У ног сера Соффьяччи теплилась клетушка переносного фонаря.

Как только голова старого хоронильщика стала клониться на грудь, отяжеленная сном, из сквозной щелочки под дверью мертвецкой вылился клекочущий проглатывающий слоги ледяной лепет, подобный шороху зерна, сочащегося из мешка.

— Ити сюда, шеловещек, ящерка любит тебя.



Сер Соффьяччи, вскинувшись, подумал было, что ему померещилось, но голосок насмешливо твердил с липкой гнилой запинкой:

— Ити сюда, шеловещек, ящерка тебя посалует и осалит.

— Кто здесь? — окликнул сер Соффьяччи и перекрестился

— Никого — дразнил голосок, столь гнусавый и булькающе гортанный, словно у его обладателя была подвязана челюсть или выгнила глотка, так что шея, как живая способна поползти, растекаясь по скользким плитам.

— Ити к нам, шеловещек, ящерка празднует брачную ночь, ити к нам, мы шевелимся, мы шалим, мы шкодим, мы шутим, шутим, нам душно, ах, как мы шевелимся, шеловещек, шевелись и ты, шевелись с ящеркой.



Опасаясь за свой рассудок, сер Соффьяччи все же вспомнил о долге службы, отпер дверь и посветил фонарем в жуткую темницу. Но за порогом никого не было.

Стоило сторожу обратно повернуть ключ в скважине, за левым плечом его щекотно защелкал знакомый тоненький шепот:

— Ящерка тебя осалила — тебе водить, шеловещек!



Сер Соффьяччи отер пот и отважился спуститься в мертвецкую, неся скудный петляющий свет на вытянутой руке.

Его нисхожднение было вознаграждена — позолоченные пятнами фонарного света на лестничных пролетах, прислоняясь к ледяным стенам, крестцами, коленями, локтями, ляжками, вздутыми распадными газами брюшинами, размеренно совокуплялись в унисон голые мертвецы.

Поблескивали челюстные кости и мозаика зубов и из-под расползшихся губ, клейкая зелень и истекающие моровым суслом грибы выступали на полуразложившихся лицах, попорченых крысами. Шевелилась многорукая многоногая масса сплетенных проникающих друг в друга любовников, сладким медом изливались стоны и лунные смелые услады, развлечения и ласки лились на лица и маски, белее лилий ленивые неутоленные руки ласкали, губили и тело выплескивалось в тело двуглавым валетом жезлов.

Без памяти, бросив фонарь, сер Соффьяччи выбежал наружу и бросился разыскивать церковного сторожа и звонаря, Марио.

Тот поначалу не желал идти и злой спросонок ругательски ругал сера Соффьяччи, но потом все же согласился и, вооружившись распятием, сошел в лазаретную юдоль.



— Ах ты, пропойца и разгильдяй! Бери пример с мертвяков и мертвячек, — они, в отличие от тебя, лежат смирно и не тревожат почтенных горожан по зряшному поводу!

Так в сердцах говорил звонарь, готовый по злобе оттаскать сера Софьячии за волосья, потому что все покойники, как обычно, лежали на полках.

Сер Соффьяччи согласился, что старость — есть старость, чего только не пригрезится пожилому человеку в столь мрачном месте.

Но в ту ночь спать ему не пришлось.

Едва звонарь, плюясь, скрылся в своем домике, простуженный голосок снова завел свое:

— Ити к нам, шеловешек, и не смей никого звать — иначе ящерка выпьет твои гласа. Да, гласа…



— Да воскреснет Бог, и расточатся враги его! — только и смог пролепетать сер Соффьяччи и распахнул двери.



Из могильного хлада и тьмы, лавиной хлынули на него влюбленные мертвецы, во славе и бесславии свального греха. Сладкий смрад, сдавленные косноязычные речи, хлынули, увлекая, завлекая, и за содрогающимися комьями трупных любовных игр, флорентийской любовной заразы, сломанной куклой плясал голый отрок, корабел у кормила брачной ночи в колебля в руке, слабой, как колосок, колыбельку фитильного фонаря, посылая сполохи света.

Он кивал головой на мягкой бескостной шее то вправо, то влево, продолговатые миндалины глаз его, подобных протухлым яйцам, напоминали выклеванные глаза сокола, на левом плече отрока-фонарщика бронзовела соблазнительным изгибом ящерка, а на правом, смеясь, как безумная, чистила слипшиеся перышки пташка с человеческой головкой, вертящейся вокруг своей оси. Облачный разоблаченный облик отрока то приближался, то удалялся, стоял он по колено в гробу, будто в выдвижном на полозьях ящике шкафчика-поставца, какие ловко ладят мастера краснодеревщики из области Форли.

Сер Соффьяччи кулем рухнул на пороге, теряя чувства.

Наутро звонарь Марио нашел сторожа на пороге настежь распахнутой мертвецкой.

От сера Соффьяччи разило сивушным паром, тела лежали на месте, на первый взгляд, ни одно не пропало.

Придя в себя, сторож упрямо рассказывал одну и ту же побасенку о шагающих мертвецах, но каноник церкви Санта Мария делла Мизерикордия сказал ему, постучав себя по лбу:



— Жалкий брехун! Те несчастные, что лежат внизу горько жили и горше того умерли. Справедливо будет поставить на охрану человека здравого, а не пугливого пьянчужку в мокрых портках.

Твое счастье, забулдынга окаянный, что никакой лекарь-потрошитель не осквернил их покой. А ты, Соффьяччи, ступай с Богом на все четыре стороны, ни гроша я тебе не заплачу за столь скверную работу и возвращайся сюда, если тебе будет угодно, только после смерти. Тьфу на тебя.

Серу Софьяччи ничего не оставалось, как убраться восвояси, хотя про себя он благодарил строгого каноника — ни за какие блага он бы и сам не остался сторожить мертвецкую после брачной ночи. В последний раз я видел его на Новом рынке — он торгует детскими глиняными свистульками, которые сам же и лепит из мутной грязи на отмелях Арно. Все свистульки изображают либо ящериц, либо аляповатых птичек с головами, как у маленьких девочек. Сер Софьяччи вполне счастлив, овладев новым для него ремеслом.

Нам с вами смешон вымысел старого враля и питуха, ведь даже малые дети знают: те, кого смерть сочла своей жатвой, навеки лишены движения, воли и страстей, и мой вам совет — во владениях лукавой и двуликой монны Флоренции стоит опасаться живых сто крат больше чем мертвых.

Новелла 22. О брате Волке и брате Водяной Крысе

Землепроходцы и купцы, путешествующие по отдаленным и диким странам, подвергают опасности не только самих себя, но и жизни родни, друзей и покупателей.

Идолы языческих кумиров, которые они привозят с собой на продажу собирателям и знатокам заключают в себе великую пагубу не только для христианских душ, но и смертных тел — бывает, что их вырезанные из сандала и эфиопского дерева формы напитаны ядовитыми испарениями неведомых Европе болезней.

Много лет назад в городе Ассизи, который, как ядрышко ореха, заключен в масличные окоемы умбрийских холлмов, поселилась семья выходцев из Кастилии.

Глава семьи был человеком строптивым и властным, на посмешище всему городу кичился он своей древней кровью, тем, несомненно, выказывая на люди дворянскую глупость.

Он был столь заносчив, что никто не хотел с ним знаться за панибрата, жену и дочь он держал взаперти, как нубийских или лезгинских невольниц в серале, сам вышагивал в гербовом платье, как мул в колпаке, но соседи отлично ведали, что у него нет средств даже на то, чтобы сносно содержать дворовую собаку.

Дочь кастильца звалась Чирриди, что в переводе на тосканское наречие означает «Ласточка».

Юноши, которым посчастливилось мимоходом подглядеть, как эта девушка приподнимает муаровую вуаль, приступая к Причастию, в один голос сокрушались между собой:

— Как только земля носит старого пса, который смеет прятать от мира такую красавицу. Неужели Чирриди суждено осыпаться пустоцветом за семью замками. И лестно было бы сорвать этот цветок, да кто захочет получить в довесок дурного тестя, злющего, как тарантул в голодной норе?



Несчастная Чирриди была столь же красива, сколь и запугана отцом, никто не решался посвататься к ней, одни из-за бедности ее, другие и вправду не желали видеть кастильца своим тестем.

Как говорили, сын процветающего венецианского негоцианта Габриэле Кондульмер испрашивал ее руки у кастильца, но сватовство не состоялось, сам негоциант Кондульмер пригрозил своему первенцу:

— Если не оставишь бессмысленные мечтания, я найму лихих людей и никто больше в Ассизи не услышит о семействе злонравных иностранцев. Что нашел ты, сын мой, в чумазой нищенке-мавританке, она чужая, она иностранка, и наверняка, так же глупа, как темно ее лицо.

