– Сыпь! – крикнул он сотскому и открыл замучнелые совки.

Джино открыл красивую, перевязанную ленточкой коробку. Внутри оказался дорогой набор золотых щеточек и расчесок; на каждой было выгравировано: «Лаки Сантанджело».

Рожь захрустела, запылилась, и из совков посыпалась мука.

— Спасибо, Джейк.

Афонюшка зацепил горсть, высыпал на ладонь и слизнул языком.

— Я же сказал — пустячок.

– Хруп, – обратился он к Кареву, – спусти еще.

Они пообедали в ресторане отеля «Беверли Хиллз». Пиппа Санчес сидела рядом с Боем.

— Я послала тебе целых пятнадцать сценариев, — пропищала она. — Неужели ни один не понравился?

На лестнице показалась баба; лицо ее было красно, спина согнута, а за плечами дыхал травяной мешок. Карев смотрел, как Афонюшка суетливо бегал из стороны в сторону и хватал то совок, то соломенную кошелку.

— Не настолько, чтобы вкладывать деньги. Пиппа насупилась.

«Людям обрадовался», – подумал он с нежной радостью и подпустил помолу.

Джейк пнул ее под столом.

Баба терлась около завьялого в муке и обвязанного паутинником окошка.

— Только и думает, что о карьере. Я ей говорю: твоя главная карьера — ублажать меня.

– Что такую рваную повесили! – крикнула она со смехом, кидая под жернов фуражку, и задрожала…

Джейк и глазом не моргнул.

– Фуражка, фуражка! – застонал Афонюшка и сунулся под жернов.

— Охотно верю.

Громыхающий поворот приподнял обмучнелый комок и отбросил на ларь.

Пиппа смылась в дамскую комнату, предварительно наградив обоих злобным взглядом.

На полу рассыпались красные ягоды.

— Бабье! — воскликнул Джейк. — Кстати, тебе нужна телка на сегодняшнюю ночь? У меня есть одна — пальчики оближешь. Горячая, как…

Думы смялись… Это, может быть, рухнула старая церковь. Аллилуйя, аллилуйя…

— Нет, — оборвал ее Джино. — Я женатый человек…

— Ах, да. Точно. Но все-таки…

— Мои вкладчики недовольны резким скачком цен. Откровенно говоря, они в бешенстве. — Джино сверлил Джейка свирепыми черными глазами. Тот и не подумал смущаться.

— Да брось ты, Джино! Это игрушка, а не отель. Ты еще будешь им гордиться. Погоди, вот увидишь.

Глава пятая

— Еще бы — за такие деньги!

Карев застыл от той боли, которую некому сказать и незачем.

— Не хочу хвастаться, — сказал Джейк, — но ты действительно убедишься. Будешь прыгать от восторга, — он на несколько секунд отвлекся, чтобы помахать рукой проходившей мимо кинозвезде. — Эй, Дженет! Потрясающе смотришься! Как Тони? Скоро зададим пир на весь мир.

Его сожгла дума о постройке церкви, но денег, которые дал ему Афонюшка, хватило бы только навести фундамент.

Джино пошел ва-банк.

— До меня дошли слухи, что будто не каждый доллар истрачен на строительство отеля. Вроде бы кругленькая сумма осела в твоих карманах.

Он лежал на траве и кусал красную головку колючего татарника.

Джейк вспыхнул.

Рядом валялось ружье и с чесаной паклей кожаная пороховница.

— Кто сказал? Какой ублюдок…

Джино пожал плечами. Этот спектакль не произвел на него особого впечатления.

Тихо качались кусты, по хвоям щелкали расперившиеся шишки и шомонила вода.

— Так, просто сплетня. Не стоит кипятиться. Если ты чист, тебе незачем волноваться.

Быстро поднялся, вскинул ружье и пошагал к дому. За спиной болтался брусниковый кузов.

* * *

Сунулся за божницу, вынул деньги и, лихорадочно пересчитав, кинулся обратывать лошадь.

На этот раз вместе с ними летел Тайни Мартино, рыжий увалень, который вот уже двадцать пять лет слыл комиком номер один. Звезда в полном смысле слова. Но с Джино он обращался, как со странствующей особой королевских кровей.

Пегасый жеребец откидывал раскованные ноги, ощеривал зубы и прядал ушами.

