Султан Юсуф и его крестоносцы

История о Чести, рассказанная Даудом по прозвищу Золотой Уж

Потомки будут размышлять о моей жизни подобно тому, как собака гложет старую кость. Кость белеет и становится гладкой, а собаке кажется, что она сыта. Салах ад-Дин Юсуф ибн Айюб, в разговоре с сыновьями.
Глава 1

О правде слухов и обмане зрения

Мудрецы Старого Каира говорят, что глаза обманывают человека чаще, чем самый продувной торговец на Паутинном рынке, где торгуют поношенным и ворованным добром. Так-то оно так, но только со зрением случаются явления куда более странные. Порой оно может открывать истинную правду мира каждому человеку в отдельности и, однако же, при этом обманывать разом всех, целый город или целый народ. Подобное явление случилось однажды, ранним утром второго дня месяца муххарама, 589 года хиджры[1], посреди города Аль-Кудс[2], который евреи, франки и ромеи[3] именуют Иерусалимом.

Султан Салах ад-Дин Юсуф ибн Айюб, мир да пребудет над ним, после утренней молитвы возвращался из мечети в свой Дворец[4].

Сильный, холодный ветер гнал по небу с западной стороны на восточную стада темных туч. На одной из площадей султан вдруг остановил коня и обратил взор к хмурым небесам. В те самые мгновения на восточной стороне небосклона тучи столь же внезапно расступились, и лучи Солнца осветили Священный Город, а в нем — великого султана, ясно отпечатав его тень на стене дома. Султан заметил свою тень и указал на нее пальцем. Все видели, что рука его дрогнула. Тогда тучи на восточном краю мира сошлись, скрыв солнце, и тень исчезла.

Слухи о лихорадке, не оставлявшей султана вот уже третью неделю, успели распространиться по всему дар аль-Исламу[5] подобно злому ветру хамсину[6]. Все прислушивались к ночному лаю собак и в каждом уголке небес высматривали знамения. Уже не самые прозорливые и не самые мудрые стали задумываться, что станет с державой правоверных, когда всемогущий Аллах призовет к себе великого султана.

Проблеск солнечных лучей, проникших в хмурое утро второго дня месяца мухаррама, и дрожь руки великого султана были восприняты очевидцами как важные знамения, однако каждый увидел в них свою собственную выгоду.

Люди сунны[7], истинным правителем которых и был султан Юсуф, возрадовались, ибо Всемилостивый Господь подтвердил с небес высшую избранность султана и несокрушимое могущество его державы. Тень повелителя на стене одного из самых старых и крепких домов Аль-Кудса свидетельствовала о том, что его дух запечатлеется навечно в деяниях преемников, а дрожь в руке была не более, чем проявлением похвального страха перед волей Всемогущего Творца.

Как ни странно, недруги султана и всего его многочисленного курдского рода, управлявшего городами и весями Египта, Сирии и Месопотамии, тоже возрадовались.

Один шиитский шейх[8], у которого от холодного ветра глаза воспалились и стали похожи на два горящих угля, стоял на западной стороне площади. Он видел султана и его жест, но не успел приметить его тени. Он знал, что дом, удостоенный внимания султана, некогда принадлежал одному из потомков праведного халифа Али. Шейх сразу догадался, что солнце неспроста осветило этот дом, и султан неспроста указал на него своей дрогнувшей рукой, побледнев от страха. «Значит, если и не сегодня, так на смертном одре этот невежественный курд признает истину — то, что благодать Божья почивает только на потомках великого Али…» — подумал шейх.

На площади в тот час, у стены того самого дома, случилось оказаться одному метельщику-хариджиту[9]. Не став искушать судьбу, он простерся ниц перед проезжавшим мимо султаном и затаил дыхание, когда повелитель правоверных остановился. Краем взора метельщик увидел на камнях тень от руки, что острой саблей протянулась в его сторону. Когда султан вновь тронул коня, хариджит заметил, что сам он остался в живых, ведь голова осталась у него на плечах, а не покатилась прочь по камням площади, оставляя за собой кровавый след. Еще до полуденной молитвы все хариджиты Священного Города узнали о случившемся и решили, что султан признал их истину — то, что халифом[10] можно избрать простого бедуина или городского метельщика, а потом лишить его головы, если он не оправдает надежд.

Но больше всех обрадовался тени султана и дрожи в его руке один из исмаилитов[11], которым даже Священный Коран представляется всего лишь караваном таинственных смыслов, пересекающих пустыни невежества и понятных только предвестнику конца света, махди[12].

Дело в том, что скоротечная тень султана на миг покрыла собой окошко того дома, а среди домашних слуг кади[13], его нынешнего хозяина, был один тайный исмаилит. Этот слуга стоял у окна и глядел в щелку между ставен. Ему в глаза вдруг ударило солнце, и сам султан обернул к дому бледное лицо, Его указующий перст, дрогнув, нашел врага сунны, скрывавшегося за ставнями в сумраке комнаты. Слуга остолбенел и облился холодным потом. Однако никто из многочисленной стражи султана не бросился к дому выгонять из его углов еретика, будто зверя из чащи. Когда султан двинулся дальше и вместе с ним двинулась вереница его телохранителей-мамлюков, исмаилит перевел дух. «Я и есть махди! Великий, никому не известный имам[14]!» — осенила его внезапная мысль. — Сам султан прозрел, содрогнулся и смирился перед великой тайной! Само солнце подало мне знак!» Еще до полудня весть слуги взбудоражила всех исмаилитов, таившихся в Священном Городе.

Так пошли круги по мутному и бездонному морю человеческих домыслов. Мухтесибы[15] различных городов стали доносить о столкновениях между шиитами и хариджитами, тех и других с суннитами.

Спустя месяц слухи и волнения улеглись, однако весть о странном знамении продолжала тревожить сердца и умы не только эмиров Египта и Сирии, но даже вспоминалась непогожими вечерами мудрому халифу Багдада ан-Назиру, а также султану Рума и суровым Альмохадам Магриба[16].