— Черна она, но прекрасна. — печально отвечал Габриэле, но опасаясь навлечь беду и ославление на возлюбленную и отцовское проклятие на себя, отказался от притязаний.

В отместку он отверг и богатую невесту-ровню, которую ему выбрал отец по своему вкусу.

Иная возлюбленная ожидала его — донна Экклезия.

Габриэле из рода Кондульмер принял монашеский постриг.

А девицу Чирриди наконец-то взял в жены мелочный торговец.

Отныне семейство кастильца держалось только на его скудных заработках.

Муж Чирриди был не простым лавочником, но торговцем чудесами, так в Умбрии называют тех бедняг, которые не имея средств путешествовать с караванами по Великому Шелковому Пути, в одиночку стаптывают каблуки по городам и весям, стремятся в восточные страны, и, если повезет вернуться невридимыми, привозят издалека драгоценные пряности, шапочки персов-пламенепоклонников, южные раковины, певчих птиц, горшочки с притираниями, храмовые колокольчики, крашеные перышки райских птиц, ароматические палочки, скляницы с уветным песком, собранным на берегах священных рек, фигурки демонов, многоруких, как насекомые, божков и пузатых уродцев из слоновой кости и самшита, всего помалу, чтобы не тяготить себя излишней ношей.

Молодожены виделись мало, замужняя Чирриди продолжала тосковать взаперти.

Наблюдая, как она чахнет, бледнеет и понемногу разучивается улыбаться, кастилец, скрепя сердце, отправил дочь в загородный дом к одной старухе, которой требовалась молодая скромная работница в плодовый сад на время сбора урожая.

В ее отсутствие, августовской порой торговец чудесами, возвратившись из города Мерва, привез в дом партию товара.

Среди прочих редкостей в его седельные сумки неведомым путем попала одна фигурка — размером не более детской куклы, искусно отлитая из древней бронзы. Сам торговец, как ни бился, не смог взять в толк, как она досталась ему. Фигурка изображала нагую темноликую женщину с круглыми расставленными, как вымена, грудями, мясистыми лядвиями и вывернутыми натруженными ступнями храмовой плясуньи. Была она черна, потому что являлась проходом сквозь пустоты как внутреннего, так и внешнего пространства, чернота ее содержала в себе все цвета мира, она поглощала все, что когда-либо было сотворено. Женщина была нага, потому что мы наги изначально, все исторгнуто наготою и в наготу канет. Над бровями разгневанной женщины помещалось третье отверстое око — так она проявляла свою зоркую неделимую власть над троединством времени — прошлым, настоящим и грядущим. Женщины была четверорука, как север, юг, восток и запад. В левой верхней руке она сжимала меч, которым отсекала сомнения и нити зримой жизни, в нижней левой руке помещалась оторванная голова — так она являла свою неумолимость, верхняя правая кисть соединилась лепестками в охранительном жесте, которому нет названия на человеческом языке, а изогнув нижнюю правую руку она потрясала жертвенным ножом — кхадгой. Все украшение нагой состояло из гирлянды черепов и подкрашенных алым литых цветов. Пляшущими крепкими ногами, она, словно давильщица гроздьев гнева в винограднике Сатаны, попирала труп цветущего юноши, украшенного и взлелеянного до предела телесной пышности, как тучный жертвенный телец, возложенный на вязанки погребального костра, окруженный лепестками пламени. А бесноватый язык дьяволицы, красный, как стручок жгучего мадьярского перца, был вывален далеко меж умащенных грудей, как у прожорливой висельницы или льва рыкающего, ищущего, кого поглотить.

К тому же бронзовое изображение постоянно сопровождал запах сандала, мускуса, пачули и камфары — этот запах фигурка сообщала всему, с чем соприкасалась, будь то пальмовый лист, в которую была завернута или руки любопытного покупателя.

Фигурка наводила на честных христиан такую оторопь и озноб, что никто не отважился ее купить, все советовали торговцу чудесами как можно скорее избавиться от черной пляшущей в ночи времени, но то ли по жадности, то ли по глупости, торговец не последовал разумным советам, будто назло выставил черную на самую лучшую полку своей лавки — так что под вечер косые рассеянные лучи солнца окрашивали ее в кровавый колер, как чистое вино.

Кто мог знать, что вместе с болиголовными ароматами и ночными кошмарами, статуэтка принесла в дом моровую язву.

Не прошло и пяти дней, как семья кастильца вымерла вся.

Встревоженные соседи поспешили спалить дом вместе с обезображенными мертвецами, опасаясь за свои жизни.

Когда, спустя неделю, ничего не подозревающая Чирриди пришла из загородного сада, чтобы навестить родню, взору ее предстало остывшее погребальное пепелище.

Плача, бросилась она с расспросами к двоим работникам, которые налегали на лопаты, роя яму в изгарной земле.

Работники ответили ей:



— Не приближайся к нам, несчастная. Быть может, ты тоже больна. Ступай, попроси помощи у монахинь или где тебе еще заблагорассудится, дай нам закончить работу. Хотя вряд ли в Ассизи найдется безумец, который откроет перед тобой дверь.



— Но зачем вы тревожите заступами пепел моих родителей и мужа? — спросила Чирриди.

— Мы ставим чумной столб, чтобы отметить это место, как нечистое. — сказали работники. Тут колокол возвестил полдень — и копатели отлучились на короткий отдых.

Чирриди все еще в слезах, упала на колеи, разгребая и просеивая пепел, словно своими мольбами и бесполезной работой слабых пальцев могла воскресить утраченных.

Среди угольев она натолкнулась на нечто твердое, поранила пальцы и вынула из хрупкой окалины фигурку женщины — та стала еще чернее, но ничуть не пострадала.

— Что ж, чудовище, — сказала Чирриди, — оставайся со мною, в глазах людей я так же уродлива и достойна только плевков и заушений, как и ты.

Вздохнув, она завернула многорукую куклу в передник и медленно побрела без цели.



Долго скиталась по городу Чирриди, но работники оказались правы, все двери захлопывались перед ней, потому что вместе с блаженным Франциском город Ассизи покинуло сострадание.

Ни один монастырь не дал ей убежища, никакой крестьянин не нанял ее в батрачки, дети, подученные матерями, бросали в нее издали нечистоты и называли ее чумной девкой.

Лишь тень красоты была ее достоянием, ведь ей еще не исполнилось семнадцати лет.

Нашелся в Ассизи человек, который подобно падальщику-стервятнику, не гнушался ничем.

То был капитан городской стражи мессер Агостино.

За кусок козьего сыра и серый хлеб Чирриди стала его наложницей, он же бахвалился перед пьянчужками так:

— Ничего-то мне не страшно в целом свете! Глядите все — я сплю с чумой.



Так как зараза не пошла косить, по обыкновению, окрестные кварталы, горожане мало-помалу стали забывать о случившемся, но все же мессер Агостино, как человек осмотрительный, прятал наложницу от чужих глаз.

Чирриди жила под телегой на заднем дворе его дома, куталась в непотребное тряпье и питалась помоями, а мессер Агостино говаривал:

— Ничего, потрепишь, puta! Для расхожей девки — грязь лучшая подливка.

В темнейшие ночи, когда лунный диск не выплывал на гладь небосклона, Чирриди, робко выбиралась из своего убежища, разминала ноги, садясь на колесо укачивала фигурку многорукой дьяволицы, тихонько плакала и поверяла страшной игрушке свои неутешные жалобы. И омерзительное творение язычников будто бы по-своему жалело ее, но было бессильно помочь, разве что скрашивая прозябание Чирриди замарашки и проститутке поневоле, отдаленным ароматом камфары, пачули, сандала и мускуса.

Все переменилось, едва Чирриди призналась капитану, что понесла.

Будучи человеком великодушным, мессер Агостино дождался родов и, когда несчастная в муках разрешилась сыном, прогнал ее прочь вместе с некрещеным младенцем.

Стоит ли говорить, что покинутая последним, пусть мерзостным, но все же любовником, женщина почти впала в безумие.

Точно страшная кощунственная Мария из Назарета, побрела она по ступенчатым переулкам Ассизи прочь из города, четверорукая фигурка болталась за плечом ее на бечевке — и казалось, приплясывала, как удавленница.

Рот Чирриди был черен, обметан лихорадкой от жажды и отверст, а новорожденный терзал сухой сосок обнаженной груди.

В полночь Чирриди достигла заводи болотистой реки Клитумн и села на мостки близ водяной мельницы, чтобы дать отдых стертым в кровь стопам.