— Я никогда никого не рекламировал, — разглагольствовал он, — но для вас, Бой и Джино, сделаю исключение, приеду на открытие. Более того, готов ежегодно давать у вас представления — по две недели подряд.

Скакал прямой поляной к сторожке Филиппа. Поводья звякали удилами, а бляхи бросали огонь.

Когда Джино узнал сумму гонорара, у него глаза полезли на лоб.

С крутояра увидел, как Лимпиада отворяла околицу. Она издалека узнала его и махала зарукавником.

— Он того стоит, — убеждал Джейк. — Стоит каждого цента.

Лошадь, тупо ударив копытами, остановилась; спрыгнул и поздоровался.

— Меня волнуют не центы, а доллары. Да за такие деньги можно пригласить парочку Фрэнков Синатра.

– Дома?

— Они не заменят одного Тайни.

– Тут.

В словах Боя был резон.

Отворил окно и задымил свернутой папиросой. Филипп чинил прорватое веретье, он воткнул шило в стенку и подбежал к окну.

Джино не мог не признать, что «Мираж» действительно великолепен. Джейк сделал все, что обещал, — и даже сверх того. Все прочие отели этому и в подметки не годились. Мраморные полы. Хрустальные люстры. Шелковые портьеры. Повсюду продолжали суетиться рабочие, делая последние штрихи.

– Ставь! – крикнул Лимпиаде, указывая на прислоненный к окну желтый самовар.

— Ну? — горделиво спросил Джейк. — Что скажешь?

Лимпиада схватила коромысло и, ловко размахнувшись, ударила по свесившейся сосне.

— Что ты возвел шикарный дворец. Может быть, даже чересчур шикарный.

С курчавых веток, как стая воробьев, в траву посыпались шишки.

— Правда? — у Джейка горели глаза, но в них мелькнуло настороженное выражение. — Что ты хочешь сказать?

– Хватит! – крикнул, улыбаясь, Карев и пошел к крыльцу.

— То, что от нас требуется обслуживать рядовых посетителей. Самых обычных людей. На черта вся эта роскошь?

– Вот что, Филюшка, – сказал он, расстегивая пиджак, – Афоня до смерти церковь хотел строить. Денег у него было много, но они где-то зарыты. Дал он мне три тысячи. А ведь с ними каши не сваришь.

— Вот увидишь, — глубокомысленно произнес Джейк, — он моментально окупится. Когда в Вегас хлынут фермеры, они так и ринутся сюда.

Филипп задумался. Волосатая рука забарабанила по голубому стеклу пальцами.

— Хорошо бы.

– Что ж надумал? – обернулся он, стряхивая повисшие на глаза смоляные волосы.

— Так и будет.

– Школу на Раменках выстроить…

Он еще успеет разобраться, ворует Джейк или нет. Джино позвонил Косте и попросил прислать опытных ревизоров, проверить бухгалтерские книги. Бою придется отчитаться за каждый кирпич. Если «Мираж» оправдает их надежды, тогда все о\'кей.

– Что ж, это разумно… А то тут у нас каждый год помирают мальцы… Шагай до Чухлинки по открытому полю версты четыре… Одежонка худая, сапожки снег жуют, знамо дело, поневоле схватишь скарлатину или еще что…

Какие могут быть счеты между приятелями из-за превышения сметы на каких-нибудь несколько сотен тысяч долларов? Но если Джейк ворует… Он башковитый парень. Джино хотелось верить, что прошлый опыт чему-то научил его.

– Так и я думаю… сказать обществу, чтобы выгоняли подводы, а за рубку и извоз заплатить мужикам вперед.

В Сан-Франциско было жарко, но дул приятный ветерок с океана. Джино остановился в отеле «Вермонт» и позвонил Леоноре.

От самовара повеяло смольными шишками, приятный запах расплылся, как ладан, и казалось, в избе только что отошла вечерня.

Трубку сняла горничная.

Карев глядел молча на Лимпиаду, она желтым полотенцем вытирала глиняные чашки.

— Мне необходимо переговорить с миссис Грационе. Скажите, что это ее хороший знакомый из Нью-Йорка.

Закрасневшись, она робко вскидывала свои крыльями разведенные брови, и в глазах ее словно голуби пролетали.

Долгое молчание. Джино терпеливо барабанил пальцами по столу. Он попытался произнести про себя ее имя — и ничего не почувствовал. Абсолютный ноль. Мать Марии. Больше она ничего для него не значила.

