Стоп! Надо сосредоточиться, разложить все по полочкам, уж полочек-то в науке с избытком. Разумеется, предложение старика - мистификация, не стандартная, но все-таки мистификация. Чего не может быть, того не бывает никогда или, наоборот, оно встречается слишком часто, и никому не прих.одит в голову возмутиться. Итак, необходимо объяснение, единственно верное, научное объяснение поведения этого типа. Он сумасшедший, конечно, самый заурядный беглец из лечебницы для умалишенных… мания божественного величия - любопытнейший синдром. Как бы связаться с лечебницей? Попросить его обождать в соседней комнате? Н-да, положеньице…”
– Оставьте ваши подозрения, дорогой профессор, это, по крайней мере, невежливо. И помните - у нас совсем мало времени…
“Кстати, что есть время? Было бы интересно задать ему этот скромный вопрос, но прилично ли подыгрывать этому… этому… Да что ж творится?”
– Вы умеете читать мои мысли? - испуганно перебил старика Лакимэн.
– Мне вовсе нетрудно читать ваши мысли, видимо, гораздо легче, чем вам в них разбираться.
А ведь старик действительно не прост, далеко не прост… во всяком случае, он ловко читает мысли и слегка иронизирует по поводу прочитанного, иронизирует вполне справедливо…
Впрочем, читать готовые мысли не сложней, чем их формулировать… особенно когда пытаешься сообразить, что самое главное, а что самое второстепенное”.
Лакимэн снова прикрыл глаза. Ему уже не хотелось разоблачить странного пришельца. Пожилой профессор медленно запутывался в сказочных сетях и не испытывал ни малейшего желания вырываться из их заманчиво переливающихся хитросплетений и вновь уходить в безобразно правильный мир научных фактов.
Пусть этот старикан настоящий джинн из укутанного тысячелетней пылью кувшина, пусть он неизвестным способом перенесся с далекой планеты,
Как ни странно, очень привлекательная картинка встречи с таким вот всесильным стариком преследовала его повсюду, не оставляла ни в школе, ни в колледже, только желания менялись, становились разумней и практичней - круг интересов все больше стягивался, стремился слиться с точкой, обозначающей главную научную цель. Впрочем, в трудные дни, о которых Лакимэн меньше всего любил вспоминать, ему грезились толстенные пачки долларов, и он немедленно уходил из фирмы в чистую науку или исцелял мать невероятными азиатскими средствами, иногда он получал безграничную власть и ссылал на необитаемый остров профессора Дрэгса, затормозившего на несколько беспросветных лет развитие работ своего молодого коллеги… Тени детства по-своему оберегали от боли, нелепо растопыренными локотками пытались защитить от обид… Постепенно мечты начинали плестись за жизнью, следовать всем ее непонятным и далеко не легким поворотам, но ожидаемое чудо, конечно же, не свершалось.
Ни в юности, ни много позже, когда к Лакимэну пришла некоторая известность и устойчивая репутация человека с богатым воображением. А теперь ему нужен был лишь спокойный кабинет вдали от суеты заседаний, чиновничьих баталий и представительского пустозвонства - необходимо подытожить себя, иначе и вовсе иссякнет желание довести до конца свои старые замыслы, главное дело жизни, до которого, разумеется, никогда не доходили руки, - такова уж судьба главных дел жизни, вечно затираемых насущностями и второстепенностями… А этот старик пришел поздно, опоздал всего на несколько лет, а может быть, десятков лет - как знать…
– Я жду, профессор.
“Я очень давно жду, Чарлз Лакимэн. Не двенадцать с половиной минут, а почти пятьдесят лет. Ты можешь думать что угодно, но вряд ли удастся объяснить тебе, Чарлз Лакимэн, кто я и зачем потревожил твой воображаемый покой, твое якобы прямолинейное и равномерное движение к цели, движение, для которого не хватит никакого времени, тем более твоей жизни… Я твой успех или полный крах, ты сам выберешь, но не пытайся разгадать меня, проникнуть в суть своего иного. Я, я вне рамок, чудом проскочивший мимо упругих валиков формирующего нас конвейера, неприкасаемый я вне рамок, неприкасаемый и непостижимый - в этом счастье! Тебя вновь переполняют фантастические образы - это прекрасно. Еще немного, и ты сумеешь совершить тот самый прыжок, который обессмертит твое имя, что, разумеется, бессмысленно, как бессмысленны и иные человеческие символы.
Обессмертит - таков репортерский штамп, а правда в другом - в тяжести несвершенного. Свинцовые грузики иллюзии будут и дальше тянуть тебя в несуществующие глубины, на поиски уравнения, которого нет и никогда не будет. Есть только путь, и от вешки, которую ты сумеешь поставить, люди пойдут совсем иной тропой, не похожей на твою.
Тебе грезится звездный капитан, психологический тест землян, порученный ему… Прекрасная сказка. Представь себе мой отчет на далекой и вовсе не похожей на Землю планете: пожилой фермер попросил новенький универсальный трактор, юный художник - сотню долларов, чтобы дотянуть до следующей выставки, писатель средних лет - чудо-станок для штамповки высококалорийной прозы, отвлекающей от любимого дела, то бишь от рыбалки… Счастлив этот мир, Чарлз Лакимэн, в преодолении своих несчастий, вернее, счастлив, пока преодолевает их. Проси же, проси, черт возьми! Я жду уже целых тринадцать минут и полвека”.
– Я жду, профессор.
– Хм-м… У вас наверняка были другие случаи - не расскажете ли о них? Ваш замысел станет как-то прозрачней…
– Прозрачней? Но поверьте - в других случаях нет ничего интересного. Лесоруб попросил новый мотор для пилы. Домохозяйка - небольшого комнатного слоненка. Философ, чудак человек, попросил приоткрыть Абсолютную Истину. Забавно, не правда ли?
– Понятно. Первые два случая совершенно просты - у всякого порядочного волшебника хватает и слонов и моторов, но как вам удалось вывернуться перед философом?
– Видите ли, дорогой профессор, хороший мотор наверняка полезней Абсолютной Истины. Вы ведь не захотели становиться богом.
– И все-таки, как вам удалось открыть ему Абсолютную Истину?
– Простите, профессор, но, может быть, и вам хочется…
– Нет, нет, что вы! Не испытываю ни малейшего стремления…
– Ну и правильно. Ведь философа-то попросту стошнило…
“Ты сидишь и удивляешься: боже, какие идиоты, на кой дьявол мотор тому”, кто единым духом может стать хозяином всех лесов и лесопилок, получить вагон бесплатного джина, или корону галактического императора, или жениться на племяннице окружного прокурора, или… Именно: или - или! А ведь это смертельный номер - побыть в шкуре буриданова осла, сам увидишь…”
– Я жду, профессор.
Лакимэн ущипнул себя за руку и вдохнул вполне реальный сигаретный дым. Вот что странно - зачем всесильному существу столь примитивное удовольствие? Он много курит, решил Лакимэн, почти как я…
Он мог бы придумать что-нибудь поэффектней воздушного фильтра на “Филипе Моррисе”…
Зачем, зачем, тысячи зачем и почему - как будто они, эти -прелестные почемукалки, чем-то помогут, заставят поверить в непонятный, но явно запоздалый рецидив детских фантазий.