Задумчивые омуты манили ее, там, среди колыхания водорослей, под зеленой ряской было спокойно и чисто.

Чирриди бросила камешек и покровы ряски заколыхались, словно приглашая ее последовать за ним в их мягкую зеленоватую утробу.

В этот миг Чирриди увидел монах из ордена францисканцев-кордельеров, который совершал молитвенное бдение под звездным небом на берегу Клитумна.



— О Боже, женщина, что ты делаешь здесь в такой поздний час? — удвиленно спросил кордольер. — Ступай домой.

— Мой дом сгорел. Мне некуда идти. Я жду.

— Чего ты ждешь?

— Сестру мою, смерть. — отвечала Чирриди.

— Неужто ты хочешь наложить на себя руки. Ведь это грех неискупимый перед Господом. — упрекнул ее монах.

— Скоро я повстречаюсь с Господом, пусть Он сам мне скажет это. — возразила женщина — Помни обо мне, брат, молись. Когда-то меня называли Чирриди. Наверняка ты слышал, что ласточки никогда не касаются земли и даже спят на вершинах деревьев и под соломенными стрехами крыш — стоит ласточке оказаться на земле-и она погибнет, потому что уже не сможет взлететь. Так и мне взлететь не суждено.

— Чирриди? — переспросил монах с придыханием — Тебя называли Чирриди?

— и чернец заплакал от радости узнавания, снял клобук, обнажая голову и заключил обмершую Чирриди в объятия со словами: — Приди ко мне, сестрица моя, потому что меня когда-то называли Габриэле.

И верно — то был тот юноша, оставивший мир из любви к женщине, о котором я уже упоминал, до пострига он носил родовое имя Кондульмер.

Так Чирриди и новорожденный сын ее позора и падения обрели доброе покровительство монастыря кордельеров.

Первенца Чирриди нарекли во крещении именем Лодовико.

Дитя воспитано было монахами, еще помнившими заветы Сан-Франческо, жонглера Господа.

Первыми связными словами несмышленого дитяти были:

— Я есть брат волк.

Ибо именно так добрый святой Франциск обращался к дикому Волку из Гоббио, когда укрощал его лаской и Господней молитвой.



Спустя четыре года, в час сиесты, брат Габриэле и Чирриди прогуливались близ мельничных берегов.

Черные чаровники тамариски скрывали их от солнца, и вся земля погрузилась в чутку дремоту.

Донна Чирриди спросила фра Габриэле.

— Тень кипариса в полдень, медовые пригорки, бессмертник, бисерный высями полета крик стрижей на закате, моя податливая грудь, цвета раковины-жемчужницы — кто создал все это?

— Господь, сестра моя, Господь. — так отвечал фра Габриэле.

Босая Чирриди присела на берегу, чтобы полюбоваться игрой пенистых струй на ступицах мельничного колеса и, распустив волосы, провела по шелковистым прядям гребнем.

Она медленно спрашивала разморенного зноем спутника, человека Божьего.

— Хорошо. Ответь мне еще, брат Габриэле. В тот миг, когда я испущу последний вздох, когда станет землей нежная моя плоть, когда округлые руки и глаза мои, глаза аравитянки, станут пеплом и тленом, кто встретит меня, трепещущую на пороге?

— Господь, сестра моя, Господь. — отвечал фра Габриэле, жуя дикий колосок, как деревенский подпасок в полудреме.

Чирриди расстелила на утомленных ароматных травах луга припасенное покрывало и легла на него, подложив руки под голову.

Жаркая медуница и стрекот кузнечиков облекали ее плоть, кучевые облака заволокли небеса и ласточки носились низко, так молниеносно, что тени их на воде не поспевали за птахами.

— Я любопытна, как всякая женщина от Евы и Пандоры. Прости мне эту слабость, брат. Я задам тебе последний вопрос. Скажи мне, брат Габриэле, кто соединяет робкую важенку и оленя-рогача, в час апрельского гона, кто сочетает норвежских рыб, стремящихся на серебряный нерест, кто сливает реку с рекой, кто оплодотворяет пчелиных и муравьиных королев, кто, наконец, научил мужчину познавать женщину, вводя дневное и твердое во ночное и глубокое? — тихо спросила Чирриди, не глядя на монаха.

— Господь, сестра моя, Господь, — отвечал фра Габриэле, толком не расслышав обольстительного вопроса.

Кивнув и улыбнувшись его словам, Чирриди сбросила свое платье и предстала перед монахом обнаженная, как в первый час творения, белая и розовая, словно поцелуй зимнего пламени и яблонного цвета. Ее лоно, затененное нежнейшими завитками манило, длинная маслянистая капелька влаги скользнула по внутренеей стороне бедра, Чирриди рассеянно смахнула ее ладонью и вдохнула аромат капли течного истечения — аромат камфары, мускуса, пачули и сандала — так разверзнутые ложесна, благовонно оплакивали девственную плеву. Сосцы Чирриди потемнели и ожесточились, как ее глаза. И она говорила, глухим властным глаголом львицы, Лилит и Милитты:

— Кто сейчас сопряжет наши тела, мой добрый брат, кто сочетает единорога с девушкой-ловчихой, кто опустит пылающий стебель в медовый котелок, кто введет гостя в зернообразную пещеру, кто пустит шершня в анемон, вложит флейту в лунный желобок? Мы оба отвергнуты миром — ты, как монах, я, как блудница.

Кто жестоко осудит нас после?\"

Тут она легла на спину, и согнутые в коленях ноги ее уподобились созвездию Кассиопеи, а в золотистом руне лона меж вторых женских губ поманил нижний язычок, петушиным гребешком, блуждающим огоньком.

Падая на распростертое тело Чирриди, фра Габриэле промолвил, плача:

— Господь, сестра моя, Господь!

Свершилось.

Чирриди зачала второго сына.

Поначалу грешница хотела стравить дитя, но фра Габриэле сказал ей:

— Мое семя породило его, мое семя будет расти. Не пытайся смыть один грех грехом бОльшим. Это дитя я отдам Господу, он примет монашеский обет, как и я.



Так родившийся сын по имени Умберто Кондульмер, был с малолетства отдан в монастырь и не видел ничего, кроме стен обители, обильно заросших плющом и розами-камнеломками.

Фра Габриэле не делал разницы меж старшим Лодовико и младшим — Умберто, и любил обоих, хотя Лодовико он называл братом волком, а Умберто — братом водяной крысой.

Дети подросли и стало понятно, что единоутробные братья похожи друг на друга, как булат и воск.

Вскоре фра Габриэле Кондульмер, отличившийся в смирении и христолюбии, получил кардинальский сан и был вынужден переехать из Ассизи в Рим.

Чирриди и ее дети последовали за ним, потому что были любимы и хранимы новым кардиналом

Много лет прожили они в Риме, Чирриди праздновала осень своей зрелости, прекрасную, как знойное пшеничное поле, упоенное дождем, сыновья достигли совершеннолетия.

Долго ли, коротко ли, но случился прекрасный день, когда фра Габриэле Кондульмер был избран наместником Святого Петра на земле и в присутствии конклава кардиналов взял себе имя Евгения IV.

После сего возникла тайная непримиримая вражда между братьями.

Лодовико, брат-волк, сын капитана Агостино, понимал, что младший, Умберто рожден от Понтифика, а он сам произведен на свет под смрадной телегой во дворе откровенного мерзавца, пользовавшего его мать за кусок козьего сыра и подстилку из гнилой соломы.

В злобе Лодовико дразнил брата ханжой и богомолом и вретишником и засранцем и коровьей плюхой и огузком и сусликом и дохляком и шмокодявкой и гробом повапленным и прыщиком и матерью — келейницей, сухопарой сидодомицей, и гусенком-подтиркой и стрючком и бородавкой и отрыжкой Господа Бога.

При каждом удобном случае брат унижал и хулил брата.

Можно было подумать, что Предвечный Творец неверно распределил достоинства братьев: Умберто был набожен и безвкусен, как хлебец опреснок. Без толку намолены были стены кельи его. Вся земная утробная страсть и мужская кровотворная сила даны были старшему брату — Лодовико. Но в зависти и бессильной досаде он был ядовит и неудобоварим, как переперченная магометанская похлебка.



— Как поживаешь, единоутробный братец мой, не болят ли мозоли от коленопреклонений? Не прободели ли тебя стрелы, как святого Себастьяна? Не вырвали ли тебе титьки, как святой Олалье, не отрубили ли тебе главу, как святому Георгию? — так говорил Лодовико, прижимая брата Умберто в жирном от грязи углу молельни.