Между тем, только двум приближенным славного султана Юсуфа, было достоверно известно то, что он имел в виду, когда его взор привлекли сначала небеса, а затем собственная тень на стене дома.

В тот час лихорадка принялась мучить султана с новой силой, и тогда он, указав дрожащей рукой на свою тень, тихо рек своему верному катибу[17], Имаду ад-Дину аль-Исфахани, ехавшему по левую руку от своего господина:

— Имад! Вот сроки жизни нашей. Как сказано в Священном Коране: «Один лишь вскрик — И вот они погасли»…

— Малик, да снизойдет на тебя благословение Аллаха! — в изумлении проговорил аль-Исфахани, один из немногих, самых верных его слуг, какие имели право называть своего повелителя «маликом». — Ведь эти священные строки предупреждают о суровом возмездии только неверных!

— Всемогущий Аллах сотворил всех людей — и верных, и упорствующих в своем невежестве, — тихим голосом заметил султан, обращаясь куда-то в сторону. — Тот, кто не равен нам по вере, равен нам в своем творении, разве не так, Имад?

Пока мудрый катиб размышлял, какой ответ полнее удовлетворит господина, султан, как будто катиб уже согласился с ним, добавил такие слова:

— Когда умирал Моисей, он чувствовал себя живой птицей, которую ощипывают, а она не может ни улететь, ни умереть, чтобы освободиться. Любопытно, чем перья неверных отличаются от наших?

Аль-Исфахани поежился от холода и снова замешкался с ответом. Султан же вновь обратился к катибу, вовсе не возмутившись его растерянностью:

— Тень напомнила мне о сегодняшнем сне. Мне привиделось, будто я встретился посредине моста, перекинутого через бездонную пропасть, с маликом Ричардом. Он первым поднял меч, а я — свой. Мы начали поединок. Но лишь только я нанес первый удар, как мой меч прошел сквозь моего врага, как сквозь пустую тень. Он и вправду оказался тенью под моими ногами. Моей собственной тенью. Внезапно мне открылось, что мост переброшен с одной чашки весов на другую. То были такие весы, на которых взвешивают монеты. Я остался на одной из чашек, а на другой не оказалось никого. Естественным образом я потянул свою чашку вниз и стал проваливаться в пропасть. Я понимал, что чашка должна остановиться, ведь весы держит в своей руке Всемогущий Аллах, но мне было очень страшно. Плечо весов не могло быть бесконечным, однако падение казалось таковым… Я проснулся раньше, чем остановилась чашка весов. К чему такой сон, Имад?

Тревога катиба только возросла, и страх уже разгуливал по его хребту, как ветер по всей Яффской дороге, от Иерусалима до самого моря.

— Малик, ты сам с отроческих лет снискал славу толкователя снов, — осторожно напомнил он султану. — Я же учен только в каламе[18] и в вещах, доступных лишь простым смертным. Боюсь, только нанесу пыль в истинный смысл видения…

Султан бросил на катиба короткий взгляд, подобный мимолетному блеску сабли, и тот поспешил добавить:

— …однако его смысл ясен даже простому смертному, не искушенному в прозрениях. Могущество повелителя правоверных — да сохранит его Аллах! — перевесит… или уже перевесило всех его врагов, которые развеялись, как тени.

До поворота улицы между султаном и катибом висело молчание, подобное невидимому и неслышному рою пчел, а когда процессия повернула к дворцу, султан произнес так тихо, что его слова едва коснулись слуха аль-Исфахани:

— Малик Ричард упал с чашки весов. Это очень плохо… Теперь скажи мне об этом кафире[19]. Ты уверен, что он соотечественник малика Ричарда, а не из франков-южан[20]?

Аль-Исфахани обрадовался, что султан сменил тему и теперь верному катибу, остается говорить только то, что он знает наверняка и в таких словах, какими вполне сможет угодить господину.

— Никакого сомнения в том нет, малик, — ответил он с воодушевлением. — У него норманнские черты. Немногословен. Ест неторопливо. Вид женщин не лишает его спокойствия и не приковывает намертво его взгляд. Этот кафир — не из южных франков. Он утверждал, что прибыл из Англии. Полагаю, что в это можно поверить.

— Ты говорил, что он был пленен пять лет назад, — вспомнил султан.

— Да, в тот самый день, когда Священный Город был волею Аллаха возвращен в пределы дар аль-Ислама, — отвечал катиб.

— В тот славный день многие знатные кафиры были отпущены без выкупа, — заметил султан.

— Он действительно отказался принять свободу как милость, без отдачи за себя выкупа, — сказал катиб. — Он считал, что это оскорбит его достоинство… Однако денег у него не было, и он утверждал, что его вскоре выкупят родственники.

— От его руки пало много моих воинов? — вопросил султан.

— Если смотреть правде в глаза, то — не меньше дюжины, малик, — вздохнул катиб.

Султан немного помолчал, неторопливо вздохнул и выдохнул большое облако пара.

— Пять лет — немалый срок, — заметил он. — Довольно ли осталось у него сил? Мышцы должны были одрябнуть. Сможет ли он трудиться мечом, как некогда на стенах Аль-Кудса?

— О! На этот счет нет опасений, — поспешил катиб развеять сомнения султана. — Этот кафир, в отличие от многих иных, отчаявшихся пленников, не пал духом и не ослаб плотью. Несмотря на свое благородное происхождение, он упросил использовать себя в качестве простого каменщика на строительстве стен Священного Города и иных работах. По этой причине он получал больше еды и имел достаточно времени напрягать свои мускулы. Он сам под стать малику Ричарду, и носит тяжелые оковы, будто шелковые подвязки.

Султан обратил взор на катиба, и тот с тревогой отметил про себя, что лихорадка все сильнее подтачивает плоть повелителя правоверных, что лицо его все явственней покрывается покойницкой бледностью, а глаза все глубже проседают в глазницы и глядят из них теперь, как из глубоких бойниц.

Внезапно между ними пролетело крохотное белое перышко. Султан и катиб невольно проводили его взглядами. За первым последовало еще одно, а за вторым — целая дюжина. На Священный Город стал падать снег, грустное и ненадежное богатство северных стран.