– Видите ли, мистер Икс, мне, признаюсь, немного не по себе - трудно осознать все происходящее. Поймите меня правильно, я должен хоть что-нибудь сообразить, построить, какую-то модель… Кто вы? К чему вам мои желания? Кого они вообще могут интересовать? Я несколько утомлен и, может быть…
– Да поверьте мне, в данный момент я не меньше реален, чем вы, мистер Лакимэн, в каком-то смысле реальней вас, как знать… И ни одна ваша модель не ухватит существа дела, потому что вы не знаете всех степеней реальности, а ваша логика, как мячик, летающий между игроком “да” и игроком “нет”…
“Какие-то буддийские фокусы, - вздохнул Лакимэн, - вот этого я никогда не понимал и не пойму, и Кэт была тысячу раз права, что послала меня подальше - неужели ее мазня соответствовала какому-то особому миру вне испачканных холстов? А чему соответствует он?”
– По-моему, ничего опасного я цам не предложил, напротив, мои слова вызвали у вас благоприятный отклик, не так ли?
“Проси же, проси… бессмертие, славу, деньги, - пронзил мозг профессора полузабытый срывающийся голосок маленького Чарли, - единственный случай - не-по-вто-ри-мый! - никогда, нигде, ни при каких условиях, ни за какие молитвы… не упусти… не упусти…”
– Хорошо, но сначала я хотел бы кое-что проверить, мистер бог, да, да - проверить! Я уже много лет пытаюсь вывести одно очень полезное уравнение. Оно связано с новой теорией необычайной мощности и позволило бы единым образом объяснить очень многое. Не знаю, успею ли я завершить свою работу но уверен, что вывод уравнения не за горами - я неисправимый оптимист. Не подумайте, что я хочу предложить эту работу вам, полагаю, она слишком сложна даже для создателя домашних слонов и распространителя Абсолютной Истины. Но недавно я сообразил, что по пути должен возникнуть совершенно новый эффект, чрезвычайно любопытное явление. Я его чувствую, я знаю, что его можно будет обнаружить экспериментально - и это будет чистая реальность без всяких ваших степеней… Но вот беда - я не могу оценить тут одно выражение. Наверное, этого нельзя сделать без общего уравнения или без гениальной интуиции, но ни того, ни другого у меня, к сожалению, нет. В общем, нельзя ли устроить так, чтобы на моем столе оказалась, э… короче говоря, эта оценка. Двойная польза - у меня сэкономится добрый месяц времени, ну… и ваше предложение станет как-то оправданней.
Профессор Лакимэн с удовольствием откинулся на спинку кресла. Он нашел единственно верный ход, достойный настоящего ученого, - экспериментально проверить возможности своего странного гостя. Чародей не обманет физика. Улыбаясь своим мыслям, Лакимэн снова прикрыл глаза. Если этот мудрец, черт побери, не обыкновенный плут и мистификатор, то он, Чарлз Лакимэн, найдет что попросить, непременно найдет…
Нет, нет, не стоит просить всезнание - богами движет лишь тщеславие, они, по определению, лишены любопытства, а так жить, в общем-то, скучно… все равно существует немало путей - нечто незаурядное, хотя бы путешествие на Марс или полная коллекция марок всех времен и народов, кое-кто лопнет от зависти… Свинство, обычное эгоцентрическое свинство, не хваталЬ еще потребовать пару миллионов или герцогский титул… универсальное средство от рака или полная ликвидация ядерных зарядов - вот что действительно нужно, поставить всех этих Дрэгсов и их неимоверно расплодившихся наследников в очередь безработных…
Резко мигнула настольная лампа. Рядом с ней на кипе исписанной бумаги появился новый листок, сверху донизу заполненный формулами. И не как-нибудь - рукой Лакимэна, его мелкими аккуратными закорючками. Едкая смесь восторга и испуга захлестнула Лакимэна, он чуть не задохнулся от нее.
– Ладно, сдаюсь, - с трудом выдавил он. - Сейчас я скажу вам о своем желании.
– Простите, мистер Лакимэн, - очень тихо ответил старик, - но речь шла об одном желании. Я исполнил его, не так ли? Никто не виноват, что вы не поверили мне сразу. Прощайте.
Лакимэн удивленно повернулся к гостю, но увы - того в кабинете не было, никого не было, да и не могло быть в этот вечер в этом кабинете. Полумрак, бумаги, книжные ряды вдоль стен… Стараясь не смотреть на освещенный угол стола, Лакимэн поднялся, подошел к окну, открыл его и застыл, вдыхая свежий лесной воздух. И совсем как в детстве, его ресницы играли с золотыми крестиками звезд… удивительная ночь… покой, словно все, подлежащее счету, давно рассчитано… покой, если отбросить слабое, но назойливое влечение к столу - повернуться, хотя бы издали взглянуть на тот листок…
Окно так и осталось открытым.
Первые строчки почти полностью совпадают с уже проделанными оценками… почти полностью… но почему дальше так неожиданно… совсем простой, замечательно остроумный ход… и это соотношение, обведенное рамочкой - оно стоит двух рамочек… так-так…
Лакимэн поудобней устроился в кресле, придвинул стопку чистой бумаги и принялся за расчеты. Постепенно глаза его расширились, на лице выступили красные пятна. Отбросив карандаш, Лакимэн уставился невидящим взглядом в потолок.
Рука нащупала сигареты, он жадио затянулся, выключил лампу. В комнату осторожными серыми струйками просачивался рассвет.
Чарлз Лакимэн до конца своих дней сожалел, что репутация фантазера не позволила ему обнародовать правдивую картину своего предсказания. Он сообщил обо всем только одному человеку - своему другу Лео Косситу, но этого оказалось вполне достаточно, чтобы легенда стала доступна всем. Кому не известна очаровательная болтливость великого Лео! Впрочем, на этот раз Коссит легко избежал очередного порицания.
Еще бы! Ведь именно он экспериментально обнаружил трижды парадоксальный эффект Лакимэна.
ВИКТОР САВЧЕНКО ГОСТИНЕЦ ДЛЯ ПРЕЗИДЕНТА
Участок - две с половиной тысячи акров земли между сельвой, океаном и заливом - принадлежал самому президенту компании. На виллу президент не пожалел средств: этот причудливый гибрид старины и модерна напоминал скорее сказочный замок, который сам, без помощи архитекторов и строителей, в одну ночь вырос из земли, раздвинув густую траву и кустарники. Стояло это сооружение на открытой зеленой площадке. Вокруг ни дорог, ни тропинок, только взлетная полоса, на которой голубел одинокий спортивный самолет.
Джюр Перейра, двухметровый здоровяк с мясистой физиономией и черной гривой волос, глянул на стол, и в добрых воловьих глазах его засветилось удивление. На некрашеной столешнице стояло блюдо с горой свежеподжаренных отбивных, нераскупоренные винные бутылки, толстые ломти хлеба, баночки с приправами.
– Не угодно ли перекусить с дороги? - пригласил тощий человек лет тридцати, в сером лабораторном халате. - О делах - потом…
– И это вы называете перекусить! - Перейра лукаво подмигнул и плюхнулся в кресло во главе стола, куда садился, только хозяин, когда сюда приезжал.
Человек в халате тоже сел за стол.
– Вы уж простите за однообразие. Сэм у нас вообще-то прирожденный гурман, но если приходится стряпать самому - вся фантазия побоку. Ведь можно было наделать бифштексов, эскалопов, антрекотов…
– Да полно, - промямлил Джюр с набитым ртом. - Зато сытно.
