— Слава Аллаху, этот кафтан не с плеча Шавара. Кровавых пятен на плечах не видно.

Еще через неделю пришла хорошая весть с Запада: франки предложили султану Египта и Сирии заключить с ними мирный договор.

На исходе того дня, окончив вечернюю молитву, Салах ад-Дин обратился к покойному Нур ад-Дину:

— Великий атабек, я не стану брать приступом твой город! — прошептал он и почувствовал теплоту в душе. — Однако надеюсь, что ты придешь с тем же вопросом к тому, кто вертит твоим сыном и законным наследником, как тряпичной куклой… к тому, что торгуется с франками и оскверняет твои динары, оставляя их в руках ассасинов…

Всем на удивление, Салах ад-Дин спокойно и неторопливо снял осаду с Халеба и так же неторопливо двинулся к Дамаску. Завоеванные им мощные цитадели он, как и повелось, отдал в управление своим родственникам: Хомс — храброму племяннику, Назиру ад-Дину, а Хаму — одному из дядьев, Михабу ад-Дину. Баальбек он отдал своему бывшему недругу, эмиру аль-Мукаддаму.

Другим верным решением Салах ад-Дина было намерение остаться в Дамаске, а не возвращаться в Египет Здесь все окружавшие его противники, будь то правитель Мосула, или выскочка Гюмуштекин, или же франки — все они оставались на виду, а не роились где-то за окоемом земли.

Салах ад-Дин послал аль-Фадиля, в верности которого не сомневался, править от его имени Египтом и в случае надобности незамедлительно присылать дополнительные войска. Так султан занял более выгодное военное положение. Врагам, осмелившимся двинуться на Дамаск, пришлось бы все время поглядывать через плечо, ожидая опасности со стороны. Все помнили, что случилось в последней битве между мосульцами и египтянами, когда, словно по мановению длани Всевышнего, внезапно покрылись холмы черными полотнищами истинной веры. Все видели в том знамение свыше.

Однако честолюбие Сайф ад-Дина затмило его память, Он не внял уроку. Вернувшись в Мосул он собрал еще большее войско и вновь двинулся к Халебу.

От своих лазутчиков Султан узнал о замыслах Зенгида много раньше, чем над вражеским войском стала подниматься дорожная пыль. Он послал аль-Фадилю приказ отправить к Дамаску две тысячи всадников, а сам дождался, пока Сайф ад-Дин спокойно достигнет Халеба и раскинет у его стен свои многочисленные шатры. Вскоре до султана дошли вести, что Гюмуштекин вывел своих воинов за городские стены, и двадцатитысячная армия вот-вот двинется к Дамаску.

Как ни странно, султан не разделял тревоги своих военачальников.

— Обоз у Сайф ад-Дина столь же велик, как и в прошлый раз? — только и полюбопытствовал он. — Опять море вина и бесчисленные стаи блудниц?

Донесли, что обоз и вправду очень велик, а на стоянке войско напоминает целый город с дворцами, шумными рынками и притонами.

— Он не пройдет и двух переходов, — сказал Салах ад-Дин и ошибся: враг не одолел и одного.

Мосульцы отошли от Халеба и раскинули стан на таком удобном расстоянии от города, чтобы любой из воинов даже в самом сильном подпитии все же мог добраться до городского рынка, желая пополнить истощившиеся запасы еды и питья.

Три недели подряд донесения, долетавшие до султана, походили друг на друга, как рассветные крики одного и того же петуха. Сил пить и веселиться у мосульцев никак не убывало.

Наконец, на исходе третьей недели, султан Салах ад-Дин решил, что уже хватит «томить врага измором».

— Пора! — встрепенулся он и, подняв шеститысячную конницу, бросил ее в галоп — прямо на Халеб.

Никакого обоза султан с собой не взял.

— В стане Зенгида достаточно будет достаточно яств, чтобы славно отпраздновать победу, — сказал он.

Марш был стремительным, и не столько самим воинам, сколько их коням требовался хотя бы отдых перед сражением. Когда до вражеского стана оставалось всего два фарсаха, всадники натянули вожжи и стали поить уставших коней у крохотной речушки. Русло ее сразу обнажилось, так что самым нерасторопным жеребцам пришлось облизывать круглые камешки на ее дне.

Внезапно появился сторожевой мосульский отряд. Окажись то храбрые воины, они налетели бы наскоком и сумели бы нанести султану значительный урон. Однако они совсем не ожидали увидеть врагов столь близко от своего стана, а потому лишь вытаращили глаза и, завернув коней, помчались назад.

Передают, что Сайф ад-Дин, узнав, что его враги точно с неба свалились и вот-вот бросятся в битву, даже бровью не повел, и рука его, державшая кубок с вином, ничуть не дрогнула. Воистину он был доблестным выпивохой!

— Сколько их там? — спросил Зенгид.

— Тысяч шесть или семь, не больше, — донесли воины из разъезда.

— Значит, подойдет еще десять, — усмехнулся он. — Очень хорошо. Мы знаем его хитрости. Но теперь нас не возьмешь на испуг. Пока я не осушу этот кубок до дна, не двинусь с места.

Кубок опустел только к утру. Тогда мосулец поднял все свое войско и двинулся на Салах ад-Дина.

В продолжение двух часов битва кипела без видимого перевеса какой-либо из сторон. Однако постепенно мосульцы стали теснить левый фланг султана. Выждав немного, султан сам повел на опасный участок отряд резерва. Мощным напором он прорвал ряды противника и появился прямо перед глазами Сайф ад-Дина. Увидев, что он вдруг оказался отрезан от своего все еще наступавшего войска, Сайф ад-Дин обомлел и помчался наутек, надеясь нырнуть в ворота Халеба, как суслик — в спасительную нору. Возможно, он не струсил бы, не будь город столь искусительно близок. Но случилось то, что случилось. Повелитель ударился в бегство, а его войско конечно же дрогнуло и пустилось следом.

Султан запретил погоню, опасаясь, что она окажется столь же беспорядочной, как и бегство втрое превосходящих сил врага, а потому может обернуться какой-нибудь неприятной неожиданностью или, по крайней мере, уже не нужными потерями.

— Воины Ислама! — возгласил он. — Я обещал вам знатный пир в честь победы! Теперь настал час этого пира! Я запрещаю вам сегодня только одно: напиваться вина. Иначе даже ватага местных мальчишек справится с нами так же запросто, как мы только что справились с неисчислимым воинством Сайф ад-Дина Мосульского! Посмотрите на его стан! На что он похож? Это же духан, в котором разбойники решили за раз пропить все, что накопили за год, грабя караваны.

Воины ответили своему повелителю дружным смехом, распугав всех слетевшихся на поле битвы стервятников.

Действительно, мосульский стан напоминал утреннюю картину буйного пиршества, начавшегося накануне: гости напились, наелись и, побросав блудниц, расползлись кто куда.

Пленники смущенно опускали глаза, и, когда их отпустили по домам, разбредались понуро, будто совсем не радуясь дарованной им свободе.