— Пусть его приведут ко мне немедля, — велел султан. — Пора! Если он так силен, то пусть скорее заберет с собой на свой север весь этот проклятый холод.

Глава 2

О поцелуях ангелов и об одном доблестном рыцаре, спасенном из преисподней против его воли

В тот самый миг, когда султан приказать привести к себе пленного воина-кафира, рыцарь Джон Фитц-Рауф находился в застенке тюрьмы аль-Баррак, как и повелось почти все дни напролет последние пять лет со дня падения столицы Иерусалимского королевства, а именно с двадцать седьмого дня месяца раджаба 583 года хиджры[21].

Впервые за эти годы он не ждал ни положенной ему плошки с едой, ни дневной прогулки, а занимался тем, что сосредоточенно проверял на своей ладони остроту ржавой застежки-фибулы, тайком подобранной им недавно на пути с городских работ в узилище. За четыре дня он сумел заточить ее край о стену так, что теперь этой застежкой можно было обрить наголо овцу, а заодно и освежевать. Однако ладони рыцаря слишком огрубели, и ему понадобилось еще два полных дня, чтобы «облагородить» лезвие по полного совершенства. Теперь оно проникало в самую застарелую мозоль, едва прикоснувшись к ней. Когда на ладони появилась тоненькая кровяная нитка, пленный рыцарь вздохнул с облегчением. Он подумал, что теперь не промахнется, даже если не почувствует никакой боли. Такое лезвие само сделает свое дело — только чуть-чуть нажми и, не торопясь, проведи по плоти.

Еще недавно, минувшим летом, сердце рыцаря Джона жарко билось и жило надеждами. Король Ричард Лев[22] медленно, но упорно продвигался к Иерусалиму. Город готовился к осаде, и было заметно, что сарацины сутулятся и подгибают колени. Рыцарь ожидал, что его или прирежут, или обменяют на какого-нибудь знатного нехристя, угодившего в плен. Джон Фитц-Рауф после пяти лет заточения был рад любому из двух исходов, и каждое утро он, просыпаясь, сразу поднимался в полный рост, делал глубокий, будто последний, вздох и широко расправлял плечи. Но в первые же дни осени уже не бурным ветром, а сквозняками потянулись грустные и непонятные вести: не дойдя нескольких шагов до Гроба Господня, король Англии заключил с султаном скоропалительный мир, а вернее бесполезное перемирие, и столь же стремительно, словно беглый преступник, покинул Святую Землю. Поговаривали, что младший брат короля затеял в Англии мятеж и хочет отнять у Ричарда трон[23]. Но если бы Ричард освободил Гроб Господень из рук нехристей и вернулся домой с победой, какие мятежи, какие смуты могли бы угрожать ему, великому воину Христову! Стоило бы ему только дунуть — и всякий мятеж погас бы, разлетевшись искрами, как пук затлевшей соломы…

Тыльной стороной мизинца рыцарь нащупал биение артерии на шее и решил, что жизнь не стоит долгого прощания с ней и долгой отходной молитвы.

«Господи! Верно, уже начались январские календы[24], — подумал он. — В это время я родился — в это же время хочу уйти. Господи! Знаю, что совершаю великий грех. И других великих грехов на мне немало. Но все они — лишь горстка ничтожной пыли перед Твоим могуществом и пред Твоей милостью. Или накажи меня за все мои грехи разом, Господи, или все разом отпусти. Неужто Ты, Всемогущий, будешь отделять одну пылинку от другой? Вымети их все — и дело с концом. Ты ведаешь, что у меня нет больше сил терпеть. Я гнию здесь, как павшая в болоте кобыла. Летом я начну смердеть на радость этим шакалам. Ты ведаешь, как я ненавижу эту проклятую жару. Ныне — лучшее время. Или прости меня, Господи, или спаси».

Другой рукой он поднес самодельное лезвие к шее, чтобы сунуть его под приставленный к артерии мизинец и сделать под ним ровный и глубокий надрез. Невольно он отвернул голову — и вдруг замер и затаил дыхание, увидев, как сквозь крохотное зарешеченное окошко в темницу влетают крупные хлопья снега.

Забыв о своем жестоком намерении, Джон Фитц-Рауф поспешил к окошку и, встав почти вплотную к стене, подставил лицо снежинкам. Они падали на его щеки, на лоб, на веки и напоминали о далеком детстве.

Когда-то, видя первый снег, начинающий неторопливо сыпать с хмурых небес, маленький Джон, второй сын эрла[25] Рауфа Хэмлорта, что было духу взлетал по лестницам донжона[26] и на самой вершине родового замка замирал, подставляя лицо снежинкам. Он закрывал глаза и думал, что это холодные и нежные поцелуи ангелов, на миг слетающих с неба и тотчас снова прячущихся в тучах. Он никогда не подсматривал, боясь их обидеть и тем навсегда испортить славную игру.

Снежинки таяли и превращались в капли, а капли текли по лицу доблестного рыцаря, щекоча кожу и смутно напоминая о слезах, что последний раз текли по его лицу никак не меньше двадцати лет назад.

Резкий лязг дверного засова в один миг смел все воспоминания — и сладкие, и грустные.

Рыцарь поспешно припрятал орудие самоубийства в складки одежды и повернулся навстречу судьбе.

В узилище вошел сарацин в сопровождении рабов-эфиопов. Один из них нес факел, два других — молотки и железные клинья, последний волок колоду.

«Опоздал! — горько подумал рыцарь, не чувствуя страха. — Замешкался, теперь тебе помогут… Только терпи!»

Сарацин принял грозный вид и хотел было возвестить судьбу пленника, но сам вдруг замешкался, с подозрением вглядываясь в лицо англичанина. Так и не поверив, что храбрый воин плакал в своем заточении, он осмотрелся по сторонам, повел бровями и рек:

— Кафир! Ты предстанешь перед лицом султана, да пребудет с ним вечно милость всемогущего Аллаха!

Рабы сразу засуетились вокруг пленника и стали хватать его поочередно за все конечности. Рыцарь услышал звон кандалов, потом почувствовал удары и боль, будто его распинали, прибивая запястья и стопы к древу. Потом рыцарь очень удивился, услышав, что оковы загремели где-то далеко, в стороне.