Он сперва отрезал ножом тонкие ломти, потом отложил нож и стал откусывать мясо прямо с вилки. Подбородок его заблестел, губы покраснели от горчицы и перца.
Тощий жевал нехотя, за компанию и не сводил глаз с гостя. Гора отбивных быстро таяла. Джюр расстегнул пиджак.
Серые глаза тощего как-то потеплели, когда Джюр принялся подбирать хлебом подливу с тарелки. Тут подоспел Сэм с новой горой отбивных.
– Ну, черти? - добродушно ругнулся Джюр. - Вот это прием! Хотите, чтрб я лопнул?
Однако с энтузиазмом принялся за новую порцию и встал из-за стола заметно потолстевшим.
– Ну черти! - сказал он еще раз и рыгнул. - Мерси. А теперь давайте рассказывайте.
– Мне думается, лучше показать, - тощий тоже встал. - Пойдемте, все увидите сами.
Бетонные ступени подвала загремели под тяжестью Перейры.
В подвале воняло.
Джюр поморщился, но промолчал. Тощий отворил двери справа, из них несло свинарником и азотно-туковым заводом.
Джюр нерешительно застыл на пороге. Посреди тесной комнаты в кафельной лунке стоял шар метра полтора в диаметре, похожий на огромный гриб-дождевик, в него был вставлен сверху стеклянный конус. Тощий молча зачерпнул из ящика ведро отрубей, сыпанул в раструб конуса. Поверхность шара содрогнулась, как вздрагивает шкура лошади, ужаленной слепнем, пошла складками и вмиг обволоклась зловонным газом, выходящим из пор. Тощий щелкнул тумблером - загудела вытяжка, газ едкими язычками пополз под потолок. Воздух очистился. Перейра, облегченно вздохнув, подошел поближе. Оболочка шаровидного тела напоминала свиную кожу, только более пористую и голую. Отруби в конусе убывали, “дождевик” распухал, или это показалось? Нет, не показалось. Когда “дождевик” сожрал второе ведро корма, он несомненно увели198 чился в объеме. И еще Перейра заметил, что, кроме газа, из пор выделяется что-то вроде мелкой золы. Он брезгливо ткнул пальцем в раздутый шар, и если бы не видел, куда ткнул, решил бы, что дотронулся до животного. Под пальцем пружинило живое тепло.
Третье ведро тощий попросил засыпать гостя - “гриб” вырос настолько, что сам он уже не мог дотянуться до конуса.
– Ой, вы зачерпнули с отрубями живую мышь, - заорал Джюр, перекрикивая гудение вытяжки.
– Сыпьте, не бойтесь, - так же громко отозвался человек в лабораторном халате. - Дику без разницы, он все переварит, ему что целлюлоза, что хитин, что мясо - все едино. Этой биофабрике любая органика по вкусу. Она в нем разлагается на первичные компоненты, и они в новых сочетаниях идут на мясообразование. - Он отечески похлопал по шару, на кафель просыпалась горка пыли.
– Что это за гадость из него летит? - полюбопытствовал Джюр.
– Шлак по-нашему. Остатки неорганических соединений и все прочее, не нужное для создания живой ткани.
Он взял с крышки ящика острый мачете и с размаху вонзил в “гриб”, раз, другой, словно взрезал арбуз. Вырезал кусок килограммов с двадцать и, завернув в целлофан, вынес в коридор.
Джюр ужаснулся при виде метровой раны, настоящей раны, из которой сочилась лимфа и сбегали тонкие струйки крови. Но рана заживала на глазах и через несколько минут совсем затянулась; некоторое время на коже оставался рубец, но вскоре и он рассосался. После “операции” гриб уменьшился.
– Регенерация, - объяснил тощий. - С этим геном мы натерпелись. Вырастить само это чудо, - он кивнул на “гриб”, - было куда проще. Но Сэму, - он у нас в генной инженерии сечет сильнее, чем в кулинарии, - повезло, он сумел влезть в те участки молекул, которые отвечают за регенерацию.
Жирная физиономия Перейры начала наливаться кровью.
– Слушайте, вы! Так, значит, вы меня накормили мясом этого монстра?!
– Не накормили, а угостили, - пожал плечами собеседник. - Мясо Дика по своей питательности, как вы имели случай убедиться, да и по вкусовым качествам превосходит лучшие сорта говядины, свинины, баранины, оленины - вообще любого мяса. А если не убедились, пошли, покажу выводы экспертиз.
В соседней комнате блестела стеклом, хромом, эмалью новейшая биохимическая аппаратура. Человек в халате вынул из ящика стола толстую папку, положил перед Джюром. Грамоты, акты экспертизы, заключения виднейших специалистов. На некоторых - гербы виднейших мясных синдикатов.
– Но тут говорится о мясе свиньи новой породы, - не понимая, пролепетал Джюр.
– А вам бы хотелось, чтобы мы приложили к мясу еще и биохимическую документацию?
– Так что же мне передать Мартелю Таппингеру? - спросил Перейра, когда они снова вышли в коридор. Тощий вынул из холодильника сверток, мясо успело за это время хорошо заморозиться.
– Вот этот гостинчик и передайте. А документацию президент получит в-обмен на бумагу о передаче нам с Сэмом во владение двух с половиной тысяч акров и этой виллы в придачу.
– Вы шутите?
– Нисколько, мой дорогой. Себестоимость этого, пока еще экспериментального, мясца в сотни раз меньше себестоимости самой дешевой свинины. А представьте-ка себе хозяйство с миллионом таких Диков? Да ведь тысячной доли прибыли достанет на золотые памятники для нас с Сэмом. За что? Аморально-этический аспект? Подумайте, Джюр, сколько миллионов невинных, ласковых, преданных людям животных ежедневно везут во всем мире на заклание! Убивают, чтобы их плотью насытить двуногих, которые, если чем от них и отличаются, то злобой, чванством и чревоугодием. А мы с Сэмом избавим человечество от греха убийства. Ведь у нашего “гриба” нет не только разума, присущего живым существам, но и нервной системы. Он не существо, а всего только устройство для производства мяса - и какого мяса, а? - Он усмешливо покосился на круглый живот Перейры.
Трава полегла, и от этого из окон казалось, что дует сильный ветер, но, выйдя во двор, Перейра и тощий не почувствовали ни малейшего дуновения. Траву прибило к земле вчерашним муссоном, который бушевал целые сутки. Перейра спросил:
– Вы что же, совсем не выходите на улицу? Нигде ни следа, - Нам не до гулянья. - Тощий переложил пакет с мясом на другое плечо и поднял глаза. - Обратите внимание, Джюр, вон на то облачко.
Над стрельчатыми башнями замка клубилось ржавое скопление газа.
– Это от нашего Дика. Вот и все отходы производства, хотя вернее будет сказать - новый источник сырья. Мы пропускали этот газ через хроматограф - целая гамма азоторганических соединений! Надо бы рядом с цехом по производству Диков проектировать азотно-туковые заводы…
Подходя к самолету, Перейра попытался застегнуться. Но как ни втягивал он живот, это ему не удалось. Застенчиво улыбаясь, он сказал:
– Не знаю, как посмотрит президент Тагопингер на это ваше требование, но если он поинтересуется моим мнением, я посоветую согласиться. И знаете, по каким соображениям? Именно по морально-этическим. Не улыбайтесь. Мальчишкой я начинал карьеру на ипподроме, да, я был тогда худее вас. И я-то знаю, какими умными бывают животные…
Перейра взял мясо, положил на заднее сиденье, потом сам ступил на крыло - самолет качнуло.
