у человека.
В тапочках с отстающими подошвами я прошлепал в гостиную. Лениво отметил, что надо бы прибраться. Иркины вещи вперемешку с моими валялись по всей комнате. На телевизоре под кучей кассет спрятался древний видеомагнитофон. Сквозь пыльные окна приглушенно светило солнце.
Я устроился в кресле поудобнее, мутным взглядом уставился в телеящик. Происходившее на экране что-то напоминало. Раскопки какие-то, люди с лопатами.
— Ир, что показывают?
Дочка неопределенно мотнула головой. Ответила с неохотой:
— Показывают, как дяди много-много человеков нашли. — Надула губки. — И, если честно, я обиделась. За то, что ты меня с кухни прогнал.
— Дяди чего нашли?
Мне ответила симпатичная телеведущая.
— Это первое мая надолго запомнится человечеству, — сказала она. — Люди по всему миру выкапывают двойников. Откуда они взялись? Можно ли это назвать розыгрышем? По неподтвержденным данным двойники — живые.
— Именно так. — Ира с важным видом кивнула.
* * *
— Поднажми! — командовал Дмитрич. — Давай, народ! Давай! Покажем им нашу солидарность!
— Трудящиеся! — закричал кто-то из толпы и захохотал: — Тоже мне трудящиеся!
— А че? Завидуешь?
— Мирон, давай нашу!
На площадку выскочил Мирон, плотный мужичонка в серенькой кепке, и принялся танцевать гопак. Ему хлопали. Интеллигентный старичок с портфельчиком размахивал декоративным красным флажком.
Народ в основном просто глазел на бесплатное представление. Возле рощи выстроилась целая толпа. Половина микрорайона собралась, не иначе. Суровые бабушки крестились, бормотали под нос что-то страшное, но упрямо проталкивались вперед. Неугомонный Дмитрич раздавал приказы работягам, которые, потея на солнцепеке, раскапывали землю. Редкие тополя не защищали от жары. Мужикам приходилось сложно, но на Дмитрича не обижались. Герой дня все-таки.
Мы с Ирочкой наблюдали, как вырыли третьего. Четвертого. Пятого. Потом дочке надоело, она заканючила: папа, пить хочу! Мы отошли к ларьку, купили апельсинового сока. Когда вернулись, работников прибавилось. Толпа увеличилась раза в два: люди подтягивались со всей улицы. У стадиона появилась «лада» с мигалкой. Ленивые милиционеры припарковались в тени акации и оттуда с детским восторгом наблюдали за происходящим.
— Поддай! Еще чуть-чуть! А ну-ка!
— Это ж Людка из третьего подъезда! — взвизгнул кто-то. — Во как! Живая прям!
— Красавица, — прогудели справа, — вот я бы ее…
Люда выбежала из толпы. Она тащила за руки Витьку и мужа Федю. Федор поправлял очки, случайно наступал всем на ноги и поспешно извинялся. Людка была бледнющая. Подбежала к двойнику, упала перед ним на колени и зарыдала. Что-то кричала, совершенно бессмысленное. Людочкин муж смущенно улыбался, объяснял народу: «Вы простите. Это у нее тепловой удар, замешанный на дикости происходящего. Простите великодушно». Кто-то прошептал восторженно-презрительно: «Интельгент, бляха-муха». Дмитрич подошел к Людке, похлопал ее по плечу:
— Видишь, как бывает. Живешь-живешь — бац! — твой труп на три сантиметра в земле.
Сквозь толпу пробирались милиционеры.
— Че за скопление? Ну-ка разойдитесь!
— Менты, бляха-муха, — прошептал кто-то без восторга.
— Пойдем домой, — сказал я Ирке.
Ирка допила сок и спросила:
— А милиционеры тоже трудящиеся?
— Трудящиеся, — сказал я. — Только солидарности у народа с ними никакой.
* * *
У новой телеведущей в глазах наблюдался сумасшедший блеск. Творческий человек, сразу видно.
Она поправила очки и сказала:
— Загадочные двойники, как известно, появились во многих точках земного шара. Официальные власти, которые вначале придерживались версии, что это дело рук эксцентричного шутника-мультимиллионера…
Стук в дверь. Я тихонько выругался — Ирка же спит! — лениво сполз с дивана, сунул ноги в шлепанцы. За окном было темно, но трудящиеся успокаиваться не собирались. Разговаривали громкими, злыми голосами. Подростки бренчали на гитаре. С ума все посходили что ли? Мне вот, например, побоку найдется мой двойник или нет.
В дверь замолотили. Я побежал открывать.
На пороге стояла жена Дмитрича: испуганная, взъерошенная, в поношенном домашнем халате с узорчиками.
— Лешенька, помоги! Я «скорую» вызвала, да только вот… ох ты, боже мой…
Она потащила меня за руку к своей двери.
— Что случилось-то?