В шатре Сайф ад-Дина, кроме богатой войсковой казны, было обнаружено полсотни клеток с пернатыми, ублажавших Зенгида пением и своими яркими перьями. Султан распорядился отпустить всех соловьев, дроздов и голубей на волю, а попугаев оставить в плену. Этих попугаев заставили затвердить благоразумные советы, необходимые повелителю Мосула (вроде «Не воюй против султана, Сайф ад-Дин!» или «Вино губит доблесть, Сайф ад-Дин!»), и отправили бывшему хозяину с уверениями, что теперь любая из этих умных птиц вполне годится в везири.

Теперь султан решил исполнить свой старый замысел, и захватить крепости, стоявшие на пути между Халебом и Мосулом.

Сначала он захватил крепость Мабидж, где в подвале обнаружил сокровищницу, содержавшую ни много ни мало целых два миллиона золотых монет! Удивительно, на всех сундуках было начертано имя «Юсуф». Оказалось, так звали сына командующего крепостью, богатого эмира, которого Салах ад-Дин отпустил в Мосул.

— Деньги, разумеется, предназначены Аллахом тому Юсуфу, который ныне владеет Мабиджем, — справедливо заметил султан Юсуф и отправил казну в Дамаск.

Вскоре он начал тяжелую осаду мощной цитадели Азаз, тень которой даже в полдень покрывала целый фарсах северной дороги. Гюмуштекин очень страшился падения этой крепости, ведь в этом случае Халеб оказывался во вражеском кольце. Поэтому он не только пообещал ассасинам двойное вознаграждение за убийство султана, но даже решился устроить внезапный налет на войско Салах ад-Дина.

Неожиданный набег случился прямо во время одного из приступов. На этот раз Гюмуштекин действовал так же, как султан, если не считать завершающего маневра. Тысячный отряд сирийских всадников прилетел налегке, напал с тыла, нанес войску султана чувствительный урон, и сразу же помчался восвояси. Салах ад-Дин не поскупился и бросил им вдогонку две тысячи туркмен, однако успеха погоня не имела. Видно, Гюмуштекин отобрал для своих всадников самых быстроногих коней. Удалось захватить в плен только одного воина и то лишь потому, что его конь оступился и упал.

Султан поддался безудержной ярости.

— Этот турок, засевший в Халебе, — дорожный грабитель! — бушевал он, взмахивая саблей, как раньше любил делать его покойный дядя Ширку. — Негодяй и вор! И его разбойников надо казнить, как обыкновенных воров!

И он приказал отрубить пленнику правую руку, как поступают по законам Ислама с ворами.

— Малик! — подал тогда свой голос Имад ад-Дин аль-Исфахани, ставший личным катибом султана после того, как аль-Фадиль, по велению господина, с головой погрузился в дела и нужды Египта. — О твоем благородстве уже ходят легенды. Осмелюсь заметить, что гнев — не лучший везирь. Отрубив руку этому воину, ты несомненно опозоришь Гюмуштекина. Но оскорбишь честь всех воинов, которым когда-либо придется противостоять твоему войску. Они захотят доказать, чего стоят в действительности, и будут сражаться с удвоенной силой. Разве это полезно для нас?

Салах ад-Дин прислушался к совету катиба и отпустил пленника. За это Гюмуштекин щедро отблагодарил султана. Спустя два дня его едва не настигло позолоченное ассасинское жало.

Султан находился в шатре, в окружении эмиров и военачальников, когда за пологом вдруг раздался сдавленный стон, и в шатер ворвался воин в одежде мамлюка. В его руке сверкнул кинжал. Бросок ассасина был столь стремительным, что никто не успел даже на треть вытянуть саблю из ножен, а убийца уже перепрыгнул через окружавших султана людей и нанес ему удар прямо в голову. Слава Аллаху, под тюрбаном был надет кольчужный шлем, поскольку султан собирался сразу после совета выйти под стены крепости и самолично руководить новым приступом. Острие рассекло кожу, но застряло в узком и очень прочном стальном кольце. Ассасин успел взмахнуть рукой еще раз, но один из военачальников бросился на него, перехватил кинжал прямо за острие и вывернул убийце руку, сильно поранив свою. Султан же выхватил саблю и воткнул ее в живот нападавшему.

В эти мгновения в шатер ворвалось еще несколько убийц, одетых мамлюками. Закипела битва, в сравнении с которой даже недавнее сражение с двадцатитысячной армией показалось Салах ад-Дину всего лишь занятной игрой в поло. Кровь заливала ему глаза. Он различал только блеск сабель, мелькание одежд и лишь по наитию пытался защититься от новых ударов.

Осажденные замерли на стенах города, не понимая, что происходит внизу. Звон ожесточенной битвы доносился теперь до них от самого султанского шатра, и к шатру со всех сторон сбегались воины.

Несмотря на новую неудачу, ассасины вновь получили свою вожделенную награду — смерть.

В той схватке погиб храбрый племянник султана, Назир ад-Дин, недавно отличившийся в сражении с правителем Мосула. Были ранены еще двое родственников султана и несколько эмиров. Все ковры были залиты кровью.

Не сразу султан попал острием своей сабли в ножны.

— Шайтан силен. Шайтан силен на твоих землях, атабек! — бормотал он, пока лекарь перевязывал ему голову.

Дознание показало, что лже-мамлюки служили в войске уже третий месяц и во время приступов показали себя храбрыми воинами. Именно по этой причине у стражей шатра не возникло никаких подозрений, когда убийцы приблизились к ним.

— Всемогущий Аллах предупредил меня, что нельзя злоупотреблять даже милосердием, — сказал султан своему катибу, глядя, как из шатра вытаскивают окровавленные ковры.

— Осмелюсь полагать, малик, что Всемогущий Аллах предупреждает тебя также и о другом, — с присущей ему осторожностью, отвечал ал-Исфахани. — О том, кто теперь является самым опасным твоим врагом.

Салах ад-Дин сжал правую руку в кулак, чувствуя, что в ней никак не может уняться дрожь.

— Враг побывал в моем шатре, Имад, — с грустной усмешкой заметил он. — Ты хочешь сказать, что главного врага сначала надо найти в своем сердце?

Катиб растерялся и попытался оправдаться:

— Ассасины вездесущи, малик. Я хотел сказать, что уже нельзя пренебрегать Синаном, не замечать этого проклятого еретика. Он подобрался к нам, как шакал, он дышит нам в спины. И он опасней всех Зенгидов и их приспешников, вместе взятых. Придется повернуться к нему лицом. Остается или наказать его, или… заплатить ему больше, чем заплатил Гюмуштекин.

Султан сдвинул брови.

— …но второе означает уподобиться бесчестному человеку, — добавил катиб.

— Ты прав, Имад. Ты всегда прав, — кивнул Салах ад-Дин. — Слушать тебя одно удовольствие. Что сам себе не успел сказать, скажешь ты. Значит, ты считаешь, что нужен мир.

— Полагаю, теперь мир необходим. Время Зенгидов еще не прошло, вот о чем, я полагаю, предупреждает нас Всемогущий Аллах. А пока нет мира с Зенгидами, необходимо воздвигнуть крепость в твоем собственном шатре, малик.

И вновь султан послушался своего верного катиба. По его велению, из прочного ливанского кедра была построена маленькая цитадель, чем-то, увы, напоминавшая золотую клетку, в которой некогда показывался перед своими подданными халиф Египта. В этой цитадели султан почивал ночью, а днем он стал носить под одеждой очень мелкую, легкую кольчугу, выкованную самыми искусными оружейниками Дамаска. И он повелел своей страже не подпускать к себе никого, кроме ближайших родственников и верных эмиров.