На другой день тишину подземелья разорвал телефонный звонок. Биолог, который трудился над технической документацией на “новую биосистему”, вздрогнул, хотя и ждал этого звонка.
– Вилла Ташшнгера? - послышался в трубке женский голос.
– Пока еще его, - с усмешкой ответил биолог.
– С вами будет говорить президент компании.
И сразу раздался назойливый, как стрекот сверчка, голос Мартеля Таппинтера:
– Алло! Это ты, бандит?
Биолог на мгновение смешался, но тут же ответил в тон: - Я, атаман.
– Слушай-ка, не запросили вы лишку? Тебе известно, сколько мы вогнали в оборудование, реактивы, зарплату, я уже не говорю про амортизацию виллы и прочее…
– До сих пор вы платили за шанс, - спокойно сказал биолог. - А теперь заплатите за предмет, который минимум за полтора года сделает вас самым могущественным человеком в мире.
– Это слова. В соглашении, которое мы подписали, сказано про создание биологической системы или существа, способного самостоятельно находить корм. Са-мо-сто-ятельно. А ваш “гриб”, как мне рассказал Перейра, между прочим, требует, чтобы его кормили. Следовательно, формально вы не выполнили своих обязательств.
– Формально, дорогой президент, до окончания темы еще пять лет, и вам придется подождать, пока у нашего гриба вырастут ножки: - И подожду! - взвизгнул Таппингер и бросил трубку.
…Сельва дышала испарениями болота, густыми и гнилостными. Пассат лениво гнал этот тяжелый воздух к заливу, и двум мужчинам, лежащим на прохладном песке у воды, он казался дыханием сытого зверя. Был ранний час. Голодные чайки с пронзительным криком белыми молниями падали в мутную воду.
– Габриель, а Габриель? На черта тебе этот замок? - спросил тот, что потолще, с индейским лицом; он неотрывно смотрел на крутой каменистый берег.
– Во-первых, не только мне, но и тебе. Во-вторых, этот замок мне по душе, и местность прекрасная, - ответил тощий.
– Можно думать, ты всю жизнь проживал только в замках!
– Нет, Сэм, не в замках. Если хочешь знать, я обыкновенный муравей из многоэцажки. Старики мои еле сводили концы с концами, еле наскребли мне на поступление в колледж, ну а дальше я сам подрабатывал. Я, Сэм, вагоны разгружал, канализацию чистил. А однажды с кучей таких же муравьев попал на холодильник скотопромышленной компании. Лифты тащили синие туши на восьмой, девятый, десятый этажи, штабель за штабелем, и на каждой - клеймо компании. А каждый этаж - как улица. И вот я стою однажды среди всего этого мяса - а холодина была градусов пятнадцать ниже нуля, я в ватнике и шапке продрог до костей, - и вдруг я понял, что стою среди трупов. Сэм, они же были такие же теплые и живые, как я, а теперь у них внутри - еще холоднее, чем минус пятнадцать. И в этот самый момент я решил, что дам людям в пищу искусственное существо, безмозглое, ничего не чувствующее, с единственным инстинктом - жрать. А размножаться оно будет вегетативно, как растение или простейшее, а расти - во много раз быстрее дождевика. Полгода я просидел в библиотеке, чтобы убедиться, что замысел мой не миф. А потом отважился выступить.
– Я помню твой доклад, - сказал индеец. - Но, знаешь, слушал я твои страстные речи в защиту зверей, а думал про людей. Я видел нищий индейский городишко, где мясо едят лишь на праздники, видел полуголодных, как я сам, студентов… И тогда уже мне было ясно, чем это кончится: кто-то из богачей-акул еще туже набьет мошну на этом изобретении, - а что твоя идея воплотится в изобретение, я не сомневался… Я не сразу согласился с тобой работать. Но потом подумал: пока какой-нибудь скотопромышленник загребет все себе, пройдет время, ведь ему придется столкнуться с конкуренцией -и люди, пусть только в самом начале, смогут хоть на время наесться досыта. В этом я и нашел разумный компромисс между своими шкурными интересами и общественными. - Он улыбнулся, но не очень весело.
– А помнишь, во время моего доклада в первом ряду сидела…
– Помню, Мариетта. Рыженькая, с экономического. Да?
– Верно. На последнем курсе у нас был роман. Она меня все таскала по своим родичам, все, как один, богачи - а я? Все мое богатство - вот, - Он дотронулся до лба. - Одно лето мы прожили на вилле у ее предка. Не вилла - дворец в джунглях. И никаких дорог, кроме взлетной полосы. Строили из местного розового мрамора, остатки стройматериалов вывозили вертолетами. Папаша гордился дворцом, дочка - папашей. Надо сказать, старик он был компанейский и не трус. Не всякий пойдет охотиться на кайманов. Он и меня с собой брал, я видел его в деле. К тому же он вовсе не из тех денежных мешков, которые ищут деткам пару в своем же кругу. Но не мог же я войти в это семейство, не имея хотя бы жилища, не хуже папашиного. Кем бы я у них считался? Я бы вконец себя там потерял…
– Мечтатель! - усмехнулся индеец. - Но, Габриель, ты не боишься, что если мы выпустим это модернизированное чудище на травку, мы рискуем, что к черту пропадет и сельва, и вообще все?
– Зато у Таппингера больше нет оснований обвинять наев нарушении договора. И потом, если дойдет до испытаний, он и сам увидит, чем это пахнет.
– Будь по-твоему. - Сэм встал и, отряхнув с себя песок, начал одеваться. - Пора идти. Вот-вот они прилетят.
Крутой берег залива плавно переходил в травянистую равнину, справа над нею застыл зеленый вал моря джунглей, над ним частыми брызгами взлетали птицы.
Шлепая подошвами сандалий по бетону взлетной полосы, биологи зашагали к замку. Когда до розовых его башен оставалось с полмили, над океаном показался самолет.
Сутулый старик в черном смокинге шел от самолета, опираясь на трость, рядом с рыхлым Перейрой. Кожа его лица - коричневая, без морщин - напоминала хитиновый панцирь.
При обмене пожатиями Спилмэну, тощему биологу, показалось, что он пожал лапку насекомого, твердую и холодную, и еще - что этой лапке ничего не стоит раздавить его человеческую Президент компании знал цену времени.
– Где вы продемонстрируете вашу биосиетему? - осведомился он, окинув равнодушным взглядом биологов в зеленых шортах. Спилмэн заметил, что губы Таппингера при разговоре не шевелились, слова вылетали как бы прямо из горла.
– Здесь, на поле.
– Начинайте.
Сэм сбегал в замок и вернулся с мачете и колбой, на дне которой ворочался шарик величиной с горошину. Таппингер недоверчиво уставился на эти предметы. Сэм вытряхнул шарик на траву, и он сразу выпустил из себя облачко бурого газа.
Через четверть часа шарик вырос до размеров арбуза, а газа стало столько, что всем пришлось стать с наветренной стороны.
Шар двигался по спирали, выедая вокруг себя траву. Объеденный участок напоминал лишай, присыпанный серым порошком.