Она сама не знала, почему не могла смотреть на пришляка. Когда он появлялся, сердце ее замирало, а горячая кровь пенилась.

— Привет. Кто говорит? — Невозможно не узнать этот голос.

Но бывало, он пропадал и не являлся к ним неделями.

— Эй, Леонора. Это Джино, — он уловил в наступившем молчании холодную враждебность. Хорошо хоть не бросила трубку.

Тогда она запрягала лошадь в таратайку и посылала Филиппа спроведать его.

— Я всего один день в Сан-Франциско, — быстро добавил он. — Нужно встретиться.

Чистый лед.

Филипп чуял, что с сестрой что-то стало неладное, и заботливо исполнял ее приказанья.

— Это еще зачем?

— Ну, как же… По-моему, это в наших общих интересах. Ты так не считаешь?

Он пришел в лунную майскую ночь. Шмыгнул, как тень, за сосну и притаился.

— Нет.

Карев сидел на крыльце и, слушая соловьев, совал в лыки горбатый качатыг. Он плел кошель и тоненько завастривал тычинки.

— Я был бы весьма признателен.

В кустах завозилось, он поднял голову и стал вслушиваться.

— Да что ты?

В прозрачной тишине ему ясно послышались крадущиеся шаги и сдавленное дыханье.

— Очень признателен.

– Кто там? – крикнул он, откидывая кошель.

Долгое, ледяное молчание. Он терпеливо ждал.

– Я… – тихо и кратко было ответом.

Наконец Леонора соизволила ответить:

– Кто ты?

— Ну и наглец ты, Джино! Вот не подумала бы…

– Я…

Он перебил ее:

– Я не знаю, кто ты, – смеясь, зашевелил он кудрявые волосы. – А если пришел зачем, так подходи ближе.

— Я предпочел бы, чтобы ты сказала все, что думаешь обо мне, лично, прямо в глаза. Хочешь, могу приехать к тебе? Или сама укажи место. Где?

Кусты зашумели, и тень прыгнула прямо на освещенное луною крыльцо.

Возможно, на нее подействовала категоричность тона, но она неожиданно согласилась.

– Чего ж ты таишься?

— Сама приеду. Где ты остановился?

К крыльцу, ссутулясь, подошел приземистый парень. Лицо его было покрыто веснушками, рыжие волосы клоками висели из-под картуза за уши и над глазами.

— В «Вермонте». Ты…

– Так, – брызнул он сквозь зубы слюну.

Пришла ее очередь перебивать.

Карев глухо и протяжно рассмеялся. Глаза его горели лунным блеском, а под бородой и усами, как приколотый мак, алели губы.

— В баре. В шесть, — и швырнула трубку на рычаг.

– Ты бел, как мельник, – сказал отрывисто парень. – Я думал, ты ранен и с губ твоих течет кровь… Ты сегодня не ел калину?

* * *

Карев качнул головою.

Джино сидел в баре, потягивая «Джек Дэниэлс» и поминутно поглядывая на часы. Шесть двадцать три… Она вошла в бар ровно в шесть часов двадцать четыре минуты, в длинном норковом манто и темных очках. Льняные волосы зачесаны назад и вместе с шиньоном составляют элегантную прическу. Она без колебаний приблизилась к нему, села на соседний вращающийся табурет, щелкнула пальцами и отдала распоряжение бармену:

– Я не сбирал ее прошлый год, а сегодня она только зацветает.

— Двойной мартини. Сухой. И без маслин.

– Что ж ты здесь делаешь? – обернулся он, доставая кочатыг и опять протыкая в петлю лыко.

Затем она повернулась к Джино и приподняв темные очки уставилась на него.

– Дорогу караулю…

— Чертов ублюдок! Как же я тебя ненавижу!

Карев грустно посмотрел на его бегающие глазки и покачал головою.

Она показалась ему похожей на девушку по вызову — вопиющей карикатурой на себя прежнюю. Куда только делись непосредственность и нежность? Глаза превратились в голубые осколки, губы злобно поджаты. По его прикидкам, ей должно быть около сорока. На столько она и выглядела.

– Зря все это…

— Хорошенькое приветствие, — отозвался Джино.

Парень лукаво ухмыльнулся и, раскачиваясь, сел на обмазанную лунью ступеньку.