— Оставь меня, мой добрый брат — смиренно шептал Умберто, — кто дозволил тебе издеваться надо мной?



— Господь, мой брат, Господь! — рыкал в ответ брат-волк.



Лодовико мечтал о том, что когда-нибудь его, а не жалкого брата, станут считать грешным сыном самого Папы. Но сам Евгений IV, как и всякий святоша, любил кроткого и пустого духом Умберто.



Нечем было Лодовико погасить жадный огонь страстей своих — и все чаще римский сброд стал видеть его за кабацкими столами, где играли в кости. И здесь удача была немилостива к нему. Будучи человеком мрачным и цепким, Лодовико впадал в безумие за игорным столом. А Умберто был верен слащавым молебствиям и дуновению ладана.

Таким образом злосчастный Лодовико погряз в игорных долгах, не было у него даже медной монеты, чтобы заплатить шлюхе с авентинского холма.

Что ни день грешный Лодовико являлся к воротам замка Святого Ангела, поднимался по прохладным ступеням в покои Святейшего и просил лишь одного — золота.

То ему приходила фантазия говорить отчиму своему:

— Дай мне денег, ибо я хочу учредить приют для тех девиц, которые желают вернуть девственность посредством кройки и шитья.

Либо врал он, не смущаясь,

— Дай мне денег, святейший, ибо хочу я закупить все цветы персидского царства, чтобы создать из них живую женщину по рецепту чернокнижника Раймона Льюлля.

Добрый фра Габриэле, которого не испортила двурогая тиара наместника Петрова, снабжал игрока Лодовико деньгами, не спрашивая отдачи.



Донна Чирриди слезно молила тайного супруга не снабжать беспутного сына деньгами, но разве могли ее слезы очерствить доброе сердце.

И лишь молельник — Умберто укорял брата, но его увещевания падали, как зерна в сухую землю.

Укреплялась, питаясь раздорами, единоутробная вражда.

Лодовико все более мрачнел, хотя в те годы он носил еще пожалованное имя Кондульмер, и не получил еще позорного прозвища Иннаморато.

К этой диковинной семье я вернусь позднее, коли позволит мне моя дама Авентюра…

Жестокий рок и колеса любовного перводвигателя управляли и сочетали мужчин и женщин, рассекали братскую любовь, наделяли дарами соломоновыми и задавали вопросы, как чудовищный сфинкс царю Эдипу.

А многорукая статуэтка, занесшая в дом кастильца заразу, хранилась в сундуке донны Чирриди, завернутая в дорогую ткань с изображением золотых грифонов Иштар на лазорном фоне.

Гремыхали надтреснутые верблюжьи колокольца в пустынной тьме Великого Шелкового Пути.

Неисповедимы дороги человеческие и не сыщешь среди них верной, кроме одной улицы, где не спрашивают дорогу даже чужестранцы — я говорю о Крестном пути в святом городе Иерусалиме. Лишь этот путь испытан верою и страданием, все иные поглощены сном и тесной темнотой.

А смирные потаенные волны реки Клитумн, свидетельницы повествования о брате-волке и брате-водяной крысе проплывают и гаснут рябью в ложе, пробитом речным руслом в сумрачных землях, через истинную Страну Теней — Умбрию Правосудную.

Владимир Коробов

Неизвестные и малоизученные культы

Краткие сведения о культе \"света превращений\"

Из всех серьезных исследователей религиозных традиций Северного и Южного Кафиристана о культе \"света превращений\", да и то вскользь, упоминают только Робертсон и Моргенстьерне.

Моргенстьерне в своих \"Notes on Kalasha\"[21] вспоминает некоего ута (жреца) из Прасуна (его имени Моргенстьерне не называет), который, по словам людей из клана Пьечи (селение Штива), \"достиг особой высочайшей чистоты, благодаря тому, что его коснулся сумеречный свет превращений\".[22] Следует отметить, что у кафиров под \"особой чистотой\" понималась некая трансцедентальная субстанция, позволяющая совершать религиозные обряды во благо всей общины. Ута (жрец), о котором рассказывает Моргенстерне, благодаря \"свету превращений\" достигает якобы такой степени чистоты, что ему \"открылся путь к пещере судеб, откуда можно управлять поступками и мыслями всех живущих на земле людей\".[23] Ута уходит жить в пещеру судеб, и люди клана Пьечи уверены, что с этого времени все происходящее предопределено их соотечественником, который из пещеры судеб направляет все мысли и поступки людей ко благу.

У сэра Джорджа Робертсона в \"The Kafirs of Hindu-Kush\"[24] мы находим историю, которую рассказал ему ясновидящий (wrear) из Нишейгрома, и которую сам исследователь никак не комментирует, видимо не находя приемлемых аналогий среди религиозных культов Кафиристана. Эта история заслуживает того, чтобы привести ее здесь целиком.

\"Однажды, когда я был еще ребенком, мы с отцом пасли коз на пастбище у перевала Аганба-до. Как-то, проснувшись утром, я обнаружил, что кусты у нашей палатки облеплены большими и очень красивыми серебристыми жуками, которых я раньше никогда не видел.[25] Я спросил у отца, что это за жуки, и он сказал мне, что их называют «нимга-га», что в переводе с мунджанского означает «ведущий». Будучи мальчиком любопытным, я спросил, почему жуки получили такое странное имя, и отец рассказал мне, что существует поверие, согласно которому, если в ночь новой луны пойти в ту сторону, куда полетит жук «нимга-га», то можно придти к источнику света превращений. Отец сказал, что свет этот для людей невидим, но жуки «нимга-га» видят свет и летят на него. Я заметил, что в безлунную ночь очень трудно увидеть летящего жука. Но отец сказал, что именно в безлунные ночи крылья жуков светятся, потому что в них отражается свет превращений, и отражение света на крыльях жуков мы можем видеть. Спустя несколько дней наступила ночь новой луны, и я сам решил проверить то, о чем рассказал мне отец. Выбравшись ночью из палатки, я действительно увидел, что жуки светятся, хотя раньше этого не замечал. Жуки не только светились, но казалось, были чем-то встревожены — то один, то другой из них взлетал с куста и с громким жужжанием уносился куда-то в сторону Дунгэла. Дождавшись, когда очередной жук взлетит с куста, я пошел за ним. Временами мне приходилось бежать, но жука я не терял из виду, — он светился очень сильно и был хорошо виден на фоне черного неба. Я следовал за жуком довольно долго, пока он не влетел в какую-то расщелину. Расщелина оказалась очень узкой, так что мне пришлось с трудом протискиваться между скалами. Наконец она кончилась, и я оказался, как мне показалось, на очень большой площадке, со всех сторон окруженной большими камнями. В центре площадки я увидел большой шар, который словно бы висел над землей. В шаре было проделано много круглых отверстий, которые светились холодным синеватым светом. Я заметил, что жук, за которым я следовал, влетел в одно из таких отверстий и исчез. Наконец-то мне стало страшно. До этого я был так увлечен погоней за жуком, что совсем не думал о том, куда он может меня привести. Теперь погоня вдруг окончилась, и я оказался один на один с непонятным шаром. С шаром стали происходить какие-то перемены. Он как будто бы почувствовал мое присутсnвие, стал подниматься еще выше над землей и разворачиваться в мою сторону одним из своих отверстий. Я испугался, что шар втянет меня, как жука, и бросился бежать. Как я оказался вблизи нашего лагеря — не помню. Наутро я рассказал отцу, что выходил ночью по малой нужде и заблудился. Отец ни о чем не стал меня распрашивать, но было видно, что он не очень-то верит моим словам. А еще через неделю у меня появилась способность видеть мир духов. Я стал ясновидящим.\"[26]

Как я уже отметил, Робертсон никак не комментирует эту историю. Кроме того, как это следует из текста, Робертсон не задает никаких вопросов, которые могли бы прояснить суть дела. Он оставляет сообщение своего информанта без каких бы то ни было замечаний и дополнений, что никак не вяжется с исследовательским духом сэра Джорджа Робертсона и заставляет нас думать, что он все-таки узнал у ясновидящего что-то еще, но по какой-то причине счел невозможным сообщить это широкой публике.