— Иди! — повелел сарацин и указал на дверь.

Рыцарь Джон шагнул к двери и едва не упал. Ему показалось, что он сам превратился в снежинку и его подхватил порыв ветра. Он поднял руки и не почувствовал их движения. И не поверил своим глазам.

Оков не было! Теперь только эхо их нескончаемой ленивой песни звенело у него в ушах. Рыцарь сделал еще один шаг и опять едва не упал навзничь. Ноги поспевали вперед быстрее тела. Они тоже обрели нежданную свободу!

Сарацин велел рабам помочь пленнику, и его повели по сумрачным лабиринтам темницы, а рыцарю казалось, будто его стремительно несут, как мешок, набитый соломой.

Путь был новым и совсем незнакомым. Рыцарь не запомнил его, против воли засыпая на ходу от необъяснимости происходящих с ним событий и от небывалой легкости, обретенной телом.

Его ввели или внесли в помещение, наполненное жарой и паром.

«Так это преисподняя! Добро пожаловать!» — с радостью подумал пленник, с трудом ворочая глазами, но для преисподней было как будто тесновато и пахло тут не горелым мясом грешников, а египетскими благовониями.

Рабы принялись снимать с него одежды. Послышался вскрик одного из них, и что-то звякнуло об пол. Спустя несколько мгновений перед глазами рыцаря сверкнуло его орудие. Ту застежку теперь осторожно держал в своих пальцах сам сарацин.

— Благодари своего Бога, зловонная собака, — раздался его шепот, — за то, что эту игрушку не нашли у тебя в покоях повелителя! А теперь полезай в воду и живо отмокай, а то твою вонь не отобьешь и целым озером надда[27].

Под ногами пленника появилась каменная купальня размерами в добрую могилу. Она была окружена жаровнями, полными горячий углей. Рыцарь едва не наступил в одну из них, и сарацин позади него рыкнул, не то в гневе, не то в усмешке.

Снова помогли безгласные существа-рабы. С их помощью рыцарь преодолел три ступеньки, что вели на глубину в пару локтей. Потом пленник уже самостоятельно вытянулся в ней. Большой рост позволил ему упереться в один конец ногами, а к противоположному краю привалиться плечами.

С роду ему не было доступно такое наслаждение: сидеть совершенно нагим в теплой воде, настоянной на чудесных ароматах.

«Ошибся! Здесь — рай! — подумал он. — Нет. Высоко хватил. Чистилище! Самое что ни есть чистилище! Здешние ангелы не так добры. Конечно, можно понять. Их дело — выпаривать из людей грехи, и приходится обонять всю эту вонищу.»

Он крепче уперся ногами в дальнюю стенку, чтобы часом не заснуть, но тут же заснул и захлебнулся. Встрепенувшись, он схватился руками за края купальни и опрокинул в воду одну из жаровен, крепко обжегши пальцы. Угли зашипели в воде, а сарацин страшно выругался и заржал, как мерин.

«Чуть-чуть утонул и чуть-чуть поджарился, — усмехнулся и рыцарь, прокашлявшись и поглядев, как расплываются вокруг черные угли. — Если это все наказания за мои грехи, вольные и невольные, то милость Твоя, Господи, поистине неизмерима!»

Потом рабы выволокли его из благоухавшей купальни, вытерли насухо мягким полотном и стали одевать. Не глазами, а самим телом, ожившей кожей и отверстыми порами рыцарь определил, что его одевают в самую настоящую европейскую одежду, притом, судя по мягкости ткани, самого высокого качества. Начали с обтянувших ноги брэ[28], поверх них быстро вздернули короткие шоссы[29]. Приказали поднять руки и надели на тело плотную льняную рубаху-камизу[30]. Однако после этого рыцарь Джон вдруг начал превращаться в знатного сарацина, потому что оказался облачен в теплый, стеганый халат с серебряным шитьем, а на голове у него повязали тюрбан, приказав закрыть лицо его свободным концом. Мягкие сапоги, оказавшиеся на ногах, тоже могли принадлежать в этих краях разве что какому-нибудь эмиру. Закончили, однако, поясом, который был очень знаком пленнику. То был пояс-зуннар, обязательное отличие все христиан, ступающих по землям Пророка.

В следующем помещении, гораздо более светлом и просторном, хотя и холодном, пленника ожидало невиданное угощение: хариса — кусок вареного мяса с вареной пшеницей, а к этому в придачу — горсть изюма и чашка с козьим молоком. Сдержав себя, рыцарь принялся на еду неторопливо, как подобало его достоинству.

— Поживей! — нетерпеливо прикрикнул сарацин. — Никак зубы у пса все повыпали!

Благородный пленник повиновался без возмущения, а молоко отодвинул в сторону.

— Пей! — приказал сарацин.

— Тогда не донесу обед до дворца великого султана, — заметил рыцарь. — Но будет хуже, если донесу…

— Пусть шайтан заткнет тебе задницу своим хвостом! — прорычал сарацин, но не стал настаивать на своем.

Снег все еще падал с небес. Пушистый белый покров превратил Иерусалим в северный город. Казалось, по мановению длани Господней Священный Город в мгновение ока перенесен со Святой Земли в Англию рождественской поры. Выходит, не нужны были никакие Крестовые походы, ибо истинные пути Господни всегда неисповедимы. Можно сидеть дома, прилежно молиться и в одно прекрасное утро проснуться в Иерусалиме.

Рыцарь Джон подумал, что зимой Святая Земля и ее средоточие, Иерусалим, могут походить на Англию, весной — на Францию, летом — на жаркие земли Востока, а осенью напомнят о родных землях кому-нибудь еще: к примеру, магрибинцам или иному народу, тому, что живет на самом краю земли и до сих пор мало кому известен, каким-нибудь русам. И еще, невольно вспоминая детство, рыцарь Джон подумал, что, может быть, снег, пусть не такой обильный, шел в Иерусалиме и в самую ночь Рождества Господня, а пастухи в окрестностях Вифлеема увидели ангелов, спускающихся к ним с небес вместе с первыми снежинками. Может статься и даже вполне вероятно, что в детстве Господь Иисус Христос — хотя бы раз в своей земной жизни! — играл в снежки, как любой английский мальчишка… как он сам, маленький Джонни, младший сын эрла Рауфа Хэмлорта.