Она сбросила с плеч норковое манто и, сунув в рот сигарету, наклонилась, чтобы он дал ей прикурить. Он невольно заглянул за низкий вырез оливково-зеленого платья и уловил аромат — «шанель номер пять» плюс слабый запах женского тела. Джино почувствовал себя не в своей тарелке. Он дал ей огонька. Леонора глубоко затянулась, выпустила дым прямо ему в лицо и спросила:

– Как тебя величают-то?..

— Ну? Что тебе нужно?

– Аксютка.

И ЭТУ женщину он полжизни любил? На ЭТОЙ женщине собирался жениться? Господи! Какое счастье, что этого не случилось!

Улыбнулся и почему-то стал вглядываться в его лицо.

Он с трудом сохранял спокойствие.

– Правда, Аксютка… Когда крестили, назвали Аксеном, а потом почему-то по-бабьему прозвище дали.

— Поздравляю. Ты стала бабушкой.

– Чай хочешь пить? – поднялся Карев.

Она расхохоталась.

– Не отказываюсь… Я так и норовил к тебе ночевать.

— Это ты и хотел мне сообщить?

— Кто-то же должен был. Я вижу, Мария не получает от тебя писем, вот и подумал: вдруг ты не в курсе?

– Что ж, у меня места хватит… Уснем на сеновале, так завтра тебя до вечера не разбудишь. Сено-то свежее, вчера самый зеленый побег скосил… она, вешняя отава-то, мягче будет и съедобней… Расставь-ка таганы, – указал он на связанные по верхушке три кола.

Она снова рассмеялась — так визгливо, что на них стали оглядываться.

— Кто такая Мария?

Аксютка разложил на кулижке плахи, собрал в кучу щепу и чиркнул спичку. Дым потянулся кверху и издали походил на махающий полотенец.

Джино начал терять терпение.

Карев повесил на выструганный крюк чайник и лег.

— Твоя дочь. Твоя маленькая девочка. А теперь в твоей жизни появилась еще одна маленькая девочка — внучка Лаки. Ей всего три недели.

– Не воруй, Аксютка, – сказал, загораживаясь ладонью от едкого дыма. – Жисть хорошая штука, я тебе не почему-нибудь говорю, а жалеючи… поймают тебя, изобьют, зачахнешь, опаршивеет все, а не то и совсем укокошат.

Леонора сощурила глаза.

Аксютка, облокотясь, тянул из глиняной трубки сизый дым и, отплевываясь, улыбался.

— У меня нет дочери. У меня нет внучки. Ясно, Джино? Для меня они не существуют!

– Ладно тебе жалеть-то, – махнул он рукой. – Либо пан, либо пропал!

Он понизил голос.

Чайник свистел и белой накипью брызгал на угли.

— Чертова стерва!

– Ох, – повернулся Аксютка, – хочешь, я расскажу тебе страшный случай со мною.

— О, дорогой! Неужели я тебя расстроила? Великого Джино Сантанджело? Ох, прости, пожалуйста.

– Ну-ка…

Он понял, зачем она явилась. Потешить свое мелкое самолюбие. Сыграть в свою подленькую игру. Но он все еще держал себя в руках.

Он повернулся, всматриваясь в полыхающий костер, и откинул трубку.

— Марии нужны твои письма. Скажи: чего ты хочешь? Одно твое слово — и я куплю тебе все, что пожелаешь. Просто признай дочь. Дай ей почувствовать, что она для тебя что-то значит.

– Пошел я по весне с богомолками в лавру Печерскую. Накинул за плечи чоботы с узлом на палочке, помолился на свою церковь и поплелся.

— Понимаю. Значит, ты дашь мне все, что я попрошу? Я правильно поняла?

С богомольцами, думаю, лучше промышлять. Где уснет, можно обшарить, а то и отдыхать сядешь, не дреми.

— Правильно.

В корогоде с нами старушка шла. Двохлая такая старушонка, всю дорогу перхала.

— Какое великодушие! — она залпом выпила свой мартини и подтолкнула к нему пустой бокал. — Закажи-ка для начала еще один.

Прослыхал я, что она деньжонки с собой несет, ну и стал присватываться к ней.

Он подал знак бармену.

С ней шла годов восемнадцати али меньше того внучка.

— М-м-м… — Леонора задумалась. — Как далеко простирается твоя щедрость?