Что касается исторических источников и документов, то единственное упоминание о \"свете превращений\" содержится в своде гилгитских рукописей.[27]

Отто фон Хинюбер переводит это короткое сообщение следующим образом:

\"Среди [нас] тайно живут жрецы Света Превращений. Когда Свет Превращений появляется, [они] находят его и служат ему три дня. Потом все продолжается, [как и] прежде.\"[28] На основании всего вышеизложенного довольно сложно сделать какие бы то ни было выводы о культе \"света превращений\". Нет сомнений, что культ существовал, а может быть и существует в настоящее время, но из за недостатка информации нет никакой возможности отнести его ни к одной из традиционных религий Гиндукуша, распостраненных в среде дардов и калашей; ни к исламу, тибетскому буддизму или бон. Вполне вероятно, что культ \"света превращений\" существует изолировано от других распостраненых в Кафиристане религий и сохраняется его адептами в глубокой тайне.

Кроме того, как это будет понятно из дальнейшего, немаловажную роль в культе \"света превращений\" играет гигантский шар с крупными отверстиями, расположенными по всей его поверхности. Когда речь заходит о шарах, то на ум сразу приходят гигантские шары, которые в большом количестве обнаружены на полуостраве Юкатан, и которые, по мнению Мигеля Каваррубиаса, являлись заготовками для знаменитых каменных голов культуры ольмеков. Сведения о шарах и сферах в несколько другом контексте можно найти и у К.Г. Юнга. Существуют также многочисленные (часто — неподтвержденные) свидетельства о шарообразных неопознанных летающих объектах, но специфические интерпретации таких свидетельств не являются, на мой взгляд, достойными научного воображения.

Как бы там ни было, но наши знания о культе \"света превращений\" и о связанном с ним гигантским шаре так и оставались бы в зародышевом состоянии, если бы в архивах Пешаварского университета не были обнаружены дневники Иеремии Бартоломью Стейна — секретаря английской дипломатической миссии, существовавшей в Пешаваре с 1895 года (после окончания работы англо-русской комиссии по определению границ на Памире) по 1914 год. Не сохранилось никаких сведений о жизни этого человека,[29] но его дневники красноречиво свидетельствуют о его интересах в области антропологии и прекрасном знании многих языков, распостраненных на территории Гиндукуша.

Ниже я привожу перевод заключительной части дневников Иеремии Бартоломью Стейна, копию которых мне любезно представил профессор Кхан Муханкар из Пешаварского университета.



27 мая.[30] Сегодня опять приходил Дангар Бадат. Мы, как всегда, играли с ним в шахматы и беседовали о различных религиозных верованиях. Он всегда говорит о себе как о тантристе и последователе Падма Самбхавы, но меня поражает его широкая осведомленность в различных бытующих здесь верованиях. Сегодня разговор зашел о жертве, и я попытался объяснить ему значение Христа и его жертвы. Дангар внимательно слушал меня, время от времени задавая уточняющте вопросы, а потом сказал, что христианство, без сомнения, великое учение, но идея жертвы в нем представлена недостаточно точно. Я спросил его об идее жертвы в буддизме. Он рассказал мне о боддхичите — \"просветленной мысли\", направленной во благо всех живых существ, а потом добавил, что и эта идея кажется ему через-чур абстрактной и расплывчатой. (Интересно, что образованные буддисты позволяют себе открыто критиковать и подвергать сомнению основные догматы своей религии, тогда как нам, христианам, даже трудно представить себе такую возможность). Несколько раздраженный его тоном, я спросил его напрямую, какая идея жертвенности его бы устроила. Сделав вид, что не замечает моего раздражения, Дангар ответил, что есть одно древнее учение, в котором идея жертвенности представлена исчерпывающе точно. Я спросил, что он имеет ввиду, но он ловко ушел от ответа, переведя разговор на другую тему.

29 мая. Я крайне заинтригован заявлением Дангара о существовании какого-то неизвестного учения, в котором идея жертвенности нашла свое полное выражение. Думаю, впрочем, что он говорил о религии бон, с которой у буддистов очень много общего. Последнее время у меня довольно много работы, но, несмотря на это, я продолжаю заниматься составлением словаря бурушаски.

10 июня. После довольно долгого отсутствия ко мне опять заходил Дангар. Как ни странно, он первым завел разговор о том самом древнем учении, где идея жертвенности, по его мнению, представлена с наибольшей силой и точностью, чем в других религиях. Относительно моих догадок о бон, он заметил, что бон в этом смысле также не является совершенным учением, и что он имел ввиду нечто совершенно другое. На мою просьбу подробнее рассказать об этом древнем учении Дангар ответил, что рассказывать особенно нечего, но он может устроить так, что я все смогу увидеть своими глазами. Я понял, что возможно буду допущен к участию в каком-то архаичном обряде. Европейцев здесь не очень жалуют и приглашают разве что только на крупные официальные праздники, так что приглашение Дангара — великая честь и знак расположения. Так я ему и сказал. На это мне было сказано, что речь идет скорее не о чести и расположении, а о выборе, который сделали высшие силы. Он сказал, что «событие» (он использовал именно слово «событие», а не обряд), которому нам предстоит стать свидетелями, предполагает участие пяти человек, из которых трое являются непосредственными участниками, а двое — наблюдателями. Он сказал, что все произойдет прямо здесь, в Пешаваре, ехать никуда не нужно, и что он зайдет за мной вечером 13 июня.

17 июня. Произошло очень много совершенно необъяснимых событий. Я действительно стал свидетелем чего-то, что не укладывается в рамки здравого смысла и научных объяснений. Но обо всем по порядку.

Вечером 13 июня ко мне зашел Дангар, и мы отправились к месту, где должен был проходить обряд. Дорогой я пытался выяснить у Дангара, что же мы собственно идем наблюдать и о каком таком учении идет речь. На все мои вопросы он отвечал однозначно: сначала, мол, я должен все увидеть, а пока и разговаривать не о чем.

Хотя я отлично знаю весь Пешавар, Дангар выбрал такую дорогу, что уже очень скоро я потерял всякие ориентиры и плохо понимал, в какую сторону мы идем. Мы очень часто поворачивали то вправо, то влево, и я перестал следить за дорогой, полностью доверившись моему проводнику. Наконец мы подошли к сложенному из камней кругу, расположенному, по-видимому, где-то на окраине Пешавара.

В разных местах Пешавара находятся несколько таких каменных кругов диаметром 20–30 метров, значение которых не вполне ясно. По одним сведениям, это — каменные скамьи (maro), которые складывают пастухи, почитающие пери;[31] по другим — часть сложного погребального сооружения. Я никогда не замечал, чтобы местное население как-то использовало эти круги во время праздников и других обрядов, и считал, что каменные круги — остаток какой-то более ранней архаичной культуры, распостраненной в районе Пешавара в древние времена.

У круга нас ждали трое человек, одетых в белые балахоны. Их лица были замотаны тряпками. Они молча проводили нас к большому камню, откуда нам предстояло наблюдать происходящее, а сами вошли в круг и расположились по периметру на равном расстоянии друг от друга. Их белые одежды выделялись на черном фоне, и я мог видеть каждое их движение.

Словно повинуясь какой-то неслышной команде, они резко выбросили свои руки вверх, и в пространстве над кругом вдруг возник огромный шар. От неожиданности и я, и Дангар резко откинулись назад, и я услышал, как Дангар сказал: \"Так всегда бывает. Как ни готовься, а это всегда неожиданно, как смерть\". Я хотел было что-то ему ответить, но не смог, — происходящее настолько захватило мое внимание, что я просто забыл обо всем на свете.

Шар диаметром метров в 20–25 висел над каменным кругом поддерживаемый непонятными силами. По всей его поверхности на равном растоянии друг от друга располагались круглые отверстия, из которых излучался голубоватый свет. Шар медленно вращался, и создавалось впечатления, что множество глаз наблюдают за тобой. Трое жрецов, находящихся в круге, сбросили свои балахоны и тряпки прикрывающие лица, оставшись совсем нагими. В синеватом свете, исходящем от шара, я сумел заметить, что один из жрецов — женщина. Потом я увидел, как жрецы, словно потеряв всякий вес, взлетели в воздух и, как большие птицы, стали кружиться над шаром. Вскоре их кружение прекратилось и они зависли в воздухе над шаром, образовав равнобедренный треугольник. Шар по-прежнему медленно вращался, время от времени меняя направление своего вращения. В тот момент, когда одно из отверстий на шаре совпадало с зависшей в воздухе фигуркой человека, свет, исходящий из отверстия, становился насыщенно красным. Вращение шара постепенно ускорялось, соответственно участились и вспышки красного цвета. Наконец вращение достигло такой скорости, что пятна синего и красного цвета слились в сплошные линии. Вдруг шар резко остановился, и парящие тела, как сухие листья, мягко опустились на землю. Шар стал разбухать быстро увеличиваясь в размерах, и я понял, что сейчас должно произойти что-то ужасное. Раздался негромкий сухой щелчок и тысячи молний, пронзив пространство, унеслись во все стороны света. Я потерял сознание.