Аппетит шара рос, шар жадно накатывался ротовым отверстием на растения. Спилмэн с беспокойством поглядывал на Таппингера. Но тот зачарованно глазел; на его бесстрастном лице появилось выражение почти счастливое.
Когда “дождевик” достиг метра в диаметре, а серый лишай стал величиной с теннисный корт, Перейра не выдержал:
– Мистер Таппингер, может быть, довольно? Мне кажется, все уже ясно.
– Нет, - сказал президент, и в его голосе была та же сталь, что в пожатии руки. - Мне необходимо выяснить возможности новой биосистемы до конца.
Они уже давно стояли на бетоне. Вокруг было всё объедено. Ветер подхватывал пыль с серого лишая и вместе с газами разносил по полю. Под “дождевиком” гибли птичьи гнезда, ящерицы, становились кучами перерытой земли сусличьи норы и муравейники. Глядя, как внушительные зубы чудища выбивают искры из бетона, - видимо, мясной “гриб” почуял запах человечьей плоти, - Спилмэн заметил:
– Еще немного - и это станет для нас опасно.
– Ерунда, - возразил президент и сморщил нос. - А воняет изрядно! - В голосе его пробились веселые нотки. -Надеюсь, мясо у него не ядовитое?
– По вкусовым качествам и калорийности - такое же, как у Дика.
– Проверим, проверим… Джюр! - Таппингер кивнул со значением в сторону самолета.
Перейра с удивительной для него легкостью сбегал к самолету и вернулся с автоматом.
– Пора заколоть кабана, - сказал президент.
Но Перейра не успел нажать на спусковой крючок. Кожа трехметрового “дождевика” лопнула от его собственного веса; шар распался надвое, хлюпнув в пыль сукровицей. Части напоминали половинки дыни с черными зубами в том тлеете, где у дыни завязь. Президент, опираясь на трость, любовался зрелищем многотонных частей отборного товара, в глазах его, как праздничная иллюминация, вспыхивали и гасли веселые, лукавые, жадные огоньки.
Сэм с мачете поспешил к “грибу”.
– Зачем? - проворчал Таппингер.
– Если не срезать остатки рта, через несколько минут половинки станут самостоятельными “грибами”, и все начнется снова.
– Ну и гидра! - в голосе президента слышалось одобрение. - Стойте, Сэм. Я должен на это посмотреть.
Половинки стали свертываться, как ежи. Пока Сэм колебался, следует ли ему исполнить приказ президента, они окончательно свернулись в полные шары. Ближайший двинулся к Сэму, и биолог бросился наутек, поднимая пыль.
Спилмэн, обводя рукой изувеченное поле, предостерег: - Таппингер, вы уничтожаете нашу землю.
– Вашу, вашу, - примирительно пробурчал президент; он не глядя извлек из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист и протянул Спилмэну: это была дарственна” на замок и 2500 акров земли, заверенная столичным нотариусом. - Ноя же сказал, что необходимо выяснить все до конца.
– Ваша любознательность дорого нам обойдется, - заметил Сэм, стараясь отдышаться. - Да и вам это влетит в копеечку.
Но для Таппингера перестали существовать все окружающие. Он не сводил глаз с лоснящихся шаров, которые с удвоенным пылом принялись за траву и за все, что в ней водится.
Ветер усилился. На черной равнине закружил первый смерч.
По этому столбу, как по трубе, вздымались в небесную синь ржавые пары. Со временем тяжелая туча этой смеси застлала солнце. Оба “дождевика”, сожрав несколько гектаров зелени по одну сторону взлетной полосы, достигли размеров материнского “гриба” перед его делением. Один из них перекатился через взлетную полосу, слишком уже узкую для него, и принялся оголять землю по другую сторону.
Спилмэн с Сэмом стояли как на иголках. Первым не выдержал Спилмэн. Охватив президента за плечо, он прокричал в хитиновый лик:
– Таппингер, заканчивайте испытания!
И словно в ответ на его слова, оба шара треснули, и четыре новые половинки стали быстро закругляться. Сэм бросился к одной и успел отсечь ротовое отверстие с зубами, вторая успела сомкнуться, и Сэму снова пришлось бежать. Перейра, не ожидая команды, бросился к второй паре и стал всаживать автоматные очереди в зубастых чудовищ.
– По зубам его, Джюр, по зубам! - кричал Спилмэн, но толстяк не слышал. Пули исчезали в живом мясе, не причиняя ему вреда. Магазин автомата был велик, и Перейра не жалел патронов, полосуя очередями шары вдоль и поперек. Но раны тут же затягивались, и половинки переваливались с боку на бок. И вдруг произошло страшное: “дождевик”, который Джюр расстреливал в упор, двинулся, подмял толстяка под себя. Над пыльной равниной раздался крик боли и ужаса. “Дождевик” окутался газом.
Президент компании, отбросив трость, поспешил к самолету.
Биологи за ним.
Спирало дыхание. Над землей зависла сплошная туча пыльного газа, но Таппингер, казалось, не нуждался в воздухе. Он не бежал, а прыгал, как саранча, огромными легкими скачками. Полы смокинга трепетали, как черные надкрылья. Когда биологи достигли самолета, в кабине уже слышался его напряженный голос:
– Незамедлительно два вертолета, огнеметы, пушки. Выполнять!
А пока “дождевики” сжирали поле. Один докатился до сельвы, два других спешили к заливу и океану. Внезапно один исчез: он подбирался к гнездам чаек на скалах и сорвался.
Другой обгладывал зелень вдоль океанского берега.
Трое мужчин ковыляли по взлетной полосе к заливу. Таппингер подобрал по дороге трость и, взглянув на автомат, перекрестился.
С обрыва было видно, как бурлит у берега вода, как расплываются по ее поверхности рыжие пятна. То и дело из водоворотов вырывались столбы газа, их подхватывал ветер и гнал к океану. Плес медленно покрывался серой пылью, которую волны сбивали в грязные клубки.
Показались вертолеты, приземлились, усилив пляску пыли.
Двое пилотов подошли к Таппингеру, он распорядился стрелять разрывными - по снаряду на чудище.
– Не советую, - вмешался Спилмэн. - Натворите бед. Из каждого куска, в котором останется хоть один зуб, вырастет новый гриб.
– Тогда жахнем их огнем, - Таппингер указал в сторону сельвы, где на опушке среди деревьев дымили два темных столба.
– Лес сожжете… Не хватит ваших миллионов, Таппингер, чтобы покрыть убытки.
На коричневом лице президента уже не осталось и следа непоколебимости. Оно побледнело, и казалось, на нем трескается хитин. Мелкие трещины появились сперва в уголках рта, затем под блестящими глазками, на лбу, на щеках. Губы растянулись в виноватую улыбку:
– Что же нам делать, парни?!
Биологи молчали. На опушке повалилось высокое дерево, за ним рухнуло в пыль другое, разрывая веревки лиан. Закричали чайки над заливом. Их стаи кружили уже далеко от берега, над пока еще чистой водой. А плес, покрытый толстым слоем легкого шлака и пены, морщило и крутило, словно на дне сражались доисторические ящеры.
– Пошли, - сказал Спилмэн Сэму.