Я и так к девке, и этак, – отвиливает чертовка. Долго бился, половину дороги почти, и все зря.

— Все, что захочешь. — Боже, как он ненавидел эту женщину!

Потихонечку стала она отставать от бабки, стал я ей речи скоромные сыпать, а она все бурдовым платком закрывалась.

— Постой-ка, — пропела она, — новую норку… Импортный спортивный автомобиль?.. Или… Как насчет квартиры в Нью-Йорке? Это не слишком?

Разомлела моя краля. Подставила мне свои сахарные губы, обвила меня косником каштановым, так и прилипла на шею.

Он знал: все имеет свою цену.

— Так. Значит, квартира в Нью-Йорке?

Ну, думаю, теперь с бабкой надо проехать похитрей; да чтоб того… незаметно было.

— Да. — Она поколебалась. — Нет. Надо же, как трудно выбрать!

Идем мы, костылями звеним, воркуем, как голубь с голубкой. А все ж я вперед бабки норовлю.

Леонора погасила окурок и тотчас вытащила новую сигарету. Последовал тот же фокус с прикуриванием. На этот раз она еще больше наклонилась к нему, демонстрируя грудь.

Смотри, мол, карга, какой я путевый; внучка-то твоя как исповедуется со мной.

Ему чертовски хотелось убраться отсюда, глотнуть свежего воздуха. Он задыхался от запаха ее духов, сигаретного дыма и женской алчности.

Стала и бабка со мной про Божеское затевать, а я начал ей житие преподобных рассказывать. Помню, как рассказал про Алексея Божьего человека, инда захныкала.

Покоробило исперва меня, да выпил дорогой косушечку, все как рукой сняло.

— Придумала, — весело объявила Леонора.

Пришли все гуртом на постоялый двор, я и говорю бабке… что, мол, бабушка, вшей-то набирать в людской, давай снимем каморочку; я заплачу… Двохлая такая была старушонка, все время перхала.

Полеглись мы кой-как на полу; я в углу, а они посередке.

— Что?

Ночью шарю я бабкины ноги, помню, что были в лаптях.

Ощупал и тихонько к изголовью подполз.

— Трахнешь меня разок.

Шушпан ее как-то выбился, сунулся я в карман и вытащил ее деньги-то…

Он впился в нее тяжелым взглядом черных глаз.

А она, старая, хотела повернуться, да почуяла мою руку и крикнула.

Она безмятежно улыбнулась.

— Всего один раз, Джино. Ты у меня в долгу. Все эти годы.

Спугался я, в горле словно жженый березовый сок прокатился.

Он не верил своим ушам.

Ну, думаю, услышит девка, каюк будет мне.

— Ты пьяна. Сама не знаешь, что говоришь.

Хвать старуху за горло и туловищем налег…

— Думаешь, за твои деньги ты можешь купить все что угодно и кого угодно? — Леонора вскочила с табурета и стала натягивать на себя норковое манто. — Да я бы не трахнулась с тобой, даже если бы ты был единственным мужчиной на земле! — ее глаза отчаянно сверкнули. — С тех пор, как ты женился на моей дочери, она умерла для меня. Вот так! Заруби себе на носу!

Под пальцами словно морковь переломилась.

Джино встал.

Сгреб я свой узелок, да и вышел тихонечко. Вышел я в поле, только ветер шумит… Куда, думаю, бежать…

— Знаешь, что бы я с тобой сделал…

Вперед пойду – по спросу урядники догадаются; назад – люди заметят… Повернул я налево и набрел через два дня на село.

— Что-то ты вяло угрожаешь, Джино! В самом деле — почему бы тебе не натравить на меня своих головорезов? Ты — заурядный уголовник, мелкая сошка! И тебе меня не купить. Понял? Ты никогда не сможешь купить МЕНЯ!

Шел лесом, с дороги сбился, падал на мох, рвался с пенька и царапался о щипульник; ночью все старуха бластилась и слышалось, как это морковь переломилась…

Он сделал глубокий вдох и попытался сосредоточиться на мысли о жене. «Думай о Марии!» — кричал внутренний голос. Иначе он не удержится и размозжит Леоноре башку!