— Дмитрич помирает! Кровью так и брызжет!
Дожили, подумал я. Собственная жена называет мужа Дмитричем.
В прихожей у Дмитрича пахло пивом и бергамотовым чаем. Паркет был забрызган темно-красной жидкостью.
Дожили, подумал я. Об уборке забыли совсем, неряхи.
В спальне, в кресле-качалке сидел Дмитрич.
Дожили, подумал я тоскливо.
Дмитрич был мертв.
* * *
Следующим утром день солидарности и не подумал заканчиваться. Люди солидаризировались все больше и больше.
Третья по счету телеведущая, кучерявая брюнетка, серьезно смотрела на меня с экрана:
— Двойники… случаи смерти… в случае физического контакта… президент настаивает, чтоб народ внимательно прислушивался к…
Слушать внимательно не получалось.
Дмитрич не просто умер: Дмитрича убили. Сделал это патологоанатом, который по чьему-то приказу сверху принялся потрошить тело его двойника. Кто же знал, что два тела мистическим образом связаны. Что то, что происходит с двойником, отражается и на оригинале.
Вот, кстати, вопросец: почему оригиналы тех, кто пока под землей, не задыхаются?
Хотя, говорят, двойники не дышат.
Тогда не совсем понятно, почему у них бьется сердце.
Я выбрал майку поплоше, старую, с белыми пятнами от краски, джинсы с протертыми коленями, дряхлые кроссовки. Отыскал в кладовке покрытую ржавчиной лопату. Ирочка вооружилась пластмассовым ведерком и совочком.
— Мы идем искать себя? — спросила дочка.
— Мы идем искать себя, — сказал я.
— Мы трудящиеся?
— Мы трудящиеся.
— У нас солидарность?
— Еще какая!
* * *
Во дворе Людочка плакала над обездвиженным телом мужа. Разбитые очки Федора валялись рядом. Витька испуганно хватался за мамин сарафан и протяжно ревел — как самолет, заходящий на посадку в неположенном месте.
Говорят, голову Федорова двойника размозжили случайно, когда выкапывали.
Парни в черных банданах кидали камни в витрину продовольственного магазина. Кто-то кричал:
— Мне пофиг! Все равно меня в любой момент могут убить! Даешь анархию!
Ко мне подбежал парень с залитым кровью лицом, попросил сигарету. Я отдал ему всю пачку. Парень вежливо поблагодарил и спросил:
— Как вам погодка?
— Тепло, — сказал я.
— Летом пахнет, — заметил парень и убежал.
Ирка безмятежно жевала жвачку и наблюдала за трудящимися, которые били витрины. Когда подъехали машины с мигалками, она оживилась: хотела поглядеть, что будет дальше, но я потащил ее к роще.
— Ну папочка! Сейчас одни трудящиеся будут бить другим трудящимся морды!
— Где ты таких слов понабрала? — буркнул я.
— Так Камушкин говорит!
— Что еще за Камушкин?
Ирка пожала плечами.
Возле рощи было шумно: кипела работа. Повсюду лежали испачканные землей тела: разрыли, наверное, уже полрощи. Я увидел жену Дмитрича. Она сидела с перочинным ножом в руке над двойником какого-то мужика и кричала:
— Ты, изверг! Это ты убил моего Дмитрича!
Оригинал (по всей видимости, патологоанатом), стоял рядом и с тоской наблюдал за ножом. Кончик лезвия дрожал в опасной близости от груди копии. За спиной оригинала скучковались милиционеры. Грубыми пропитыми голосами они предлагали женщине одуматься и сдаться. Кто-то просто глазел. Остальные не отвлекались, копали. Или аккуратно тащили найденного двойника вон из рощи. В багажники и на задние сидения загружали родственников, друзей, соседей. Грузили бережно, словно хрусталь.
Я потащил Ирку вглубь рощи. Изредка приходилось перепрыгивать или обходить тела никому ненужных найденышей. Заметил двойника Людки и хотел было вернуться, чтоб предупредить ее, но передумал. Надо скорее искать себя и Ирку.
Среди копающих я увидел знакомого: молодого безусого паренька в соломенной шляпе с гусиным пером. Дай бог памяти, как его зовут? Вспомнилось только, что живет этажом ниже.
— Привет. Не знаешь, меня или Ирку еще не нашли?
Он стоял, прислонившись к тополю, и тяжело дышал.
— Тебе плохо?
— Почти сутки копаю. Себя вчера вечером нашел. Маму ищу. Тебя и девочку не видел.
— А где еще не рыли?
Он кивнул на восток.
— Вон там заповедные места. Знакомые пацаны хотели вчера экскаватор пригнать.
— Ну и?
Он сплюнул:
— Хорошо, что не пригнали. Сколько бы народу тогда поубивали.
* * *
Копаем. Иногда спрашиваем у соседей по земляным работам: не нашли, мол? Они в ответ: а ну покажь физиономию. Хм-м-м… Нет, не нашли! Физиономия у тебя запоминающаяся.