Но прежде, чем предложить мир ас-Салиху, султан почел делом чести взять крепость Азаз, и это удалось ему уже на второй день. Среди защитников разнесся слух, что султан смертельно ранен ассасинами, и они на радостях устроили праздник. Внезапно Салах ад-Дин появился перед стенами живым и здоровым, а его воины налетели на стены бурей, словно желая отомстить за подлое покушение на их повелителя, отыгравшись на тех врагах, что еще не получили по заслугам.

Хотя защитники Азаза и не были виновны в покушении, но им досталось так крепко, что уже к вечеру они сдались, прислав в стан своих представителей.

— Ну вот, нет худа без добра, — только и развел руками мудрый Имад аль-Исфахани, который всегда оказывался прав.

Спустя еще три дня Салах ад-Дин подошел к стенам Халеба. Гюмуштекина не было в городе: он в то время укреплял крепость Харим, полагая, что султан после захвата Азаза двинется за новой добычей именно к Хариму.

Он первым прислал к султану своего посла с предложением начать переговоры о мире, и Салах ад-Дин, пленник своего благородства, даже позволил ему вернуться в Халеб.

В эти дни султан порой часами задумчиво смотрел на стены непокорившегося города. Боевой дух жителей Халеба не остыл, и Салах ад-Дин не сомневался, что они станут защищать своего Зенгида по последнего вздоха, хотя ас-Салих не мог обещать им ни золота, ни послабления налогов.

Аль-Исфахани в эти часы обычно стоял позади своего господина.

— Всемогущий Аллах хранит Зенгида, — вздыхая, проговорил султан, не поворачивая головы. — В награду за деяния его великого деда, изгнавшего франков из Эдессы. С этим нам придется считаться… И вместе с хитрым Наср ад-Дином нам остается лишь надеяться, что, по воле Аллаха, в свое время все само устроится. То осел помрет, то ли…

Аль-Исфахани благоразумно смолчал.

Мир между султаном Египта и Сирии Салах ад-Дином Юсуфом ибн Айюбом и правителем Халеба, юным ас-Салихом, потомком Имада ад-Дина Зенги, был заключен спустя месяц переговоров, то есть по истечении того срока, который обе стороны посчитали достаточным для того, чтобы не ронять своего достоинства. Салах ад-Дин поклялся, что не станет нападать на Халеб, пока им правит законный наследник атабека Нур ад-Дина, а ас-Салих признал власть сына Айюба над теми землями Сирии, которые тот успел завоевать.

На исходе того дня, когда договор был скреплен печатями, из ворот Халеба появилась процессия. Салах ад-Дин с удивлением узнал, что к нему в стан направляется пятилетная сестренка ас-Салиха.

— Что еще затеял турок? — озадаченно проговорил султан, предполагая в этом удивительном визите какой-то подвох.

— Она говорит, что ее послал брат, сказав, будто султан пообещал подарок самому младшему из потомков Зенги, — донесли ему.

Девочка оказалась очень хорошенькой, с большими синими, а не карими, как у прочих Зенгидов, глазами, и она смотрела этими чудесными глазами на султана так бесстрашно, что на сердце у него потеплело.

— Я ждал тебя, — сказал он. — Что ты хочешь в подарок?

— А султан даст, что я захочу? — спросила девочка, ничуть не смущаясь. — Ему не будет жалко?

Салах ад-Дин нахмурился и переглянулся со своими эмирами.

— А кто тебе говорил, что я жадный? — не в силах подавить гнева, вопросил он.

— Нет, все говорят, что ты очень добрый. Вот я и пришла, — сказала девочка, словно не заметив, что грозный султан сердится.

— Тогда укажи на то, что ты хочешь, и получишь эту вещь в подарок, — вновь подобрел султан.

— Хочу во-он то! — И девчушка указала куда-то вдаль, приподнявшись на цыпочках.

Все с удивлением стали всматриваться туда, куда тянулся ее крохотный пальчик. В той стороне расстилалась только голая пустыня.

Аль-Исфахани, предчувствуя, что подвох и вправду неизбежен, попытался обмануть маленького лисенка и сказал:

— Там летит красивый сокол. Ты хочешь, чтобы мы поймали его тебе?

Но не тут-то было. Сестренка ас-Салиха в единый миг срезала мудрого катиба:

— Ты, наверно, косой. Я хочу не сокола, а во-он то…

— Так что же? — не выдержал султан. — Если мой катиб косит, но мы, видно, и вовсе слепые! Чего ты хочешь?

— Крепость Азаз, — ничуть не дрогнув, ответила девочка.

Султан обомлел, а потом разразился смехом.

— Раз обещал, значит обещал, — сказал он, вытирая набежавшие слезы. — Бери. Только это будет твоя игрушка, а не твоего брата. Договорились?

Ни у кого не нашлось слов, никто не осмелился отговорить султана от исполнения своего обещания, хотя ясно было, что за этим подвохом стоит не кто иной как Гюмуштекин, решивший сыграть на баснословном благородстве султана. Впрочем, этот турок, как говорят, был сам очень удивлен тем, что султан без колебания и всякого видимого сожаления расстался с крепостью, взятие которой стоило ему стольких усилий. В конечном итоге одним этим подарком султан приобрел куда больше, чем потерял… тем более, что потерял временно (в чем он и сам не сомневался).

Теперь, когда у султана в каждой руке было по мирному договору — с Халебом и франкским Иерусалимом, — а Сайф ад-Дин после полученной взбучки отлеживался в Мосуле, настало самое подходящее время потребовать ответ у могущественного и таинственного Старца Горы, Синана, чьим ремеслом, приносившим баснословные барыши, были убийства. И вот султан двинул свое войско в Нозарийские горы, в направления Масиафа, логова ассасинов.

Этот поход можно сравнить с темной, безлунной ночью. Все увидели лишь то, что случилось поутру. Масиаф и коварный Синан остались в целости и сохранности, а султан покинул горы и ушел в Египет, даже не начав осады той мрачной цитадели. Говорят, что Синан сумел нагнать страха на султана и его родственников. Известно также то, что султан и Старец Горы заключили между собой некий мирный договор, согласно коему Салах ад-Дин обещал никогда не вторгаться в земли и горы ассасинов, а Синан поклялся ни за какие деньги не исполнять просьб недругов султана. В первое поверить легко, во второе, зная алчную и коварную натуру предводителя ассасинов, — очень трудно. Однако, как ни удивительно, за истекшие четверть века, хотя положение дел на Востоке, менялось неоднократно, клятва Старца Горы (если таковая была дана им) осталась в силе. Кроме того, как только султан ушел из Нозарийских гор, он сразу приказал уничтожить ту маленькую цитадель, которая защищала его от ассасинов в ночные часы.

Если Синан так силен и могуч, так сведущ в колдовстве, как ему приписывают, и если он действительно сумел устрашить султана и его победоносное войско, разве способны какие-нибудь клятвы, которые всегда были для предводителей убийц не дороже ломаных дирхемов, сдержать его честолюбие? Во всяком случае франкам и сельджукам он не давал забывать о себе.