Эта мысль, словно петушиный крик в ночи, заставила рыцаря очнуться. Он наконец ясно осознал необыкновенную перемену в своей судьбе. Кандалов нет. Он чист, сыт, богато одет. И его ведут к самому султану. Что произошло в небесах, постичь невозможно. Но земное воплощение воли Господней всегда должно иметь вполне земное объяснение.

Неужели дело в выкупе? В то, что весть о его пленении в конце концов дойдет до отца и шевельнет его кошелек, поверить было труднее, чем в заступничество самого архангела Михаила, явившегося к султану похлопотать за воина Христова и не дать ему погибнуть навеки. А что если не стало старшего брата Хью. Он мог благополучно умереть или погибнуть на своей собственной земле. Тогда отцу не осталось бы другого выхода, как наконец заплатить за дорогу, в которую он когда-то отправил добрым пинком своего последыша. Но как объяснить внимание султана, благовония и богатую одежду? Отец, верно, не добавил бы ни пенни, выкупая младшего сына только на вес, когда тот успел изрядно исхудать.

Годных объяснений не приходило, и рыцарь решил, что не столько ослабел за годы плена, сколько поглупел. Он зачерпнул на ходу полную горсть снега и растер его по лицу. Сарацин недовольно рыкнул, когда пленник отвел в сторону конец тюрбана.

Они прошли по лабиринту узких улочек, пока не достигли узкой дверцы в глухой и высокой стене. На условный стук дверца приоткрылась, и сарацин, отступив, жестом повелел рыцарю войти. В обширном дворе сразу четверо телохранителей султана приняли пленника под свой надзор. Приказав рыцарю открыть лицо, они двинулись быстрым рысистым шагом и подвели англичанина к пологой лестнице, что вела к одному из задних входов во дворец султана. По лестнице навстречу им скатились двое евнухов. Они живо стряхнули снег с плеч рыцаря и столь же стремительно перебрали пальцами все складки его одеяний. Рыцарю показалось, будто по нему сверху вниз пронеслась стайка мышей, что порой случалось в застенке. Он вспомнил про свое орудие, ни за что наказавшее безгласного раба, а также предупреждение сарацина и подумал: «Все, что Бог ни делает, то — к лучшему».

Потом был длинный коридор с мраморным полом, на котором рыцарь Джон несколько раз поскользнулся и, если бы его не окружали сарацины, наверняка успел бы расшибиться. За поворотом их повела вверх еще одна лестница. Затем остались позади еще три двери, две тяжелых парчовых занавеси — и вот пленный рыцарь Джон Фитц-Рауф предстал перед великим султаном Салах ад-Дином Юсуфом ибн Айюбом. Раньше он видел его несколько раз издалека, теперь же оказался лицом к лицу, на расстоянии всего пяти шагов.

Султан сидел в невысоком резном кресле из ливанского кедра, поставив ноги на атласные подушки. Он был одет, даже укутан, плотно, как на походном привале, хотя в комнате было тепло и по обе стороны от кресла стояли треноги с широкими жаровнями. И даже руки он держал глубоко в складках своей одежды. Ставни на окнах были задвинуты, и комнату, обильно завешанную хорасанскими коврами, освещало несколько масляных светильников.

Прямое лицо султана выглядело то ли уставшим, то ли болезненным, темные глаза мерцали тревогой в глубоких глазницах, морщины на высоком лбу казались трещинами в мраморе, цвет кожи мало отличался от цвета усов и бороды, «соли с перцем».

Султан не шелохнулся, увидев пленника, а только резко посмотрел ему в глаза.

Рыцарь приложил руку к сердцу и сделал поклон, предельно низкий для своего достоинства. Падать ниц, как всякие сарацины пред своим повелителем да еще целовать его сапоги, он не стал бы даже под угрозой быть тотчас освежеванным.

Как только он распрямился, султан неприметным жестом велел телохранителям отступить за занавеси и бросил взгляд на человека, оставшегося в комнате. То был катиб аль-Исфахани.

— Ты говоришь по-арабски или по-турецки? — спросил катиб рыцаря.

— Чей город, того и язык, — ответил на арабском наречии рыцарь.

Султан приподнял бровь.

— Ты английский воин? — задал новый вопрос катиб.

— Был им, когда держал в руках меч.

— Твой отец знатен и богат?

— Достаточно для моей страны.

— Он знает о твоем пленении?

— Возможно. Мое имя было в списке, который патриарх отправлял в Англию.

— Значит, отец мог выкупить тебя?

— У меня нет права осуждать отца.

— Следовательно, у тебя есть старший брат, которому перешло все наследство, согласно вашему закону.

— Возможно, если отца уже нет на этом свете.

— Мог ли тебя выкупить старший брат?

— Мне не доступны его мысли.

Султан шевельнул рукой в складках одежды, и катиб отступил на полшага.

— У тебя есть причины не любить своего отца и своего старшего брата? — сам султан спросил рыцаря.

Голос его был хрипловат и казался простуженным.

— Я их люблю, как призывает меня к тому мой Господь Иисус Христос, и в ту меру, какой обладаю. Но жизнь такова: если лишний приплод у собаки не топят, кутята должны радоваться тому, что остались в живых.

Плотно сжатые губы султана шевельнулись, он подумал немного, а потом взглянул на своего катиба.

— Теперь скажи, что ты думаешь о своем малике Ричарде? — велел катиб.

— Он — самый великий воин из тех, какие мне известны, — ответил пленник.

— А что ты знаешь о султане, да пребудет с ним вечно милость Аллаха? — понизив голос, вопросил катиб и перевел взгляд на своего повелителя.

Пленник задержался с ответом всего на пару мгновений, которые заняла его мысль: «Лучше умереть с честью, чем с ложью».