– Подождите! Габриель, бога ради, придумайте что-нибудь! - От хитиновой маски не осталось ничего, она осыпалась шелухой, открыв старое, искаженное отчаяньем человеческое лицо. - Я заплачу за все, возмещу все убытки! Вот! - Таппингер выхватил из кармана чековую книжку и вывел в ней сумму с пятью нолями. - Возьмите! Тут двойное, нет, тройное возмещение! Заклинаю вас, Габриель, ради праздника, который вы здесь пережили, ради Мариетты!
Спилмэн зябко передернул плечами. Перед ним промелькнуло видение: рыжеволосая девушка на росной траве, у чистой прозрачной воды. Но оно тут же померкло, перед глазами снова была серая пыльная пустыня, падающие стволы, заболоченный плес, а в ушах неумолчно стоял предсмертный крик Перейры.
– Не напоминайте мне об этом, - холодно проговорил он.
И подумал, что память невозможно стереть, как невозможно купить за деньги обыкновенную человеческую порядочность.
Сэм взял чек. Его скуластое лицо не дрогнуло, только в раскосых глазах пылал, как в жертвеннике, яростный огонь жрецов из времен Монтесумы.
Вертолет, разгоняя винтом грязные облака, завис над искореженным лесом - сверху лес казался странным огородом, на котором росли подвижные арбузы. “Дождевики” - их было уже свыше сотни - деловито сгрызали кору с поваленных деревьев. Освежеванные стволы напоминали кости огромных животных. Спилмэн нажал на курок. Пуля угодила в ближайшее чудище. Оно невозмутимо продолжало лакомиться молодым подлеском. Но чуть погодя движения его замедлились. Мясной “гриб” словно насытился, он уже не вертелся волчком, а лениво надвигался зевом на пищу, потом вовсе застыл, уподобившись настоящему, только очень большому грибу дождевику.
– Чем это стреляет ваш коллега? - поинтересовался у Сэма пилот, сидящий рядом.
– Пулями, начиненными штаммом нитрофицирующих бактерий. Они разлагают аминогруппу в организме “гриба”, то есть в его белке.
– А-а, - протянул пилот, - понятно, - и направил вертолет на восток.
…Низко над океаном, до белой полосы прибоя на коралловом рифе, нависла ржавая “пена”, гонимая ветром от материка. Винты вертолета рвали ее на части. Обрывки ржавого тумана залепляли иллюминаторы, и пилоту пришлось снизиться почти до поверхности волн.
В прозрачной океанской воде “дождевиков” не было видно, но дно выглядело подводной пустыней - ни водорослей, ни живого существа. Только невдалеке от рифа биологи разглядели множество зубчатых предметов - это были зубы мясных “грибов”. Над ними сновали акулы.
– Хоть раз от вас какая-то польза людям, разбойницы, - проворчал Спилмэн.
Повернули к заливу. Пассат успел повымести остатки скоплений пыли и газа, и теперь слепило глаза предзакатное солнце. От его близости, казалось, вот-вот вспыхнет пламенем лес.
А в заливе еще продолжалась борьба. Закрывшись ладонью от солнца, Спилмэн бездумно смотрел, как в мутных бурунах, вскипавших над единственным уцелевшим “грибом”, вьются желто-черные рыбешки.
– Пираньи, - сказал он. - Тут наших пуль больше не потребуется.
Вертолет взял курс на бетонную полосу, под солнцем она, казалось, раскалилась докрасна.
Пролетели над одинокой сгорбленной фигурой Таппингера. Он стоял над обрывом у берега, неподвижно, как памятник сверчку.
ВИКТОР КАЧАЛИН И ЕСЛИ ЭТО ПОВТОРИТСЯ…
Поезд несся на юго-восток. За широким окном чернела бездонная непроглядная мгла, и я задернул крахмальную занавесочку. На столике подпрыгивал мой синий термос; наручные часы рядом с ним показывали половину одиннадцатого. Двое моих соседей по купе, севшие в Петрозаводске, видимо, туристы, смертельно устав, храпели на верхних полках. Третий - немолодой уже мужчина - сидел напротив, читая газету, по которой плясали голубые отсветы мощной лампы. Из тамбура доносился шелест шагов, сдержанное покашливание и глухие голоса, почти неслышные под дробный перестук тяжелых колес. Меня начала одолевать дремота. Минут через десять в поезде наполовину отключили верхний свет, и я совсем забылся сном. Внезапно захрустела газета, одновременно состав тряхнуло на повороте, и глаза мои открылись. Мужчина напротив, отложив газету, к которой он был прикован не менее часа, с интересом рассматривал меня. Лицо его сперва показалось самым обычным: круглый подбородок, прямой нос с чуть заметной горбинкой, загрубевшие от времени щеки. А вот веки… Длинные и гладкие, они почти всегда были опущены, и создавалось впечатление, что мужчина размышляет о чем-то, но на самом деле его умный и пристальный взор постоянно следил за всем происходящим и внимательно изучал меня. Заметив тягостность и неловкость положения, мужчина откинул со лба прядь русо-серых волос и шепотом спросил:
– Вы до Москвы?
– Да, - со вздохом ответил я.
– Значит, мы с вами попутчики до самого конца, - заключил мужчина, немного повысив хрипловатый голос. - Простите, что я вас отвлекаю, молодой человек, но позвольте задать вопрос: вы не в газете работаете? Не журналист, случайно?
– Нет.
– А едете не из Медвежьегорска?
– Верно, оттуда. У меня дядя работает там на деревообрабатывающем заводе. А сам он из Попова Порога родом, и мы ездили с ним туда.
Задумчивый попутчик вдруг оживился: - Из Попова Порога, говорите? На Сегозере? Оч-чень интересно!… Ну а как зовут вашего дядю? Не Вячеслав Сергеевич?
– Нет. - Я слегка усмехнулся и сделал отрицательный жест. - Ошиблись.
Незнакомец поник головой. Потом на мгновение погрузился в собственные мысли, пробормотал что-то вроде “Какое это имеет теперь значение?…” и искоса опять” поглядел вокруг.
– Понимаете, - с расстановкой произнес он, - однажды в моей жизни произошла престранная история. Самое интересное, что завершилась она только недавно, когда я уже и позабыл про нее. Быть может, вы послушаете все по порядку и какнибудь - хоть советом - поможете мне? Дело здесь большой важности… Впрочем, это лишь я так считаю…
– Постойте, неужели вы, старше по крайней мере на два десятка лет, думаете получить от меня дельный совет? - Слова эти вырвались нечаянно, и в следующую же секунду я отчаянно ругал себя.
– Дело не в возрасте, - ответил мужчина, помрачнев. - Просто молодые могут порою увидеть вещь с совершенно новой стороны… Поэтому вовсе не грех обратиться за помощью к ним. Разве все на этом свете решает исключительно жизненный опыт?…
– Вы правы, простите…
– Не стоит, не стоит. Так я начну?