Доныне всего дюжине посвященных было известно о том, что в действительности произошло в ту «полночь». Султан велел мне рассказать всю правду, поэтому я теперь осмеливаюсь раскрыть тайну и тем самым увеличить число посвященных в нее людей.

Когда султан двинулся на Масиаф, Старец Горы находился в другой своей крепости, именовавшейся Кадмус, и о том Салах ад-Дину стало известно. Синан поспешил в свою «столицу», а султан велел устроить на всех перевалах засады. Сначала ему донесли, что одна из засад оказалась погребенной под обвалом. Следующее донесение было не менее дурным: «охотники» приметили Синана и маленький отряд его телохранителей, пустились в погоню… и все дружно сорвались в пропасть вместе с навесным мостиком. Третьи «охотники» на Синана попросту исчезли в горах без следа.

— Похоже, я взялся добраться до логова самого Иблиса, — заметил султан своему катибу.

Сами горы с каждым днем казались все мрачнее. И с каждой ночью сны султана становились все более мрачными и пугающими. Ему снилось, то будто он сам проваливается в пропасть, то будто огромные камни срываются с вершины ему на голову. Воины замечали, что у дыма костров появляется странный горьковатый запах, от которого у многих начинали болеть головы и даже начиналась рвота. Однажды утром в войске недосчитались больше сотни воинов. Куда они делись, так и не открылось. На исходе того же дня дым костров сделался сладким, и многие вдруг пустились в пляс, точно напившись допьяна. Султан, как и все благоразумные эмиры, полагал, что тут дело не в колдовстве, а в том, что лазутчики Синана подбрасывают в огонь какую-то дурманную траву. Но, увы, злоумышленников так и не удалось поймать за руку, хотя у костров была выставлена особая, тайная стража.

Шатер султана передвинули так, чтобы ветер относил дым в сторону. Салах ад-Дин заснул спокойно, и тяжкие сны, казалось, отступили от него, однако именно в эту ночь Смерть, обойдясь без своего вестника, заглянула в шатер султана.

Он пробудился не от шороха и даже не от дурного предчувствия… а от привкуса козьего молока. Встрепенувшись на ложе, султан открыл глаза, и ему показалось, будто из шатра выскользнула тень. Ночных теней он уже успел повидать немало и поэтому не сильно устрашился. С мертвыми он уже научился говорить, а от живых его защищал установленный посреди шатра «донжон» с железной сеткой вместо алькова.

Теплый молочный запах поднимался от подножия «башни».

Султан глянул вниз и похолодел: там блестела рукоятка кинжала.

Три стражника сидели по углам, как мешки, набитые соломой, и мирно похрапывали.

Султан гневно кликнул их, но они и ухом не повели.

Не прошло и нескольких мгновений, как шатер уже был полон народу. Собрались на совет все родственники и эмиры. Телохранителей, сраженных каким-то сонным зельем вынесли вон и стали отливать холодной водой.

Сначала все в мрачном молчании разглядывали «дар» ассасинов, стараясь не поднимать глаз на султана.

А тем «даром» была еще не остывшая лепешка из теста, замешанного на козьем молоке с добавлением конопляного семени. Лепешка была пригвождена к ковру позолоченным кинжалом. Рядом небольшой свиток пергамента.

Старший в роду, дядя Шихаб ад-Дин, первым протянул руку к посланию зловещего Старца Синана. Перед этим он обильно смазал пальцы бараньим жиром на случай, если сам пергамент пропитан особо опасным ядом, проникающим сквозь кожу.

Он развернул пергамент и удивленно пошевелил бровями.

— Здесь бейты, — сообщил он. — Этому хитрому дьяволу не откажешь во вкусе.

— Читай, дядя, не томи нас, — резким тоном повелел Салах ад-Дин.

Шихаб ад-Дин позволил себе бросить на племянника недовольный взгляд и повернул пергамент к светильнику.

Вот что написал Старец Горы султану Египта и Сирии:



Хоть древняя мудрость нам так говорит:
Султан убивает — иль сам он убит,


Но мыслью о мести великий султан
На собственных родичей ставит капкан.



Долгое молчание воцарилось в шатре. Все присутствовавшие даже боялись переглядываться друг с другом. Тишина тяжелела и, казалось, что была готова вот-вот рухнуть на головы подобно горному обвалу.

— Хлеб, кем бы он ни был поднесен, нельзя выбрасывать. Нельзя гневить Аллаха, — вдруг совершенно спокойным голосом проговорил султан. — Уберите лепешку в какой-нибудь мешок. А кинжал оставьте у входа в шатер. Может, хозяин зайдет за ним. Он где-то неподалеку. Вероятно даже, что ему легче дотянуться до этой лепешки, чем любому из сидящих здесь.

Ответом вновь стало неловкое молчание. Султан обвел собравшихся таким взглядом, каким путник обводит раскинувшееся перед ним непреодолимое болото.

— Пусть останется только эмир Шихаб ад-Дин. Остальным надлежит покинуть шатер, — велел он.

Когда султан остался вдвоем с дядей, они позволили себе еще долгое время посидеть в молчании. Только при этом пристально смотрели друг другу в глаза.

— Они здесь. Никуда не денешься, — наконец вздохнул Шихаб ад-Дин. — Ты прав, Юсуф. Это — демоны, а не люди.

— Если Синан якшается с самим дьяволом — а на это очень похоже, — то дьяволу-то известно, что попущено Богом, а что нет, — сказал Салах ад-Дин. — Во всяком случае можно подумать, что этот слуга шайтана осведомлен о великой клятве, что я однажды дал Всемогущему Аллаху. Поэтому он угрожает не столько мне, сколько моим родичам. Ведь он угрожает тебе, дядя. Моим братьям. Всему нашему роду.

— Так и есть, — кивнул Шихаб ад-Дин.

— Я не опасаюсь за свою судьбу, — продолжал султан, — но не могу лишиться рода. Я верю, что Аллах принял мою клятву… но кому тогда достанется моя победа над франками. Какому-нибудь турку?.. Нужен твой совет, дядя. Что мне делать?

Шихаб ад-Дин глубоко вздохнул и бросил невольный взгляд на «башню» из ливанского кедра, возвышавшуюся посреди шатра.

— Мой совет… Мой совет… — пробормотал он. — Почти не сомневаюсь, что до их ушей он дойдет так же быстро, как и до твоих. Не знаю, Юсуф… Лучше поищи ответ в своем сердце… в своих снах. Пока могу сказать лишь одно: ни наступление, ни отступление не избавят ни тебя, ни нас от угрозы. Наступление приведет этого демона в ярость, а отступление убедит его в безнаказанности… Может, дождемся утра. Утро вечера мудренее.

— Тогда, дядя, и ты оставь меня. Оставь одного, — раздраженно потребовал султан и также сделал знак своим стражникам, что сменили прежних, усыпленных демонами. — Уходите и вы. От вас этой ночью не будет толку.

Телохранители испуганно посмотрели сначала на повелителя, а потом на старшего в его роду.

— Юсуф, к чему искушать судьбу? — попытался охладить своего, обычно такого осмотрительного племянника Шихаб ад-Дин.

— Все в руках Всемогущего Аллаха, — отрезал султан. — Аллах хранит меня, и ты прав: не следует искушать судьбу. Один я в полной безопасности, пока у Синана есть терпение дожидаться моего ответа.