Когда я пришел в себя, было уже довольно светло. Надо мной стоял Дангар. Он помог мне полняться и повел в каменный круг. Молча мы обошли круг по внутреннему периметру, и он показал мне три кучки совершенной сухой кожи, волос и костей, — все, что осталось от трех жрецов. Все также молча он проводил меня до дома, и лишь на прощание сказал, что зайдет через несколько дней, и тогда мы поговорим. Я был не в состоянии ни о чем думать и сразу же после его ухода лег спать.

Когда я проснулся, выяснилось, что я отсутствовал не одну ночь, как мне представлялось, а целых три дня. Миссия уже снарядила на мои поиски специальный отряд. Этот провал во времени, как впрочем и все то, чему я стал свидетелем, никак не укладывается в мои представления о мире. С нетерпением жду Дангара с объяснениями. Может быть, с его помощью мне удастся все расставить по своим местам.

19 июня. Наконец-то сегодня пришел Дангар. На мою голову свалилось сразу так много совершенно новой информации, что лучший способ ее организовать — представить в виде диалога. Самое главное — ничего не упустить.

Я: Как называется обряд, который мы наблюдали?

Дангар: Это был \"свет превращений\".

Я: Имееь ли он отношение к тантризму, к культу пери или к религии бон?

Дангар: Нет. Это совсем самостоятельный ритуал. Он не связан ни с одним из известных мне учений. Но некоторые шаманы, мусульмане и буддисты знают о его существовании.

Я: Являешься ли ты адептом \"света превращений\"?

Дангар: Каждый может стать адептом \"света превращений\". Кого «свет» позовет, тот и становится его адептом. Среди жрецов, которых ты видел той ночью было два буддиста и шаманка из Кесу. Я — простой наблюдатель, как и ты. Я: Ты говоришь, что \"свет зовет\". Как следует это понимать?

Дангар: Просто однажды ты слышишь, что тебя зовет свет, — и не можешь сопротивляться этому зову. Ты идешь на свет и служишь ему, как он того требует.

Я: Свет зовет только жрецов, или наблюдателей тоже?

Дангар: Свет всегда зовет трех жрецов и двух наблюдателей.

Я: Но я не слышал никакого зова.

Дангар: Я услышал, как свет зовет тебя, но твой слух несовершенен, поэтому я просто привел тебя туда, где тебе следовало быть; туда, куда бы ты пришел и сам, если бы услышал.

Я: Что за шар мы видели, и что за отверстия были в нем?

Дангар: Свет обычно принимает форму шара, а при помощи отверстий он соединяется с потоками жизни, которыми пронизан весь мир.

Я: Что делали жрецы?

Дангар: Жрецы отдавали свету свою кровь, душу, сперму, все свои энергии. Без этого свет превратиться не может. Я: Во что превращается свет?

Дангар: Как будто ты не знаешь!? Свет превращается в Слово. Те молнии, которые мы видели перед тем, как ты упал в обморок были Словом.

Я: Что это за Слово?

Дангар: Мир, как ленивый мул, требует, чтобы его время от времени подгоняли хорошим окриком. Христос, о котором ты мне рассказывал, тоже, наверное, был светом и превратился в Слово, но ведь это было так давно. Посмотри на свое тело. Если за ним не ухаживать, оно очень быстро покроется грязью и вшами. Посмотри на землю. Если за ней не ухаживать, то она перестанет нас кормить. Точно также и весь мир в целом. Ты думаешь, будучи однажды распятым, Христос навсегда спас мир? Да, чтобы не дать миру зачахнуть, эту операцию нужно повторять по крайней мере раз в три месяца! Так оно и происходит. Приблизительно раз в три месяца появляется свет, которому служат жрецы, чтобы он смог превратиться в очищающее мир Слово. Но никому не приходит в голову раздувать из этого мировую религию.

Я: Превращение света происходит всегда здесь, в Гиндукуше?

Дангар: Свет сам выбирает место для своего превращения. Это может произойти где угодно. Нет никаких храмов, никаких специальных обрядов, никаких молитв. Нет ничего, кроме зова света и отклика на этот зов.

Я: Но те, кого призывает свет, должны по всей видимости обладать какими-то особыми качествами?

Дангар: Свет ищет среди живущих тех, кто способен принести себя в жертву, не питая совершенно никаких надежд на воздаяние. Таких не так уж и много.

20 июня. Сегодня целый день размышлял над увиденным и услышанным. Действительно ли я открыл для себя смысл существования, или все случившееся только плод моего больного воображения?\"



На этом месте дневник Иеремии Бартоломью Стейна обрывается, и, как я уже говорил, нам ничего не известно о дальнейшей судьбе этого человека. Нет сомнения, что благодаря этим дневниковым записям, культ \"света превращений\" приобретает более или менее отчетливые очертания. По всем типологическим характеристикам он не вписывается ни в одну из известных ныне культовых и религиозных систем, хотя какие-то ассоциации, естественно, могут и возникнуть.

На мой взгляд, культ превращений света отличается от других систем верований тем, что в его основе лежит не метаисторическое (или мифологичское) событие (или события), а цепь периодических событий, расположенных в реальном историческом времени.[32] Впрочем, вполне вероятно, что мои выводы преждевременны, и дальнейшие исследования культа \"света превращений\" расставят в данной проблеме совсем другие акценты.

Как бы там ни было, без ответа остается вопрос о природе света превращений. Действительно ли он появляется для того, чтобы своим превращением в Слово улучшить (очистить) мир, или же мы имеем дело с оригинальным способом охоты неизвестного науке плотоядного существа? И кто знает, какая религия скрывается за покорностью коров, идущих на бойню.

О \"последних вещах\" в культе древнеегипетской богини Нейт

Первые упоминания о eshata pragmata (\"последних вещах\") можно встретить уже у Зосима Панополитанского (IV в.) и Псевдо-Демокрита (VI в.).[33] И, если первый говорит об этом вскользь (\"…последние вещи появляются на излете времени\"[34]), то второй более пространно рассуждает об этом в своем трактате «Имут»: \"Время вещи не иссякает вместе с вещью, но продолжает быть и после того, как вещь распадается. Будучи после вещей, время испытывает нужду в теле, где оно могло бы длиться согласно своей природе до полного своего истощения. Но, поскольку нет уже больше тела для этого времени, то это время как бы из самого себя создает чувственные субстанции, в которых постепенно угасает. Такие субстанции называют \"последними вещами\".[35]

Отдельные упоминания о \"последних вещах\" можно встретить и у более поздних авторов. Так Исидор Севильский в «Этимологиях» пишет: \"Природа времени темна и недоступна человеческому разумению. Говорят, оно [само] из себя исторгает некие, называемые «последними» (eshata), вещи и разбрасывает их по миру, дабы длиться дольше, чем [то позволяют] обычные вещи\".[36] У Боэция мы находим следующее высказывание: \"Может быть время и порождает некие сущности из самого себя, но нам рассуждать об этом не следует, поскольку доказательства разума здесь бессильны\".[37]

Обращает на себя внимание то обстоятельство, что как древние, так и средневековые авторы упоминают о \"последних вещах\" мимоходом и особенно не вдаваясь в подробности, как если бы речь шла о чем-то сродни суеверию или предрассудку. Такое отношение к данному предмету могло быть продиктовано настороженно высокомерным отношением «ученых» авторов к народным поверьям и мистерическим культам. Как замечает Р. Райценштейн: \"Античные и средневековые философы охотно рассуждали о философской и символической подоплеке ритуала, но не брали на себя ответственность описывать конкретную последовательность действий и конкретные культовые предметы, участвующие в ритуале. С одной стороны, здесь срабатывало своеобразное табу на разглашение тайны, а, с другой стороны, человеку ученому подобало интересоваться сущностью вещей, а не самими вещами\".[38]

Упоминание Нейт в связи с \"последними вещами\" в античной и средневековой литературе встречается только у Лактанция: \"Раньше всех понесет кару Египет из-за своих дурацких суеверий (stultarum superstitionum), и наполнится он кровью, как водою, ибо смутились нравы, и даже почитатели Нейт и собиратели мерзких \"последних вещей\" не боятся больше Бога и людской молвы, издеваясь в своих обрядах над самим Временем\".[39]