– Да-да, я весь внимание…
– Произошло это давно, не меньше двадцати пяти лет назад, в шестьдесят пятом году, и был я чуть младше вас, исполнилось мне двадцать два года. В июле отправился я в Карелию. Как-никак, детство там провел… Для кого-то, конечно, лучшего отдыха, чем в Батуми или в Евпатории, нет, а меня больше тянут леса - суровые, северные… И озера… Ну да речь не о том. Совсем неожиданно повстречал я в Медвежьегорске своего cтаринного друга, Славку Горбовского. Еще в детстве мы с ним познакомились, когда жили оба в Поповом Пороге. Я вас потому так усердно и расспрашивал насчет дяди… Должно быть, и знавал я его…
Когда закончили школу, пути наши со Славиком разминулись: я уехал в Петрозаводск, а через несколько лет очутился в Ленинграде и затем в столице. Но Славка твердо решил никуда далеко не подаваться: вначале работал в Медвежьегорске, а потом кончил училище и вернулся на родину - лесником. Лесов возле Сегозера непочатый край, и зверья много, только вот как стали возводить предприятия, так и озеро мертветь начало, и леса чахнуть. Не просто лесник был нужен, а свой, знающий человек, добросовестный, который болел бы душой за каждое деревце. Слава тут пришелся ко двору, приняли его тепло, и жизнь потекла своим чередом.
Я уже говорил, что со Славкой встретились мы случайно.
Он сразу предложил погостить у него пару дней и получил согласие. Дом его стоял в глуши, километрах в шести от Попова Порога, почти на берегу Сегозера. Помнится, добрались мы с ним до места поздно вечером. Устали смертельно, даже есть не захотелось, и улеглись спать. Вечер к тому же выдался пасмурный, холодный, ветреный прямо-таки по-осеннему.
Хотя и с трудом, но поднялся Славик ранним утром, наскоро закусил и быстро ушел, пообещав в записке вернуться после полудня. Печь он растопил, и я, как только проснулся, принялся готовить нехитрый завтрак (правильнее вообще-то назвать его обедом). Загляделся в окно. Порывистый ветер утих, покачивались одни верхушки пихт и сосен. Ночью, видимо, хлестал дождь: золотистые стволы поблекли и стали влажными и скользкими, трава поникла. Сверху клубились встрепанные вязкие облака.
Сторожка стояла на крошечной опушке. Лес густо зеленел со всех сторон, и лишь одно дерево высилось особняком, ближе к дому. Никогда и нигде не видел я подобных деревьев. Было оно невероятно раскидистое, узловатое, без единого листочка, с бурой, словно пузырчатой, корой. Длинные сучья напоминали деревянных змеев, которыми украшали кирхи средневековые скандинавы. Меня удивила необычайная, почти неуловимая симметрия этих ветвей; они сплетались в сложный и диковинный узор. Верхушка поразила больше всего - она походила на бараний рог. Однако в последнем я до сих пор сомневаюсь, ведь дерево было очень высоким… Пожалуй, я тщетно пытаюсь описать его - это надо было видеть самому. Дерево показалось мне до того красивым, что я растрогался, хотя нежные чувства, признаться, редко посещали меня.
Рыбу с картошкой и чай я проглотил, как зачарованный.
Потом потянулся за рюкзаком и, отодвинув посуду, принялся неторопливо доставать книги - первые попавшиеся, которые успел не глядя схватить с полки перед отъездом. Сначала появились стихи - Максим Танк и синий сборничек поэтов разных лет. Затем рука нащупала и извлекла толстую черную книгу с белыми и красными буквами на зернистой обложке. Я поперхнулся: какой-нибудь инженерный справочник. Лениво полистал: фантастика… Ее я недолюбливаю. “Через фантастические образы отражать реальные события и явления нашего времени…” Не помню, кто это сказал, но мигом напрашивается вопрос: а не лучше ли отражать все как есть, саму реальную жизнь, без фантастического мудрствования?
Впрочем, сейчас уже я готов поверить чему угодно: двинемся далее…
Отыскал я еще одну книгу, опять стихи - Михаил Эминеску, - и больше ничего. Но мне тогда было достаточно, даже радостно стало, что взял почти одну поэзию. “Славик возвратится не скоро”, - подумал я и отдался чтению. Строчки Максима Танка я выучил наизусть. Прочесть?
Одни говорят, Что мы - земляне.
Мне трудно поверить в это, Ибо в мои сны Постоянно вплывают звезды.
Другие говорят, Что мы - пришельцы из мироздания.
Этому я тоже не верю, Ибо слишком люблю Нашу извечную и незаменимую мать - ЗЕМЛЮ.
Понравилось? Меня тогда сразу захватило, и я не пропускал ни страницы, ни слова. Минуты тихо плыли одна за другой, незаметно складываясь в часы…
Мой собеседник неожиданно запнулся, а когда заговорил снова, егб голос утратил хрипоту и задрожал:
– Все случилось так стремительно! Комната вдруг потонула в холодном, но болезненно ярком золотом свете. Он изгибался волнами, катился, взлетал к потолку, прибывая, как вода, леденил мое тело, медленно покрывавшееся крупными и липкими градинами пота. От страха я полузадыхался.
Тяжело поднявшись и сделав несколько шагов окаменевшими ногами, я вывалился в сени, распахнул кулаком Наружную дверь.
Воздух был удивительно спокоен, свеж и прозрачен. Тем фантастичнее оказалось мое видение, представшее совсем невдалеке. Словно вися над землей, на опушке пылало дерево.
Так померещилось сперва. Через секунду я понял, что дерево не корчилось в огне, а струило зыбкий свет; подобно солнечному, он вспарывал серую хмурь, проникая повсюду, освещая лабиринт громадного леса. Не в силах вникнуть хотя бы в часть происходящего, я остановился; боль пронзила колени, и я с широко раскрытыми глазами упал в зеленовато-синюю глубь, поглотившую меня. Я медленно скользил неизвестно куда, но вдруг марево разорвалось, и я увидел…
Об этом трудно поведать связно.
…Перед глазами появились голубоватые холодные волны Сегозера, увесистые и хмурые камни, лес, гнущийся под натиском упругого ветра. По ровному берегу двигались люди - воины, женщины, дети… Мужчины, одетые в куртки и сапоги из шкур, щелкая короткими бичами из оленьей кожи, вели под уздцы коренастых длинногривых коней, тащивших повозки-волокуши. Женщины сидели на повозках, придерживая угловатые тюки и держа за руки детишек. Отряд темноволосых розоволицых юношей гнал позади длинного каравана небольшое стадо косматых коз, горбатых коричневых быков и пегих коров…
Скрип, лязг, выкрики, храп лошадей, мычание сливались в единый звук, заглушавший плеск воды и гомон встревоженных птиц.
Затем появилась иная картина: пламенно-рыжий конь со сверкающими глазами, запряженный в плуг. За плугом уверенно шел могучий человек в блестящих одеждах, безбородый, с кудрявыми пшеничного цвета волосами. Конь рвался вперед, попирая копытами поле… полное отвратительных толстых змей. Острый, как меч, лемех кромсал серо-зеленую, извивающуюся, шипящую массу; в судорогах скручивались жгутом разрубленные змеиные тела, хлопали ядовитые пасти, уцелевшие гады пытались обвить ноги пахаря, били хвостами… Более жуткого я не мог придумать и в бреду, но в то же время сердце наполнялось смутной гордостью, ибо я видел, что страшная пахота подходит к концу…
Но вот снова повеяло озерной прохладой. Над Сегозером тлел малиновый закат. Все теснее собирались на западе у горизонта лиловые тенистые тучи, и солнце увязало в них, робко бросая последние лучи. На водной ряби таяла вечерняя позолота, угасали багряные блики, небо темнело. Неожиданно налетел жаркий вихрь, загрохотали гулкие раскаты. Вода закипела, завертелась пенистыми водоворотами, и над нею повис ярко-оранжевый шар, перед которым будто исчез солнечный диск. Из шара, окутанного сизым дымом, огненной лавой источались две тугие яростные струи. Свет их был настолько силен, что отчетливо виднелось каменистое дно, серые водоросли, безумно мечущаяся серебристая рыба - ослепленная, задушенная обжигающим паром. Рев становился все пронзительнее, уже готовы были вспыхнуть деревья, дрожала земля, обуглились прибрежные заросли, раскалывались валуны…
Нет ни озера, ни опаляющего шара. Сырая поляна, темная весенняя ночь, тревожные шорохи; внезапно - глухой удар, гортанный вопль на незнакомом языке, чье-то суровое лицо, крестообразная вспышка, дергающийся ствол…
Липкая, душная сине-зеленая тьма.