На это эмир Шихаб ад-Дину ничего не мог возразить. Ему пришлось подчиниться и покинуть шатер.

Когда полог замер, Салах ад-Дин подвинул к себе один из светильников и вновь, как уже делал раньше, вытянул вперед правую руку, крепко сжал ее в кулак, а потом широко раскрыл ладонь над самым острием огонька.

Только очень острый глаз соглядатая мог приметить, что рука дрожит чуть сильнее, чем само пламя.

— Ты прав, отец, — почти неслышно, скорее в мыслях, чем вслух, прошептал султан. — Страх наполняет силой мою смелость. Страх заставляет меня нападать на врага меньшинством и надеяться на милость Аллаха больше, чем на силу оружия. Страх заставляет меня блюсти закон чести больше, чем закон силы. Всевышний одарил меня страхом больше, чем моих братьев. Все это — военная хитрость… Настоящая военная хитрость.

Подув на ладонь, султан позвал к себе лекаря.

— Ты разбираешься в ядах? — спросил он его.

— Конечно, господин, — ответил лекарь, широко раскрыв глаза.

— Успеешь приготовить к утру очень сильный яд, который растворяется в вине и может убить человека в несколько мгновений? — был новый вопрос султана. — У тебя найдутся нужные вещества.

На лице у лекаря заблестели крупные капли пота.

— Если господин велит… — пробормотал он.

— Велю, — кивнул Салах ад-Дин а потом отдал еще одно повеление: прямо среди ночи по всему стану было несколько раз громогласно объявлено, что султан отправляет к Старцу Горы своего посла и ожидает, что посол будет встречен на первом же северном перевале, как только на востоке появится солнце.

У Синана и вправду был очень хороший слух. Посол был встречен в надлежащее время и в надлежащем месте.

На исходе дня султан завершил молитву и призвал к себе в шатер племянника, Изз ад-Дина. Телохранители были высланы из шатра, и султан поменялся с родичем одеждами.

— Да хранит тебя Аллах, великий султан! — только и мог напутствовать повелителя Изз ад-Дин, которому султан приказал тихо сидеть в шатре и не покидать его ни при каких обстоятельствах вплоть до своего возвращения.

— В этой ночи нет никакого света, кроме милости Аллаха! — тихо ответил ему Салах ад-Дин и осторожно, прямо как настоящий ассасин, выскользнул из шатра.

На краю стана его ожидал конь и десять курдов-телохранителей, оберегавших своего господина еще на стенах Бильбайса. Проводником же оказался один из воинов султана. Уже после захода солнца он открыл свое истинное обличье ассасина, хотя и остался в том же одеянии египетского воина-мамлюка. Он без всякого смущения и опаски перед отъездом забрал оставленный у шатра позолоченный кинжал.

Всадники вытянулись цепочкой, султан вступил в ее середину, и странная процессия тихим шагом двинулась во тьму. Кони сами нащупывали узкую тропку, которую, как выяснилось потом, ассасины именовали Дорогой Шакала. Она вела в небольшую котловину, окруженную огромными каменными челюстями.

Султана защищали не только его воины, не только кольчуга, скрытая под одеждой, которую он носил уже далеко не первый день, но и четыре сотни искусно выкованных, многослойных, но при том очень тонких и легких стальных пластин-чешуек. Султан напоминал теперь волшебную ящерицу с непробиваемой кожей, о которой повествовали древние легенды. Он также несколько раз менял свое место в веренице. Но он прекрасно понимал, что при нападении смерть все равно настигнет его в мгновение ока.

И вот, когда тропа пошла под уклон, впереди вдруг загорелись два огня, словно два огромных глаза, принадлежавшие исполинскому шакалу, хозяину этих мрачных мест. Верные воины султана, однако, не дрогнули, и кони их не попятились.

Когда кавалькада достигла дна котловины, в ней загорелось еще четыре пары шакальих глаз, и все они неторопливо вытянулись полукольцом.

Вскоре султан смог различить стоявший посреди котловины стол. Он спустился с коня и двинулся к столу. Воины, как султан велел им заранее, остались на месте. Они только вытянулись в линию и положили руки на рукояти сабель.

Султану уже оставалось пройти полтора десятка шагов, как вдруг на столе сам собой вспыхнул масляный светильник.

«Дьявол тоже начинал свой путь среди смертных бродячим факиром», — подумал Салах ад-Дин.

Одновременно с тем, как он становился доступен свету, по ту сторону стола, из мрака выступал человек в тюрбане, украшенном темным драгоценным камнем, и в длинном, широком шерстяном плаще, который обычно носят самые почтенные дервиши. Только этот плащ был тонкорунным и очень дорогой выделки. Султану показалось, что сначала из тьмы появились змеиные уста незнакомца, обрамленные редковатой, вихрем завивающейся вниз бородкой, потом — острый нос, потом — искрящийся гранями камень на тюрбане, потом — резкие скулы. Наконец как бы отлилось в прозрачную форму все лицо, и только глазницы оставались пустыми, как у мертвой головы. И только когда человек достиг небольшого, овального стола — а в тот же миг и сам султан подступил к нему — в глазницах выступили белки с черными «печатями». Таков был Синан, Старец Горы, предводитель самого ужасного человеческого племени, способного заменить на земле, среди смертных, целое войско демонов.

Султан никогда раньше не видел Синана и вполне допускал, что Старец пошлет на встречу кого-нибудь вместо себя. Но теперь, став свидетелем такого воплощения тьмы в человеческое обличье, он оставил все сомнения.

Самому Синану тоже хватило всего одной «горсти» неверного света, чтобы удостовериться: султан не обманул его и действительно решился проделать столь опасный путь. Только, в отличие, от султана, Старец уже успел присмотреться к своему противнику раньше, при свете дня, из какой-то неприметной шакальей норы.

— Я рад приветствовать султана в этом приветливом, уютном месте, куда не решиться прийти простой смертный, — тихим, но певучим, как у искушенного проповедника голосом, проговорил Синан. — А если и решиться, то Судьба должна очень… очень благоволить ему… дабы не огорчить понапрасну.

— Ты веришь в Судьбу, Старец Горы? — коротко спросил Салах ад-Дин.

«Он со мной одних лет, — вдруг подумал он. — Хотя держит личину мудрого старика».

— В ее силу — несомненно, — с усмешкой, остро сверкнувшей в его глазах, отвечал предводитель убийц-гашишников. — Так же, как и в силу хорошей тетивы, грозной метательной машины… в силу хорошей сабли… или искусно приготовленного яда. А Судьба… Что такое сама Судьба, как не тень страха в ослепительном сиянии чистой, неодолимой силы?

— Итак, чем длиннее тень, тем короче жизнь? — ответил усмешкой и Салах ад-Дин. — Или наоборот?

— В том-то вся радость жизни, что порой случаются неожиданности, — сказал Синан, и в его голосе появилась настороженность. — Даже день на день не приходится.

— А ночь — на ночь, — «поймал» его слова султан. — Я многое бы отдал, чтобы узнать, какова эта ночь…

Он сделал знак, и один из его воинов, также подобно факиру, появился перед столом осторожно неся в руках два золотых кубка, почти до краев наполненных вином. Воин поставил их на стол по двум сторонам от светильника, но — на половине Синана. Старец Горы был прозорлив: всего мигом позже два кубка с темно-красной жидкостью появились на стороне султана.