Известно, что культ Нейт возник в древнем Египте в додинастический период в западной части дельты Нила. С одной стороны, это был исключительно женский культ — знатные женщины носили придворный титул \"жрица Нейт\" — , с другой стороны, Нейт была связана с водной стихией (в частности с богом крокодилом Себеком) и почиталась охранительницей мертвых. Как охранительница мертвых, Нейт была тесно связана с Исидой, Нефтис и Селкет. Впервые вместе имена этих четырех богинь зафиксированы в Текстах пирамид. Важным представляется изречение 362: \"(§ 605) О, отец мой Атум во тьме! Возьми меня на твою сторону, (§ 606) [чтобы] я зажег свет для тебя и защитил тебя, как Нун защищает этих четырех богинь днем, [когда] они защищают трон: Исида, Нефтис, Нейт, Селкет-Хету\".[40] Согласно изречению, умерший царь просит Атума, проплывающего в ладье ночью по царству мертвых, взять его с собой, обещая ему за это в благодарность покровительство. Следует обратить внимание на некоторые особенности текста изречения 362. С. Мерсер предлагает трактовать слово «день» как эквивалент для слова \"время\".[41] Согласно мифам Исида, Нефтис, Нейт и Селкет оплакивали и охраняли тело убитого Сетом Осириса, отождествляемого с царем, стоя по углам его трона (или ложа), что якобы соответствует четверичной природе времени.[42] Текст можно понимать и таким образом, что четыре богини охраняют мертвого Осириса (с которым отождествляли сначала царей, а потом и вообще всех умерших) от времени. Во всяком случае об этом прямо свидетельствует изречение 543, § 1543: \"[Там], где защита четырех (т. е. Исиды, Нефтис, Нейт и Селкет), — время не приходит\".[43]

Итак, в эпоху Древнего Царства Нейт считалась охранительницей мертвого царя, причем она не только защищала его от различных опасностей, и в первую очередь от воздействий времени, но и заботилась о пропитании мертвого (!) царя.

Следует признать, что сюжет об охране мертвого царя от времени прекрасно укладывается в современные представления о значении древнеегипетской практики бальзамирования. Особняком стоит точка зрения Иеронима ван Дака, который, основываясь на своих собственных переводах Текстов пирамид в частности пишет: \"Есть основание считать, что когда в Текстах пирамид или в Текстах саркофагов речь идет об \"охране мертвых\", то имеется в виду не бальзамирование, а какая-то другая обрядовая практика, сведения о которой до нас, к сожалению, не дошли. В изречении 645 говорится § 1865: О, Нейт, сохрани меня своими льняными лоскутками (букв. \"тряпочками\"), в которых [еще] осталось время. Нейт дарила мертвому \"дыхание жизни\" (изречение 408) и другие необходимые ему атрибуты: магические узлы защиты (изречение 670), набедренную повязку (изречение 663), какие-то другие тканые изделия (изречение 608: Вот, что Нейт соткала). В надписях Позднего периода мертвому, облаченному в льняные одежды из святилищ, от имени богини обещается: Тело твое не погибнет никогда! Разум твой будет Нейт!\".[44] В надписях Нового царства по отношению к Нейт используются следующие эпитеты: \"владычица западной страны\",[45] \"главенствующая в некрополе\", \"Владычица Та-анх (т. е. гробницы или некрополя)\",[46] \"Подательница жертв\",[47] \"Хранящая время в тканях\",[48] \"Пробуждающая от сна (смерти)\".[49]

С упадком династического Египта традиционные древнеегипетские верования были преданы забвению (если не принимать в расчет позднейшие оккультные рецепции древнеегипетской магии). Тем более интересным кажется случай, о котором упоминает в своих путевых записках \"Описание путешествия в Аравию и другие сопредельные страны\" известный немецкий путешественник Карстен Нибур (XVIII в.):

\"На площади у мечети Шадли я увидел старуху, которая копалась в пыли у самых стен мечети, собирая что-то в подол своей грязной юбки. Мне было непонятно, как благочестивые граждане богатого и процветающего Мосха могут терпеть такую нищенку. На мой вопрос Сеид Селех ответил, что эта полоумная старуха собирает всякий мусор, потому что считает себя жрицей какой-то Нейт. На моих глазах старуха вытащила из кучи какого-то мусора кусок бечевки и быстро затолкала его себе в рот. \"Видишь, какая она сумасшедшая, — засмеялся Саид. — Она ест весь мусор, который находит. И на улицах чисто, и уборщикам не надо платить\". Мне было жаль эту старую женщину, но арабы понимают милосердие по-своему.

Заинтересовавшись неизвестным мне доселе культом, я стал расспрашивать Сеида и Исмаила о Нейт. Как я понял из всех этих расспросов, Нейт поклоняется кучка «неверных», которые живут в развалинах где-то близ Тихамы. Там же находится и храм их странной богини. Мусульмане терпят этих «неверных» только потому, что они ухаживают за близлежащими городами — Мосхой, Бейт-эль-Факихом, Забидом. Они собирают в этих городах весь мусор, — таков договор. Мусор они приносят своей богине, которая якобы дарит им за это долгую жизнь\".[50]

Неожиданно тема Нейт и уже в непосредственной связи с \"последними вещами\" обнаруживает себя в документах, принадлежащих нашему времени.

В 1930 году Шарль де Лессепс в Париже опубликовал записки своего знаменитого отца Фердинанда де Лессепса — французского дипломата, инженера, знаменитого строителя Суэцкого канала.[51] Записки в основном посвящены бесконечным интригам, которые велись англичанами, французами, арабами и турками вокруг строительства Суэцкого канала, однако один эпизод имеет непосредственное отношение к нашей теме. Вот, что рассказывает Фердинанд де Лессепс:

\"Мои отношения с Мехмет Саидом складывались в целом очень благоприятно для моих намерений и планов. В конечном счете, благодаря макаронам и разным сладостям, я добился его полного расположения.[52] Однажды, преисполнившись ко мне теплыми чувствами, Мехмед Саид сказал, что если я захочу, то на строительстве канала для меня будут работать даже мертвые. Я в свою очередь был готов слушать любые его глупости, лишь бы не потерять расположение королевской семьи. Видя, что я не очень-то верю его словам, Саид предложил мне спуститься в подвал дворца, чтобы я сам мог убедиться в правдивости его слов. Я никогда не бывал раньше в подвалах каирского королевского дворца и поэтому принял его предложение с радостью. Конечно же я ни на секунду не сомневался, что все его рассказы о мертвых являются не более, чем фантазиями подростка, наслушавшегося арабских сказок. То, что я увидел поразило мое воображение. Современная наука еще должна дать этому свое объяснение. Впрочем, покров секретности, которым окружены на Востоке некоторые области древнего знания, едва ли позволит прогрессивным ученым Запада в ближайшее время дать оценку некоторым поразительным и таинственным явлениям. Вместе с Саидом мы спустились в холодный подвал, где хранились пищевые запасы, и оттуда через незаметную дверь попали в помещение, назначение которого заключалось по всей видимости в том, чтобы тайно наблюдать за происходящим в другом подвальном помещении. Саид, стараясь не шуметь, откинул темную занавеску на стене, — открылось небольшое окошко, из которого был виден довольно большой, освещенный факелами зал. Зал был уставлен каменными столами, показавшимися мне весьма похожими на древнеегипетские саркофаги. На одном из столов, совсем недалеко от того места, где стояли мы с Саидом, лежало обнаженное тело какого-то мужчины. \"Это Селим, конюх. — прошептал мне Саид. — Он умер вчера днем.\" Потом я увидел, как откуда-то из темной части зала выходят три женщины, одетые в широкие белые рубашки и турецкие шаровары. Лица женщин скрывали вуали. Одна из женщин несла поднос, на котором, насколько я мог разглядеть, находились какие-то тряпки, бинты и обрывки веревок. В руках у другой женщины находился живой петух. Третья несла небольшой топорик. Женщины остановились у стола, на котором лежал покойный. Пристроив петуха на небольшом чурбанчике, женщины быстро отрубили ему гребешок и кровью из гребешка смазали глаза и рот покойного.[53]

Затем одна из женщин склонилась над покойником, разжала ему зубы небольшим ножом и вложила в рот обрывок веревки, взяв его с подноса, который держала другая. Сразу же после этого женщины отошли от стола и стали в тень так, что я уже не мог их видеть. Из темноты вышла четвертая женщина, совсем еще девочка, как мне показалось. Она подошла к столу, обхватила труп руками и, подняв его без особых усилий, крепко прижала к себе. Женщины, которых не было видно, затянули какую-то песню, ритмично прихлопывая в ладоши. То, чему я стал свидетелем потом, более всего напоминало танец. Маленькая, похожая на девочку, но, вероятно, обладающая нечеловеческой силой женщина, обхватив труп, совершала замысловатые движения, кружась вокруг каменного стола. При этом, как я мог видеть, губы ее были крепко прижаты к губам трупа, словно в долгом поцелуе. Это продолжалось минут двадцать. Я даже устал стоять, хотя происходящее заставило меня забыть обо всем на свете.