Вереница странных образов оборвалась, и я очнулся. В окошко спокойно светили россыпи звезд и изящный серпик луны.
Локти мои упирались в нечто твердое. Я порывисто открыл глаза: бревенчатая стена!
А рядом с постелью, на которой я лежал, восседал Славка.
Мужчина устало замолк. Я протянул ему теплого кофе из термоса. Любопытство мое тем временем разогревалось, и я слушал дальше: - Славик рассказал потом, что безмерно изумился, увидев, что я уснул за столом, с книгой, выпавшей из рук… Это оказалось всего лишь сном! Но самое удивительное; что я не поверил. Сон не способен дать такие реальные и богатые ощущения - не только цвета и звуки, но и запахи, холод, жар! Славка сразу возразил: мол, отдельным людям, бывает, снятся наидостовернейшие сны, которые помнятся в деталях спустя годы и даже повторяются, Я заметил, что вообще нечасто вижу сны, а тем более необыкновенные; их так просто не увидишь!
Мой друг опять не согласился… Проспорили мы очень долго и ни на чем не столковались, однако разговоры эти меня успокоили, особенно после того, как я поведал Славке все свои видения и он назвал их “обыкновенными снами на почве утомления”.
Все же где-то в самых потаенных уголках души осталось сомнение. Оно преследовало неотвязно, и его не могли сгладить ни прогулки по лесам, ни книги, ни задушевные беседы.
Я не находил места и вскоре уехал, всячески извинившись перед огорченным другом и написав свой московский адрес и телефон. Взял и укатил. Бедный Славка!…
Уже дома, в Москве, я еще и еще раз вспоминал различные эпизоДы моего сновидения, но они все более казались бессмыслицей… -У меня совсем отлегло от сердца, и тут…
И тут в руки мне попалась “Калевала”. Предание о Лемминкайнене, вспахавшем на огненном коне властителя гор Хийси змеиное поле… Это было как молния! Мысли мои тогда спутались в невообразимый ком. “Пусть совпадение, наитие. Но “Калевала” - карело-финский эпос… Тоже случайность? Не слишком ли много? Не сон!… А что же тогда?” Словом, сплошной хаос. Стал я замкнутым, настороженным, однокашники (а учился я в политехническом) не знали, что и подумать.
Неизвестно, сколько бы продолжалась моя подавленность, если бы этот кошмар не оборвала скромная заметка в весьма солидном журнале. Один историк - жаль, не запомнил я его фамилии! - отыскал в старинных русских документах середины XVII века, названных “Отписями Кирилло-Белозерского монастыря”, невероятные, но вполне конкретные свидетельства о появлении гигантского метеора над одним из северных озер.
Я пробегал взглядом сухие строки, а в груди неясно шевелилось ощущение чего-то до боли знакомого, оно росло и росло…
Да! Да! Пламенный шар… Сегозеро. Кипящая вода, гибнущая рыба. Все сходилось! К тому же в заметке историк бесхитростно и неопровержимо доказывал, что “метеор” был инопланетным кораблем!
Честно вам признаться, я успел тогда измучиться ото всяких загадок и тайн. Другой бы пришел в восторг, но мною овладело свинцовое, безразличное оцепенение. А когда я узнал, что “огненное диво” явилось в Карелии, мне сильнее захотелось забыться и окончательно махнуть рукой.
В конце концов, зачем эти мучительные гадания, поиски, бесконечные предположения? Не окружил ли я сам себя выдуманными миражами, добровольно заключившись в воздушный замок иллюзий? Чего ради эти метания во мраке?! Зачем и доколе?…
бремя - самый лучший целитель. Много воды с тех пор утекло; я обзавелся семьей, закончил институт, стал главным инженером - вот оно как! И юношеский дурной сон растворился, пропал медленно, но верно позабылся. Много неприятного и страшного приходится забывать в нашей жизни… Без этого и нельзя.
До сих пор бы я пребывал в своем благополучном спокойствии, отшлифованном долгими годами и житейскими думами, но две недели назад грянул гром.
Славка, с которым мы ни разу не встречались за столько лет и лишь изредка перезванивались (звонил всегда, он - из Петрозаводска), прислал коротенькое письмо. Вот оно!
Мужчина резким движением достал из кармана клетчатый листочек и протянул мне.
– Прочтите сами, мой дорогой, и вам все будет понятно. И посоветуйте что-нибудь. Я кончил…
Почерк оказался крючковатым и не совсем разборчивым.
Дрожа от нетерпения, я начал читать.
“Здравствуй, Толя!
Совсем я завертелся со своими делами. Поэтому долго не мог позвонить. Решил вот лучше написать письмо.
Я понимаю, не стоит ворошить прошлое. Может, и зря я тебя сейчас потревожу, но не рассказать о том, что произошло, выше моих сил.
Приключилось великое горе - пожар. Лее к югу от Попова Порога выгорел на несколько гектаров. Я в то время по срочным делам отлучился в Медвежьегорск. Вернулся - у Сегозера суматоха: вертолеты, пожарники, парашюты над горящим лесом, пихты пылают… То ли какой-то негодяй костер землей после себя не засыпал, то ли еще что - так никто и не знает. Но выжгло порядочно.
Когда уже все потушили, я отправился взглянуть, не спалило ли сторожку. Шел я мертвым лесом, и только вышел на черную поляну - окаменел.
Не было на той поляне безлистного дерева. Помнишь его?
Так вот, даже обугленного ствола не уцелело. А вместо этого - огромная стеклистая лужа, темно-красная, дымящаяся.
Не успел я и опомниться, как лужа за,стыла, затвердела, превратилась во что-то ледяное. Сколько ни старался я потом, но даже крошечного кусочка не сумел отломить. За неделю весь Попов Порог у меня побывал: дивились безмерно. А затем из Петрозаводска лрибыл один журналист, за ним специалисты…
И вышло чудное дело: нету в природе нашей подобного вещества, просто не существует. Ученые наговорили кучу премудрых слов, но я-то в них разобрался. Обучался все-таки не зря.
Говорят, входят в это вещество кремнийорганические полимеры, но их только одна пятая часть, а остальные части вовсе неизвестны”.
Дальнейшие рассуждения читать я не стал. К чему?
Мужчина печально глядел в темень, отодвинув занавеску.
– Вы, значит, возвращаетесь из Попова Порога? - осторожно спросил я.
– Да, - очень тихо ответил он.
– И убедились во всем своими глазами?
– Не совсем, - мужчина замялся, - остатки дерева давно увезли… Но Слава и впрямь писал чистую правду. Однако, если это действительно случилось…