— Он — самый благородный правитель из всех, какие мне известны.

Рыцарь Джон Фитц-Рауф не солгал: он сказал, как думал, имея достаточно доказательств своей правоты.

Султан вздохнул и снова неприметным жестом отстранил катиба.

— Что тебе известно, кафир, о моем договоре с маликом Ричардом? — спросил он пленника.

— Что это самый разумный из всех известных мирных договоров. Он заключен на три года, три месяца и три дня и открывает безопасную дорогу к Гробу Господню для всех христианских паломников.

— Значит, в темницу проникли известия и том, что малик Ричард поспешил возвратиться на родину?

— Да, султан, — подтвердил рыцарь. — До нас дошли слухи, что его младший брат Джон решил с помощью баронов захватить престол в отсутствие законного короля.

— Значит, ты стал бы воевать на стороне старшего брата, малика Ричарда, если бы у тебя был выбор?

— Я уже сказал, что Ричард — законный король Англии. Он и только он.

— Тебе не по душе его брат Джон?

— От своего отца, короля Генриха[31], Ричард Лев перенял силу, доблесть и, возможно, немного безрассудства. Джон слаб духом, но ему остались в наследство вся хитрость Старого Гарри, его коварство. Упрямство они поделили с Ричардом поровну.

— Значит, бывают в Англии случаи, когда наследство делится поровну между сыновьями, — усмехнулся султан.

Он вытянул из складок одежды правую руку и подержал ее над жаровней. Крупный голубой камень засверкал в его перстне.

Эрик ван Ластбадер

— Что тебе известно о путешествии малика Ричарда на родину? — был новый вопрос султана.

Мико

Холодок дурного предчувствия пробежал по хребту рыцаря.

Виктории с любовью... в любую погоду, моему отцу с любовью к человеку-энциклопедии
— Надеюсь, оно завершилось благополучно… или завершится.

Из соседней комнаты Свет тоже струился, А сейчас — холод ночи. Масаока Сики (1867-1902)
Султан сверкнул глазами, глянув на своего катиба.

Миссис Дарлинг: Джордж, мы должны оставить Нану. Я скажу тебе, почему. Дорогой, когда я вошла в эту комнату сегодня вечером, то увидела в окне лицо. Дж. М. Барри. Питер Пэн
— Тогда приготовься услышать известие, которое известно еще немногим, — тихо, но твердо проговорил аль-Исфахани. — И ты — один из избранных… Малику Ричарду удалось благополучно преодолеть только часть пути, казалось бы самую опасную. Он преодолел море, хотя оно было весьма бурным, и малик Ричард потерял большую часть своих кораблей и воинов. Он высадился на берег, но до своей страны уже не добрался. Его следы затерялись на ваших, христианских землях. Малик Ричард пропал.

Ни один из персонажей “Мико” не имеет ни малейшего сходства с реальными людьми, живущими или умершими, за исключением тех, кто выведен как действительная историческая фигура. Хотя Министерство международной торговли и промышленности действительно существовало, и хотя его власть и роль в развитии послевоенной экономики Японии изображены верно, некоторые специфические события, относящиеся ко времени его образования, равно как и описываемые министры, являются целиком продуктом авторского воображения.

Под ногами рыцаря Джона Фитц-Рауфа разверзлась твердь.

Весна. Наши дни

— Что за чертовщина! — выругался он на родном языке. — Как пропал?!

Префектура Нара. Япония

Стоя на коленях на соломенном татами, сэнсэй Масасиги Кусуноки готовил чай. Серое кимоно заколдованным водоворотом обволакивало его пружинистое тело. Привычным движением он плеснул дымящуюся жидкость в глиняную чашку и уже начал было взбивать тростниковым венчиком зеленоватую пену, как вдруг в дверном проеме метнулась тень Цуцуми.

Катиб криво улыбнулся и осторожно посмотрел на своего повелителя.

Кусуноки сидел спиной к двери. Лицо его было обращено к большому распахнутому окну, за которым трепетали цветущие деревья сакуры. Низкие набычившиеся облака медленно плыли над лесистыми склонами Ёсино. Густой маслянистый запах кедра, как обычно, — если не считать нескольких зимних недель, когда горные хребты подвергались беспощадному десанту крохотных снежных парашютистов, — господствовал в окрестностях Нары.

Кусуноки никогда не пресыщался созерцанием этого удивительного пейзажа, от которого веяло седой древностью. Именно в этих неприступных горах укрывался когда-то Ёсицунэ Минамото, для того чтобы разгромить своего брата сёгуна. Именно в них великий император Годайго собрал себе войско для того, чтобы вернуть свой трон. И именно среди этих вершин был описан впервые в “Сюгэн-до” путь горных отшельников, объединивший в себе традиции буддизма и синтоизма. Так же, как и в те далекие времена, возвышалась сейчас над бесчисленными зубцами гор вершина Оминэ, на одной из площадок которой собирались истязавшие себя ямабуси.

— Как мог пропасть мой король?! — еле ворочая языком в пересохшем рте, проговорил рыцарь на арабском.

С невозмутимым спокойствием Кусуноки следил, как заваривается в чашке чай.

Катиб аль-Исфахани развел руками и сказал:

Стоявший за его спиной Цуцуми собрался было уже обнаружить свое присутствие, но, видя, что учитель не замечает его, все никак не решался заговорить. Чем дольше он вглядывался в незыблемую фигуру Кусуноки, тем острее ощущал, как напрягаются его натренированные до хруста мышцы. Мозг Цуцуми прокручивал вариант за вариантом. “Странно, — думал он, — его руки должны двигаться — ведь он же готовит чай. Почему же я вижу перед собой не человека, а каменного истукана?”

Но вот Цуцуми показалось, что час настал. Быстрыми, бесшумными шагами он подошел к Кусуноки на расстояние, достаточное для нанесения удара, и почувствовал, как наливаются кровью его ладони.

— На ваших землях происходят странные явления. По нашим сведениям, его видели последний раз в каком-то деревенском духане, где он расплатился за кусок мяса золотом, будто за подкованного и оседланного жеребца. Потом он вышел и пропал… Это случилась на землях, принадлежащих правителю австрийских земель[32].