Не нашли… А я одного вырыл. Щеку ему оцарапал, правда, совком. Оригинал прибежал, сверкая выпученными глазищами. Рукой зажимал кровоточащую царапину. Вытащили двойника вместе, затянули на заднее сиденье «девятки».
— Спасибо за содействие, — сказал оригинал, пожимая мне руку.
— Ну так солидарность все-таки, — сказал я.
Шутки он, кажется, не понял; молча кивнул и укатил.
Рядом продолжали кричать. Жена Дмитрича не желала успокаиваться. Кажется, еще кого-то случайно убили.
Пот лился за шиворот звонкими весенними ручьями, и я снял майку. Ирка соорудила из нее что-то вроде халабуды. Растянула майку между деревом и кустиком, уселась под ней. Достала из пакета яблоки, которые я припас загодя, принялась их грызть. Огрызки кидала в ямку и забрасывала землей.
— Странные эти земляки, правда, папа? — спросила. — Как огрызки.
— Почему как огрызки?
— Ну словно надкушенные. Земляки и все тут!
— Слово «земляки» означает совсем другое.
— Ну и подумаешь! — Она показала мне язык.
Я продолжал копать.
— Как ты думаешь, это инопланетяне сделали? Чтобы проверить людей на гнилость?
Да какие, в жопу, инопланетяне?!
И вообще: следи за языком, девочки не должны так выражаться.
* * *
Ближе к вечеру в роще разожгли большой костер. Толпа разбрелась, жену Дмитрича увезли в отделение. Но о тишине мечтать не приходилось: кто-то минут двадцать истошно вопил возле стадиона. Потом замолчал, но тут молодежь принялась бить стекла ларьков. Приехала милиция, хулиганов разогнали. Два мента остались дежурить возле рощи. Нас они не трогали, пару раз даже подходили, чтоб угоститься сигареткой.
Мы сидели у костра и смотрели в небо. Ночевать в роще остались в основном мужики: крепкие, некрасивые работяги. Трудящиеся.
В сторонке валялись тела неидентифицированных земляков. К ним подходили по очереди, заглядывали в лица, вздыхали и шепотом, душевно матерились.
Кто-то притащил радиоприемник.
Ирочка спала у меня на коленях, я сидел у самого костра, наблюдал за ярко-красными искрами и слушал диктора.
— Двойник президента США был обнаружен в Москве. Эксперты утверждают, что это вызвано визитом президента США в Москву на прошлой неделе. Ведутся переговоры о выдаче двойника на историческую родину.
Слева засмеялись:
— К-карош! Пускай его в заложниках держат: уж теперь-то прижмем мерикосов к ногтю! Ух, прижмем!
Справа разозлились:
— Дурень! Америкосы скорее пожертвуют своим президентом. У них же принцип такой: не идти на сделку с террористами.
— Это мы-то террористы?
— Помолчите оба! Не о том думаете!
— А о чем, Степан Михалыч?
— Об чем, об чем… Копать надо!
Притихли. Кто-то прогундосил:
— Вы как хотите, а я рано утречком продолжу. Сейчас — спать.
— Может, по домам разойдемся? — робко предложили слева.
— Ага. Разбежались. Мы по домам, а кто-то придет, тебя выроет, и лопатой по башке — шмяк! Нетушки…
— Вот что интересно: кто этих жмуриков закопал, а? И как? Земля не разрыта, а они повсюду, словно нефтяные залежи…
— Может из другого измерения они? Из параллельной вселенной?
— А-ха-ха-ха!
Кто-то стал шепотом травить анекдоты. Я засыпал: веки тяжелели, глаза слипались… Сколько ночей не спал? Пять? Шесть? Нет, глупости, две или три ночи всего, хотя кажется — больше. Маринка, родная моя, зачем же ты меня оставила? Не могу я без тебя, вакуум вместо сердца, нет меня больше… И Ирки для меня нет: отдаляется, чужой становится дочка.
Ко мне подсел паренек в соломенной шляпе.
— Не спится? — спросил.
Я пожал плечами.
— Сам не сплю, — сказал он. — Маму ищу. Она больная у меня, старенькая. Доктора говорят, мало ей жить осталось. Умрет скоро. Но не могу я так. Все равно должен спасти ее, хотя бы от такой смерти. Понимаешь?
— Угу.
— Эдик. — Он протянул мне руку.
— Алексей.
— Выпьем? — Эдик достал из-за пазухи початый чинарик. — Согреемся заодно, ночь впереди.
Я украдкой посмотрел на спящую Иринку:
— Можно.
Эдик достал пластиковые стаканчики.
— Там мой двойничок валяется, — заметил, наполняя стаканчики. Мотнул головой куда-то вправо, где рядком лежало с десяток земляков. — Своего не нашел?