— Я не прикасался к вину уже больше десяти лет, — сказал султан. — Но ради нашей встречи готов нарушить запрет.

— Это место отвержено Аллахом. Здесь не живут даже скорпионы, — уведомил Старец Горы султана. — Здесь нет законов… и, значит, не может быть совершенных грехов.

— Если скорпионы ушли из этого места, где не бывает совершенных грехов, то, может быть, лишь потому, что здесь и всякий яд теряет свою силу, — предположил султан Салах ад-Дин.

Старец Горы тихо рассмеялся, и звук его смеха напомнил шуршание змеи, уползающей в щелку между камней.

— Уверяю моего дорогого гостя, что в этом месте всякий яд становится еще сильнее, — успокоил он султана. — Настолько, что скорпионы и змеи в округе вымерли, потому что собственная отрава выжгла их изнутри. Яд здесь таков, что поражает насмерть быстрее острия кинжала, пронзающего сердце. Быстрее стрелы, направленной в глаз.

Султан не дрогнувшей рукой поднял один из предложенных ему кубков.

— Итак, Судьба… — резко изрек он.

Не колеблясь в выборе, Синан тоже поднял один из кубков, наполненных по велению султана.

Несколько мгновений они смотрели друг другу в глаза, держа кубки у самых уст.

— Теперь достаточно узнать, у кого тень вытянулась дальше, — невозмутимо проговорил султан, — а потом выпить вино. Нет сомнения, что истинной причиной смерти одного из нас станет вовсе не яд.

Никто, кроме султана, не заметил, что кубок дрогнул в руке Синана, и несколько капель вина кровавой ниткой побежали через край. Могло показаться, что истиннной причиной стал тот же шуршащий смех, что невольно вырвался у Старца Горы и сотряс его плоть.

В следующий миг Синан выплеснул все вино в сторону, на камни, и уже неторопливым, но уверенным движением поставил кубок на то же самое место.

Султан же, напротив, вылил вино на камни очень неторопливо.

— Я принимаю твою слово, султан, — сказал Старец Горы, как только Салах ад-Дин поставил кубок на место.

И сказав это, Старец Горы поднял второй бокал.

Султан предполагал, что так и случится, а потому ничуть не замешкался. Оба вновь одновременно поднесли кубки к устам.

— Я принимаю твое слово, султан Египта, и не стану присматриваться к твоей тени, — проговорил еще тише предводитель гашишников.

На этот раз Салах ад-Дин выплеснул свое вино первым и ответил:

— И я принимаю твое слово, Старец Горы… дабы никогда более не обращать взор на твою тень.

Тогда и Синан выплеснул вино, только в другую сторону. Все кубки стали пустыми.

Не произнеся ни слова прощания, Старец Горы отступил во тьму и растворился в ней. Спустя еще миг погас светильник, а за ним погасли все шакальи глаза.

Проводник довел отряд до стана и тоже исчез во мраке.

Поутру на глазах у изумленных воинов была изрублена на дрова деревянная «башня», в которой султан оберегался по ночам от смерти. Из дров сложили высокое кострище. Когда войско спустилось в предгорья, над перевалом еще было заметно облачко дыма.

Внизу Салах ад-Дина ожидали новости. Франки не сомневались, что распря со Старцем Горы, если сразу не погубит султана, то надолго повяжет его по рукам и ногам, и потому решили нарушить перемирие. Эмир аль-Мукаддам оправдал доверие султана и сумел отбросить от Баальбека армию Раймонда Триполийского. Однако южнее дамасские части, которыми командовал Тураншах, понесли тяжелые потери и вынуждены были отступить под натиском армии Онфруа Торонского. Султану донесли, что верный законам чести Онфруа Торонский высказывался против нарушения перемирия, однако проявил свою волю не кто иной как пятнадцатилетний король Иерусалима Бальдуэн. Он отдал строгий приказ коннетаблю двинуться на земли Ислама и сам, несмотря на свой смертельный недуг, участвовал в том походе.

Салах ад-Дин поспешил навстречу брату, и франки с не меньшей поспешностью ушли из-под Дамаска. Тем более, что султан велел как можно скорее довести до кафиров известие о его мирном договоре с Синаном.

Встретившись с Тураншахом, султан оставил ему часть своей армии и, к большой радости брата, повелел ему править Дамаском. Сам же он двинулся дальше, решив, что пора напомнить о себе в «родном» Египте.

Всемогущий Аллах даровал султану целый год спокойной жизни, дабы он вновь проявил себя не только доблестным воином, но и мудрым правителем. В полном согласии с законами Ислама, он вновь облегчил в Египте бремя налогов, но при этом немало сделал и для процветания торговли. Уже предполагая, что в будущем он будет править своей обширной страной или из Дамаска, или — если на то будет воля Аллаха — из Халеба, а возможно — если Аллах до конца проявит Свою милость — даже из Иерусалима, султан решил превратить сам Каир в неприступную крепость и выделил большие средства из казни для укрепления и перестройки его стен. Будучи правителем весьма предусмотрительным, он также заложил в южных предместьях столицы Египта огромную цитадель. Все это он делал во славу земного могущества Ислама и готовясь к началу великого джихада. Поэтому, когда до него дошли известия о том, что христианские короли Людовик Седьмой[108] и Генрих Плантагенет готовятся к новому Крестовому походу на земли Пророка, он возблагодарил Аллаха за то, что Господь надоумил его именно теперь, после смерти великого атабека, укреплять Египет. Султан не сомневался, что новая армия кафиров первым делом высадится именно в Египте.

Во имя же духовного могущества веры Пророка султан открыл в Каире новые медресе.

И во всех начинаниях султану помогал верный аль-Фадиль, аскалонский араб, ставший теперь не только главным каирским кади, но и везирем султана.

Напомню, что за тот год, пока Салах ад-Дин находился в Египте, на Востоке произошло еще немало событий. После кончины Нур ад-Дина осмелел его северный сосед, султан сельджуков Рума. Он двинулся на империю Мануила Комнина и нанес ему жестокое поражение, которое, конечно же, ослабило союзнические связи Византии с Иерусалимским королевством. Да и в самом королевстве происходило некоторое смущение. Достигнув шестнадцатилетнего возраста король Бальдуэн по праву отказался от регенства, но проказа, этот страшный зверь, пожирала его плоть, и все понимали, что королевство может перейти в руки лишь того счастливчика, который получит руку сестры Бальдуэна, Сибиллы. Был найден достойный наследник трона — храбрый, красивый и благородный Гвильельмо по прозвищу Длинный Меч, кузен императора Фридриха Барбароссы и Людовика Французского. Однако не успели иерусалимские франки вздохнуть с облегчением, как этот лучший из лучших, едва став мужем Сибиллы, подхватил малярию и, промучившись на одре несколько месяцев, испустил дух. Вдова же, едва познав супружество, в положенный срок разродилась младенцем мужеского пола. Но без регенства, то есть без новых интриг и заговоров, снова было не обойтись. Тогда Бальдуэн вновь направил послов в Европу на поиски очередного достойного супруга для своей сестры, а заодно и с новой просьбой о помощи в неизбежной войне против нового повелителя Востока — султана Египта и Сирии Салах ад-Дина ибн Айюба.