В это же мгновение учитель повернулся и, протягивая Цуцуми чашку с горячим чаем, произнес ровным, спокойным голосом:

— Принимать у себя такого способного ученика — большая честь для меня.

— Чертовы швайны устроили ему ловушку! — воскликнул рыцарь Джон.

Его глаза врезались в глаза ученика, и тот почувствовал, как вся его энергия, готовая вот-вот вырваться на свободу, иссякла в одно мгновение, порабощенная чужой волей.

Цуцуми невольно вздрогнул и заморгал, как сова на солнце, понимая, что безвозвратно расстается с тем, что взращивал в себе долгие годы.

Он грозно двинулся вперед, но вовремя опомнился и отступил на то места, где стоял.

Сэнсэй приветливо улыбнулся:

— Садись... — Тут Цуцуми увидел, как откуда-то вдруг вынырнула вторая чашка. — Выпьем этот чай вместе, в знак взаимного уважения и добрых намерений.

— Мы тоже полагаем, что его заманили в ловушку, — с довольным видом кивнул катиб. — Ведь среди воинов, называющих себя «воинами Исы»[33], были распри. Мы слышали, будто после взятия Акры малик Ричард осквернил австрийское знамя, первым появившееся на стенах крепости, сбросил его и водрузил свое, английское. Правда, иные утверждают, будто австрийское знамя уронили случайно, в суете… Но так или иначе, у австрийского малика появился повод для мести.

Стараясь скрыть смущение, Цуцуми опустился на колени, лицом к Кусуноки, так, что теперь их отделял друг от друга лишь квадратик соломенного мата — традиционная дистанция между хозяином и гостем. Затем — согласно правилу — он взял двумя руками чашку, поклонился сэнсэю и, коснувшись губами фарфорового полумесяца, хлебнул обжигающей горьковатой жидкости. Чай был великолепен. Цуцуми прикрыл глаза. В эту минуту ему показалось, будто он ощутил вкус самой Японии: ее истории и мистики, ее чести и мужества, вкус божественной тяжести “ками”, чувство долга. “Гири”.

Глаза Цуцуми широко раскрылись. Все оставалось, как и прежде: он снова ощутил себя неуютно. Он родился на Севере, Нара так и осталась чужим ему городом, хотя он и прожил тут целых два года. “Гири”.

— Будьте уверены, они подстерегли его в лесу и налетели целой сворой, чертовы псы! — взмахнул кулаком рыцарь Джон. — Они упрятали короля в какую-нибудь свою грязную конуру! И теперь сами боятся, не знают, что делать.

— Ответь мне, — первым заговорил Кусуноки, — что мы оцениваем в бою прежде всего?

— Своего противника, — немедленно отозвался Цуцуми. — Надо уметь вычислить его намерения, уяснить ситуацию и перейти к наступлению.

— Что значит «не знают»? — полюбопытствовал катиб.

— Действительно! — согласился Кусуноки с такой радостью, будто Цуцуми открыл ему что-то новое. — А мы думаем о победе?

— Нет, — ответил ученик, — мы заботимся о том, чтобы не потерпеть поражения.

Кусуноки посмотрел на него каким-то странным взглядом.

— А что бы делал на следующий день один из ваших эмиров, если бы накануне поймал убежавшего в пустыню коня султана, лучшего коня? — сказал рыцарь. — Только не вернул его правителю в тот же час, а польстился на добычу. И спрятал коня в своей конюшне.

— Хорошо, — в задумчивости произнес он. — Очень хорошо.

Цуцуми, не спеша потягивая чай, терялся в догадках. К чему все это? Слова. Опять слова... Сэнсэй задавал вопросы, на которые был способен ответить любой молокосос. “Будь осторожен!” — предостерег сам себя Цуцуми, вспомнив, как в одно мгновение улетучилась Бог весть куда его атакующая сила.

Султан улыбнулся, сделал знак катибу и задал рыцарю вопрос:

— Таким образом мы уравниваем поражение и смерть, — продолжал учитель.

Ученик кивнул.

— В рукопашном бою мы играем со смертью, как писал великий Сунь Цзы. Жизнь — это непрекращающийся бой.

— Если бы ты получил свободу, кафир, что бы ты с ней сделал?

— Но Сунь Цзы писал также, что показать высочайшее мастерство значит одолеть врага без боя. Самое важное — разрушить стратегию врага. — Кусуноки широко улыбнулся.

— Прошу прощения, сэнсэй, — смутился Цуцуми, — но мне кажется, Сунь Цзы имел в виду войну.

Сердце едва не выскочило из груди пленника. Новое предчувствие воодушевило его.

— А разве мы говорим не о ней?

Цуцуми услышал, как бешено колотится его собственное сердце, и с большим трудом заставил себя казаться внешне спокойным.

— Ринулся бы вызволять из беды моего короля! — рявкнул он на весь дворец, и телохранители за занавесями схватились за сабли.

— О войне? Простите меня, сэнсэй, но я не понимаю... Ни один мускул не дрогнул на лице Кусуноки.

— Война многолика... Зачастую она рядится в чужие одежды, не так ли?

— Его еще надо найти, — заметил великий султан.

— Так, сэнсэй, — подтвердил Цуцуми, уже с трудом контролируя себя.

— В своей стране я выслеживал добычу в таких дремучих лесах, какие вам и не снились, — сказал пленник без тени хвастовства.

— Ты вправе спросить: “О какой войне может идти речь здесь? — Рука Кусуноки скользнула в сторону холмов, виднеющихся в окне. — Здесь, в Ёсино, где будто бы оживает седая древность? Ведь в этом цветущем краю можно прийти к мысли, что война — устаревшее понятие?”

Тут он посмотрел на Цуцуми так, что у того затряслись поджилки.

Тогда султан поднял руку и, указав на него перстом, рек:

— И все же война посетила эту неприступную крепость природы, и мы должны готовиться к бою...

Беседа принимала странный оборот. Она все меньше и меньше походила на чаепитие. Клещи леденящего ужаса все настойчивее сжимали сердце Цуцуми.