Приковылял я за околицу, гляжу, как на выкате трактирная вывеска размалевана…

Она выплюнула еще несколько ругательств и ушла. Со всех сторон к нему были устремлены любопытные взгляды. Он выписал чек и покинул бар. У Марии будет все, чего ни пожелает. Кроме матери. Больше он не станет унижаться. Никогда в жизни.

Вошел, снял картуз и уселся за столик.

Напротив сидел какой-то хлюст и булькал в горлышко «жулика». «Из своих», – подумал я и лукаво подмигнул.

Кэрри, 1943–1944

– А, Иван Яклич! – поднялся он. – Какими судьбами?..

– Такими судьбами, – говорю. – Иду Богу молиться.

Кэрри бежала по улице, толкая перед собой коляску со Стивеном, обуреваемая противоречивыми чувствами. Она то радовалась и гордилась своим мужеством, то терзалась страхом, что Боннатти ее настигнет. Нет! Никогда больше она не станет торговать своим телом — независимо от того, поможет Бернард Даймс или не захочет иметь с ней дела!

Сели мы с ним, зашушукались.

– Дельце, – говорит, – у меня тут есть. Вдвоем, как пить дадим, обработаем. «Была бы только ноченька сегодня потемней».

Она остановилась — купить сыну лакричную палочку. Он взял, но по-прежнему ничего не сказал и продолжал смотреть на нее, как на врага. Кэрри вновь беззвучно прокляла Лероя. Хоть бы это огородное пугало получило по заслугам!

Ехидно засмеялся, ощурив гнилые, как суровикой обмазанные зубы.

Сидим, пьем чай, глядим – колымага подъехала, из колымаги вылез в синей рубахе мужик и, привязав лошадь, поздоровался с хозяйкой.

Время от времени она пугливо озиралась: нет ли погони? Вроде бы никого не было, но она на всякий случай петляла и путала следы.

Долго сидели мы, потом мой хлюст моргнул мне, и мы, расплатившись, вышли.

В очередной раз убедившись, что за ними никто не гонится, Кэрри взяла кэб и велела остановиться в квартале от резиденции Бернарда Даймса на Парк-авеню. Ей вдруг изменило мужество. Как ему объяснить?..

– К яру пойдем, – говорит он мне. – Слышал я – ночевать у стогов будет.

Кэрри остановилась на полдороге и еще раз взвесила свои шансы. Они были равны нулю. Попробуй она поселиться в каком-нибудь отеле или бежать из города — Боннатти ее выследит. Нет. Ей нужно покровительство уважаемого члена общества. Если бы речь шла о ней одной, можно было бы рискнуть, но теперь приходилось в первую очередь думать о Стивене.

Осторожно мы добрались до стогов и укутались в промежках…

Она твердым шагом двинулась дальше. Позвонила у дверей дома на Парк-авеню. Открыл Роджер и замер на месте — узнавая и не узнавая.

Слышим – колеса застучали, зашлепали копыта, и мужик, тпрукая, стал распрягать.

Кэрри призвала на помощь всю свою выдержку и спросила:

Хомут ерзал, и слышно было, как скрипели гужи.

Ночь и впрямь, как в песне, вышла темная-претемная.

— Мистер Даймс у себя?

Сидим, ждем, меня нетерпенье жжет. «Не спит все», – думаю.

Тут я почуял, как по щеке моей проползла рука и, ущипнув, потянула за собой. Подползли к оглоблям; он спал за задком на веретье.

— Как о вас доложить?

Я видел, как хлюст вынул из кармана чекмень и размахнулся…

— Просто Кэрри.

Но тут я увидел… я почувствовал, как шею мою сдавил аркан.

Лакей вздернул брови.

Мужик встал, обежал нас кругом и затянул еще крепче.

— Вас ожидают?

– Да, – протянул Аксютка, – как вспомнишь, кровь приливает к жилам.

— Да.

Карев подкладывал уже под скипевший чайник поленьев и, вынув кисет, взял Аксюткину трубку.

Роджер провел их со Стивеном в прихожую.

— Минуточку, — вежливо сказал он.

– Что же дальше-то было?

Минуточка тянулась, как долгие годы. Может, Бернард Даймс откажется принять ее и незачем лихорадочно соображать, что сказать ему?

Аксютка вынул платок и отмахнул пискливого комара.

Вернулся Роджер.

– Ну и дока! – прошептал хлюст, когда тот ушел в кустарник, и стал грызть на моих руках веревку.

— Прошу вас.