Хотя христианские короли Генрих и Людовик «приняли крест», но они слишком не доверяли друг другу и по этой причине каждый из них опасался двинуться с места. В месяце сентябре года 1177-го по вашему, христианскому, летоисчислению, в Палестину из Европы прибыл со своим войском только один знатный крестоносец. То был Филипп, граф Фландрский. Король Бальдуэн предложил ему регенство на том условии, если граф двинется на Египет. Греческий император Мануил, несмотря на тяжелое поражение от румского султана, предложил для этого свой флот, не пострадавший в той войне, и даже успел направить его в Акру. Император очень надеялся, что за эту услугу франки помогут ему одолеть сельджуков. Однако натура Филиппа Фландрского оказалась хрупким сплавом чрезмерной гордости и осторожности. Он заявил, что прибыл на Святую Землю только смиренным паломником и сватом, ибо желает выдать замуж иерусалимских принцесс Сибиллу и Изабеллу, которые приходились ему кузинами, за сыновей своего любимого вассала Робера де Бетюна. Это довольно нахальное сватовство оскорбило иерусалимский Двор. Император Мануил тоже оскорбился, узнав, что франк не желает ни в чем «быть обязанным грекам-схизматикам», и забрал свой флот из Акры.

Наконец граф Фландрский образумился и понял, что, как говорится, нарубил дров. Он решил исправиться, отправился в Триполи и принял предложение графа Раймонда отбить у мусульман крепость Хаму. Этот поход не удался, поскольку Тураншах вовремя получил известие о замыслах франков и немедленно направил к Хаме свою отборную конницу.

Франки повернули коней. Тогда граф Филипп поразмыслил и решил попытать счастье в союзе с правителем Антиохии, чтобы захватить хоть какой-нибудь захудалый городок на землях Ислама. И вот вместе с князем Боэмундом Антиохийским он подступил к Хариму и начал осаду. Харим, надо заметить, принадлежал раньше Гюмуштекину, который, на радость султану Салах ад-Дину, к тому дню уже разделил судьбу коварного Шавара. Гюмуштекин после ухода султана от стен Халеба чересчур вознесся, считая, что Зенгид ас-Салих обязан ему жизнью и властью, а в итоге сам потерял голову — сначала в переносном, а потом и в прямом смысле. «Этот турок должен быть мне благодарным, — узнав о казни своего лютого недруга, заметил султан аль-Фадилю. — Можно считать, что он жил за мой счет, пока я осаждал Халеб.»

Так вот, гарнизон Харима в ответ а смерть своего господина поднял мятеж против ас-Салиха. Этим-то и решили воспользоваться франки, посчитав Харим легкой добычей. Но и тут они просчитались. Бывшие слуги Гюмуштекина, увидев со стен врагов гораздо более близких, сразу прекратили бунт и послали к ас-Салиху за помощью.

Не успели франки толком начать осаду, как ас-Салих откликнулся. Самым удивительным было то, что он не отправил подкрепления мусульманам Харима, в одночасье поклявшимся ему в верности, а послал только одного гонца и то не к осажденным, а к осаждавшим!

Из послания ас-Салиха князь Боэмунд узнал, что «у Халеба и Антиохии есть один большой общий враг, имя коему Салах ад-Дин» и что теперь султан Египта с огромным войском уже подступил к пределам Сирии.

Так оно и было.

Султан решил, что минувший год стал достаточным сроком для отдыха от войны и для трудов мирных, то есть строительства оборонительных стен, и что наступает пора как следует наказать не самых знатных франков за их мелкие вылазки, чтобы и самые знатные, пока еще остававшиеся в Европе, как следует поразмыслили, стоит ли решаться на большую вылазку за море.

В начале месяца джумада 573-го года хиджры, то есть в середине ноября христианского года двух единиц и двух семерок, султан пересек Синай, не поворачивая головы направо, к великой горе, и вторгся в пределы Палестины.

В те дни добрые вести слетались со всех сторон, как райские птицы.

Граф Фландрский в страхе покинул Сирию.

Греческий император обиделся на франков и увел свой флот из Акры.

Франкский король Бальдуэн все еще не оправился от болезни: к проказе прибавилась малярия, совсем недавно прибравшая самого доблестного франка, мужа принцессы Сибиллы, который только и был достоин править родиной пророка Исы. Но в плоти Бальдуэна спор между двумя страшными болезнями окончился в пользу проказы: та, видимо, и отогнала прочь от добычи свою хилую сестру.

Все еще не справился с какой-то старческой хворью, мучившей его уже два месяца, и Онфруа Торонский, в чьей власти оставался боевой дух франков и кто сам был «целое войско эмиров».

Осенний ветер дул султану в спину. Впереди, как в том давнем сне, будто рухнули все стены-препятствия и открылся великий простор.

«Вот знамение! Всемогущий Аллах отдает мне Святой Город и всю Палестину!» — осенило султана.

Впервые султан вел за собой вовсе не малое войско: восемь тысяч всадников и еще двенадцать тысяч неторопливых египетских пехотинцев.

Поначалу войско двигалось по направлению к крепости Газа, принадлежавшей франкам-тамплиерам.

Рыцари Соломонова Храма в единый миг собрались со всей Палестины и вознамерились сражаться за свою Газу.

Султан узнал об их доблестном порыве и подумал: «Зачем мне Газа? Просто большой булыжник у дороги. Лучше я подарю аль-Фадилю его родной Аскалон. Вот это дорогой алмаз!»

Когда он подошел к его стенам, то заметил, что у врат оседают клубы пыли. Оказалось, что король Бальдуэн Прокаженный оставил Иерусалим и всего полчаса назад вместе с горсткой рыцарей заперся в Аскалоне. Султану донесли, что Бальдуэн готов защищать крепость.

— Быть прокаженным и проявлять такую доблесть — достойно похвалы, — признал султан в беседе со своим катибом аль-Исфахани.

Спустя еще день был легко окружен и захвачен в плен отряд франков, поспешивших на подмогу своему королю.

— Теперь мне остается только позаботиться о больном малике неверных, — развел руками султан.

Он повелел двум тысячам воинов стеречь Аскалон и не выпускать Бальдуэна на прогулку, на холодные осенние ветра, а сам двинулся дальше.

Так перед ним открылась дорога на Иерусалим, благословенный Святой Город, Аль-Кудс. Ни один рыцарь с копьем наперевес не появился ему навстречу. Все франки вдруг исчезли, как мираж.

Быстрые лазутчики, тяжело дыша и тараща глаза, доносили, что все дороги, ведущие в Аль Кудс, пусты и безлюдны, если не считать дюжины паломников, отрешенных от мира и уже едва передвигавших ноги, да десятка торопливых купцов, уже прослышавших о нашествии и торопившихся добраться из Яффы в Аль Кудс, чтобы спасти свои накопления.

Салах ад-Дин встал на рассвете, обратил свой взор к Аль-Кудсу и вдруг растерялся и даже устрашился непомерной милости Аллаха.