Постепенно мне стало казаться, что труп уже не просто безвольно болтается в руках у женщины, но сам как бы переставляет ноги, повторяя какие-то движения. Наконец эта нелепая пара вдруг замерла, и женщина что есть силы оттолкнула от себя мертвое тело. Каково же было мое удивление, когда я увидел, что труп не упал, но, покачнувшись и сделав несколько неуклюжих шагов, остался стоять, опершись руками о противоположную стену. Появившиеся женщины в шароварах вывели ожившего покойника из зала. Я стоял пораженный всем увиденным, пока Саид не закрыл занавеску и не вывел меня за руку из подвала. Он взял с меня слово, что я никому не буду рассказывать о том, что видел, и я ему это слово дал. Я спросил, кто были те женщины, и Саид сказал, что в их семье женщины всегда были жрицами богини Нейт, о которой говорят, что она дает мертвым жизнь, если ей вернуть последние вещи. Я понял, что последними вещами Саид называет те тряпки и обрывки веревок, которые несла на подносе одна из женщин.

— Зачем же она засунула обрывок веревки в рот покойному? — спросил я.

— Ты не понимаешь, Фердинанд. — сказал Саид. — Это был не обрывок веревки, а кусочек времени, которое нужно было вернуть Нейт. В обмен на это время Нейт позволила Селиму пожить еще немного. Он хорошо служил моему отцу. Пусть послужит еще.

После всего увиденного мною я понял, что недостатка в рабочей силе для строительства канала у нас не будет\".[54]

Фердинанд де Лессепс был человеком лишенным фантазии во всем, что не касалось его любимого проекта. В его записках (во всяком случае в опубликованной их части) не содержится более никаких сведений или намеков на обряд, свидетелем которому он стал. Однако, как бы то ни было, нам понятно, что культ богини Нейт не исчез вместе с Древним Египтом, но продолжил свое существование вплоть до нашего времени. Многое из того, о чем рассказывал Лессепс, так и осталось бы для нас непонятным, если бы не вышедшая в 1986 году книга журналиста Питера Ковалевски, озаглавленная \"Ночи Нейт. Книга мусорщиков\".[55] Следует отметить, что, хотя в названии и фигурирует имя Нейт, самой Нейт и связанному с ней культу в книге посвящено не так уж много страниц. В основном книга представляет собой собрание разрозненных историй из жизни нью-йоркских бродяг.

Написанная скверным, выспренним языком, книга эта не представляет интереса ни как художественное произведение, ни как бытописательная хроника. И тем не менее сведений, содержащихся в этой книге вполне достаточно, чтобы все приведенные нами выше сведения о Нейт и \"последних вещах\" встали на свои места. Итак, позволим себе привести несколько цитат из книги Ковалевски:

\"Если там, наверху, среди роскоши, сверкающих витрин и достатка поклоняются Богу порядка, справедливости и денег, то здесь в мрачных и зловонных подземных переходах Холбрука поклоняются зловещей Нейт, мусору, грязи и хаосу\" (стр. 45).

\"Человек всегда оставляет после себя мусор. Когда же человек уходит совсем, он оставляет после себя время. Это время — тот же мусор, который скапливается на обочинах дорог, у мусорных контейнеров, в подъездах грязных домов в районе Коммака или Бруквилла. Очень важно обнаружить это время, отделить его от никчемных клочков газет, пластиковых мешков и обрывков веревки. Только жрецы Нейт способны отличить мусор от времени, — они постоянно ищут, они перебирают кучи мусора, и это выглядело бы подозрительно, не будь в мире такой профессии, как мусорщик. мусорщики могут позволить себе совершенно свободно копаться в мусоре, и никто никогда не заподозрит их в поклонении языческой богине. Это не значит, что каждый мусорщик поклоняется Нейт, но всякий приверженец культа Нейт обязательно является мусорщиком\" (стр.89–90).

\"У каждого человека после смерти остается его собственное персональное время, но найти его практически невозможно. Как среди несметного количества человеческих отбросов обнаружить время именно того бедняги, что скончался вчера вечером? Такие совпадения случаются только раз в тысячу лет. Только богатые могут позволить себе дорогостоящую процедуру бальзамирования в надежде на то, что когда-нибудь, купленные за большие деньги жрецы Нейт, найдут их персональное время, что было бы равноценно обретению личного бессмертия\"[56] (стр. 105).

\"В тайных храмах Нейт, которые находятся где-то глубоко под землей, почти каждый день совершаются богопротивные обряды оживления трупов. Сюда мусорщики приносят свою сокровенную добычу: тряпки, обрывки бумаги и упаковок, старые газеты, — одним словом, все те \"последние вещи\", которые в начале процедуры оживления кладут покойнику в рот. Во время обряда старшая жрица поднимает труп и, целуя его в губы, танцует с ним \"танец мертвых\".[57] Во время этого танца \"последняя вещь\" должна полностью раствориться во рту мертвеца, — время возвращается в мертвое тело. Покойник вновь становится живым. Конечно это уже не тот человек, что был до смерти, потому что для оживления используют как правило чье-то чужое, не его собственное время. Как правило, такой человек не помнит ничего из своей прежней жизни, — глаза его пусты, в них нет более ни желаний, ни надежд, ни обычных человеческих страхов. Жрецы Нейт используют этих оживших мертвецов в своих целях\" (стр. 118–119).

\"Говорят, среди адептов Нейт есть бессмертные счастливчики, которым удалось найти свое собственное время, свою собственную \"последнюю вещь\". Я лично встречался с одним мусорщиком из Бронкса, который утверждал, что родился в Древнем Египте во время царствования Птолемея IV\" (стр.136).

На основе приведенных выше цитат можно сделать вывод, что Питер Ковалевски действительно столкнулся с деятельностью секты, члены которой поклоняются древнеегипетской богине Нейт. Ковалевски не говорит нам, как называется эта секта, и вполне вероятно, что секта (если, конечно, она существует на самом деле) действует вполне официально под каким-нибудь совершенно безобидным и респектабельным названием (какая-нибудь \"Церковь Нового пришествия\" или \"Второе Откровение Иоанна\"). Если быть абсолютно точным, адепты этой секты поклоняются не столько Нейт, сколько времени или же своим собственным представлениям о времени. И это понятно, — все мы тем или иным образом поклоняемся времени, каждый день выметая из памяти какие-то, кажущиеся нам ненужными в данный момент, события. Нас нисколько не заботит, что эти события могут быть кем-то найдены и использованы.

О природе времени написано так много, что начинает казаться, будто время это просто последовательность знаков, отсылающих друг друга к концу некоего текста, за которым, всегда начинается другой текст. Впрочем, может быть, это только кажется, и последовательность знаков, точно так же как и непрерывность текстов, не имеет к природе времени никакого отношения. Но и этого нельзя утверждать с определенностью, ведь, в конце концов, время действительно может оказаться всем чем угодно: мусором (обрывком газеты или веревки, осколками посуды и стекла, пластиковыми бутылками и стаканами, шелухой и огрызками яблок), автомобильными или паровозными гудками, шелестом листьев, самыми обычными затертыми словами, над смыслом которых мы не задумываемся; рассеянным утренним светом.

Адепты культа Нейт — как это следует из того, что нам уже известно — разделяют все время на так называемое «занятое» время (т. е. то время, которое в данный момент кем-то или чем-то проживается; длится как что-то или кто-то) и на время «свободное» (т. е. время, существующее отдельно как некий «предмет», «вещь», — в нашем случае как \"мусор\"). «Свободное» время может быть обнаружено и использовано, к чему, собственно, и сводятся ритуалы культа Нейт. Трудно судить об эффективности и конечных целях такой практики, хотя, справедливости ради, следует отметить, что в последнее время улицы наших городов стали чище, а людей с пустыми глазами прибавилось. Впрочем, если за всем этим и стоит какая-то особая ритуальная практика, то ничего удивительного в этом нет, — ведь культы в основном и делают либо из чистоты, либо, наоборот, из мусора.

Круг вопросов, связанных с интерпретацией понятия \"джок\"

Еще совсем недавно понятие «джок» и область связанных с ним представлений являлась предметом обсуждения лишь в узком кругу небольшой группы антропологов и этнографов, занимающихся традиционными религиями и культурой луоязычных народов Африки (Судан, Уганда, Кения, Танзания). Скандальная деятельность организации \"Тайный Союз Трех Нитей\", объявившей о своем существовании в 80-е годы, сделала это понятие достоянием широких кругов общественности.