«Всемогущий Аллах, неужели и вправду пришел мой час?! — ослепительной молнией сверкнула его мысль. — Ты отдаешь мне Аль-Кудс, по моей клятве… Пути Твои неисповедимы… а мой путь, во славу Твою, подходит к концу… Ты отдаешь мне Палестину таким же щедрым движением длани, как некогда отдал Египет. Молю Тебя, Всемогущий, пусть на мне не исчерпается Твоя милость, а что-нибудь останется и моему роду завоевать во славу Твою. Моим потомкам… во веки веков!»

И вот войско двинулось по направлению к Аль Кудсу. Не встречая никакой опасности, даже не слыша о ней, невольно оно расступалось все шире, все больше охватывало простор. На исходе дня стан раскинулся целой россыпью селений в пустыни. От самого северного костра до южного можно было протянуть веревку длиной не менее двух фарсахов.

Султану сообщили, что воины начали удаляться от стана и грабить местных жителей, что многие франкские крестьяне уже поплатились жизнью, пытаясь защищать свое хозяйство.

— Франки отняли у правоверных эту землю, и теперь мои воины делят ее между собою. Это справедливо. Но я запрещаю убивать тех кафиров, кто не имеет оружия в руках, — отдал повеление султан. — И только. И пусть воины не отходят слишком далеко. Их земля теперь никуда не пропадет. Я раздам ее воинам Ислама, как только вступлю в Аль Кудс.

На следующий день султан без опаски миновал крепость франков, называвшуюся Монжисаром. Он и не думал начинать осады, поскольку не заметил на ее стенах никакого движения. Да и что значила песчинка в сравнении с бесценной жемчужиной!

Проехав мимо цитадели, он только оглянулся на нее через правое плечо — и вдруг с левой стороны, с севера, послышался гул.

Конь султана прянул ушами и замер.

— Что там такое? — изумленно спросил султан, но не получил ответа, пока не увидел бежавших в панике египтян.

— Франки! Франки! — вопили они и мчались, как зайцы, обгоняя коней.

Их испуганные голоса уже тонули в грохоте, что неумолимо накатывался с севера. Там, с северной стороны, поднималось зарево.

— Откуда они взялись? — еще больше изумился Салах ад-Дин, привставая в седле.

Ответом ему был только грохот приближавшейся лавины.

— Сколько их?! — крикнул султан одному из эмиров, который пытался остановить бегущих, но его сносило вместе с конем, точно он угодил в горную реку.

— Там огненный всадник! — едва донесся сквозь шум его голос, и эмира понесло дальше, вертя, как в водовороте.

Другие эмиры, военачальники и родичи бросились к своему повелителю в надежде подхватить его слово, его веление.

Что мог приказать султан, как не остановить войско и повернуть вспять — на врага, словно свалившегося с небес. Но было поздно: не только египтяне, что горазды пускаться в бегство, на даже курды, туркмены и мамлюки — то есть вся армия — уже смешались, и сорвались в бегство.

Верные телохранители-мамлюки окружили султана плотным кольцом и вынесли его на высокий холм, в те мгновения «омывавшийся» со всех сторон уже не войском, а обезумевшим от паники стадом.

И тогда с высоты холма, поверх облаков пыли, султан все увидел своими глазами.

Франков было немного — не больше двух тысяч, — но они, казалось, уже не мчались, а действительно падали на убегавшее войско тремя огромными валунами, тремя отрядами, давя тех, кого настигали.

«Кара Аллаха!» — похолодел султан.

Он вспомнил, как сам не раз всего с двумя тысячами всадников, сплоченных, спаянных единым вздохом, разгонял многотысячные толпы горе-воинов, то и дело забывавших, за какой конец держать копье. Так было когда-то в Египте. Так было и в Сирии. «Долг!» — послышался сзади ехидный шепот Шавара.

Теперь он сам, султан Египта, в наказание за самонадеянность, был «награжден» таким же позорным поражением.

Алое зарево невиданной радугой переливалось над франками, и султану почудилось, будто прямо над их головами скачет призрачный воин в красном плаще. Он то таял, то возникал вновь — то над одним отрядом рыцарей, то над другим.

— Повелитель, уходим! Это сам Иблис! — крикнул начальник мамлюков, защищавших султана.

— Стоять! — сорвав голос, велел султан.

Он пытался разглядеть странную повозку, напоминавшую катафалк и мчавшуюся в середине одного из франкских отрядов. Он вдруг ясно ощутил, что именно в этой чудодейственной повозке заключена вся сила кафиров.

И когда султан догадался, что это за талисман, его бросило в жар.

На повозке восседал страдавший проказой король франков. Он тянул вперед меч… нет, вовсе не меч, а руку, у которой проказа объела все пальцы. Он, Прокаженный Король, сам вел в сражение свое войско и потому оно стало непобедимым[109].

— Я вижу, Всемогущий, на чьей Ты стороне! — подумал-прошептал султан Салах ад-Дин. — А правда — всегда на Твоей!

— Повелитель! Нас сомнут! Их слишком много! — выкрикнул за спиной султана командир мамлюков.

— Да, слишком много трусов, — пробормотал султан и позволил телохранителям унести его прочь из опасного места.

Вся дорога до Синая была усыпана копьями, мечами и саблями. Храбрые египетские воины бежали от франков, бросая все, что тянуло к земле, мешалось и напоминало о давно уже брошенной через плечо доблести. Беглецы поплатились за свою трусость вдвойне. На Синае многих безоружных египтян перебили или захватили в рабство бедуины.

Сам же султан свернул с позорной дороги вглубь Синайской пустыни и достиг подножия священной Горы.

Ничуть не смущаясь своих мамлюков, он первым соскочил с седла и, отряхнув пыль с одежд, опустился перед горой на колени.

— Всемогущий Аллах! — обратился он к Богу, подняв взор к вершине. — Ты говорил на этой горе со своим пророком Моисеем. Ты жестоко наказывал его народ за все ослушания. Ныне Ты, Всемогущий, наказал меня. Благодарю Тебя! Клянусь, что не забуду этого урока! И Ты, Всемогущий, прошу тебя, не отринь моей клятвы за мой проступок! Вразуми меня ныне, дай знамение!

Три дня и три ночи стоял султан под горой Синай, приглядываясь к горе и к небесам над нею. И вновь не получил никакого ответа, даже намека. Три дня и три ночи не появлялось над вершиной ни малейшего облачка. Стояла тишина. Ни одно из желтых полотнищ не шелохнулось от дуновения ветра.

«Так Всевышний призывает меня к терпению,» — подумал султан.

На четвертый день, в полдень, на севере появилось темное облачко.

Мамлюки приготовились было защищать повелителя, сплотились полукольцом, но вскоре вздохнули с облегчением и разомкнулись.

Над быстро приближавшейся конницей развевалось золотистое знамя султана. Всадников вел сам аль-Фадиль.

— Слава Аллаху! — воскликнув он, всплеснув руками и, когда султан обнял его, добавил уже шепотом: — Малик, я ищу тебя уже третий день по всей пустыне. У меня чуть сердце не лопнуло от страха.

— Если бы не боялся за меня, то нашел бы сразу, — ответил Салах ад-Дин.

Когда они тронулись в путь, аль-Фадиль все приглядывался к султану, удивляясь тому, что повелитель как будто совсем не сокрушен бедою и ничуть не огорчен. Около часа оба ехали, храня молчание.