— Твое слово, воин. Ты получишь оружие, деньги, коня и отправишься выполнять свое обещание. Ты найдешь своего малика, освободишь его. Сам или с помощью воинов, которых ты соберешь. Ты поможешь своему повелителю вернуть трон.

— У нас в Ёсино есть предатель, — сказал вдруг Кусуноки.

— Что? — еле слышно переспросил Цуцуми.

Рыцарь с трудом перевел дух. Пот крупными каплями побежал по его лицу, и у него даже потемнело в глазах.

— То, что я сказал. — Кусуноки печально опустил голову. — Ты первый, с кем я делюсь этими мыслями. Я наблюдал за тобой на занятиях. Ты пытливый и умный. Ты поможешь мне. Прямо сейчас. Скажи, не замечал ли ты чего-нибудь необычного в последнее время, чего-нибудь, что помогло бы нам обнаружить изменника?

— Клянусь, великий султан, — проговорил он, едва не задыхаясь, — что твое повеление для меня — глас Божий.

Цуцуми лихорадочно соображал. Он отлично понимал, какая великолепная возможность предоставляется ему, и был несказанно благодарен судьбе. Тонны груза свалились с его плеч. Нет, он должен немедленно использовать этот шанс!

— Я припоминаю, — начал он, — кажется, что-то было... Да-да... Женщина, — с явным оттенком презрения произнес он последнее слово. — Ее не раз замечали здесь поздно вечером...

Султан нахмурился и, немного помолчав, продолжил:

— Как ее зовут?

Не было необходимости называть ее по имени — в додзё была лишь одна женщина. Конечно, ученики не одобряли выбор сэнсэя — и он знал это, — но в открытую никто не осмеливался высказывать своего недовольства.

— Твоя награда — твоя свобода, воин. Но у меня нет такого длинного поводка, чтобы его хватило на всю твою дорогу. Тебя не удержит ничто, кроме клятвы… Я помню очень знатных христиан, которые клялись мне своим крестом, а потом нарушали клятву.

— Чем она занималась?

Цуцуми пожал плечами:

— Я не могу отвечать за других, — выдавил из себя рыцарь.

— Кто знает, сэнсэй! Но что она не тренировалась — это точно.

— Понятно... — Кусуноки вновь погрузился в раздумья.

— Верно, — кивнул султан. — Но или ты станешь хозяином своей свободы, когда я отпущу тебя, или она станет твоим хозяином. В моей руке не останется ничего, кроме твоей чести. А есть старая и горькая курдская пословица: честь собакам бросили, собаки не съели.

— Конечно, о ней много говорят в последнее время, — продолжал Цуцуми уже более уверенно, — я бы сказал, даже слишком много.

— Ее не любят?

— Какую клятву ты просишь от меня, султан? — почувствовав на душе невыносимую тяжесть, спросил рыцарь. — Какие слова будут порукой за мою честь?

— Нет, сэнсэй, — замотал головой Цуцуми. — Большинство учеников считает, что ей не место здесь, в священном додзё, поскольку ее присутствие противоречит традиции. Наша наука — не для женщин. — Цуцуми покачал головой и продолжил вкрадчивым голосом: — Извините, сэнсэй, но кое-кто поговаривает даже, что из-за этой... — он запнулся на мгновение, — этой... вам пришлось уйти с высокого поста в “Гёкку-рю”, и будто бы от ее имени вы обратились в Совет дзёнинов с просьбой дать ей разрешение на вступление в “рю”, но совет не собрал достаточное количество голосов в вашу пользу, и вы... вы ушли... И все из-за нее...

“Непобедимость кроется в обороне, — подумал Кусуноки. — Возможность победы — в нападении...” Вслух же сказал:

— Присяга на верность мне, султану… — сказал повелитель правоверных. — Я не требую от тебя принять истинную веру, веру Пророка, да пребудет с ним вечно милость Аллаха. Только — присягу. Когда ты поможешь своему малику Ричарду, ты вернешься и я освобожу тебя от присяги и отпущу на все четыре стороны.

— Это правда, когда-то я был дзёнином в “Гёкку-рю”. Но об истинных причинах моего ухода известно только мне. Мой прадед был одним из основателей “Гёкку”, и я долго размышлял прежде, чем решился на этот шаг. Очень долго размышлял...

— Я понимаю, сэнсэй, — ответил Цуцуми, подумав попутно, что все, только что сказанное ему сэнсэем, — ложь, от начала до конца. В глубине души он был убежден, что из-за этой женщины Кусуноки в свое время рискнул карьерой. Непостижимо.

Беспорядочный вихрь мыслей закружился в голове воина-кафира.

— Хорошо, — кивнул учитель. — Я был уверен, что ты поймешь меня. — Его черные глаза закрылись на какой-то миг, и из груди Цуцуми вырвался чуть слышный вздох облегчения. Он почувствовал, как капля пота сиротливой гусеницей сползает вниз по его спине. — Да, наверное, я в ней ошибался, — с горечью произнес сэнсэй, открыв глаза. — Если ты сказал правду, мы должны разделаться с этой женщиной быстро и беспощадно.

Цуцуми не ослышался: учитель действительно сказал “мы”. Распираемый гордостью, он тем не менее попытался скрыть свое торжество:

Спасти своего короля! Можно ли вообразить подвиг благороднее этого? А к славе, дай Бог, от королевских щедрот прирастет и титул, узнав о котором, поперхнется вся родня. Но принести присягу на верность иноверцу! К тому же — прямому врагу короля! А вдруг здесь таится какая-нибудь коварная восточная хитрость? Да и не привык рыцарь Джон Фитц-Рауф бросаться присягами. Он расставил ноги пошире, а то его начало покачивать, как на корабле в бурю, и сказал:

— Служить вам, учитель, — большая честь для меня. Я всегда думал так. Ничто не поколеблет моей решимости.

Кусуноки покачал головой:

— Султан! Твоя милость неизмерима. Но я уже один раз присягал. Королю иерусалимскому — Ги де Лузиньяну[34].

— Как я и предполагал... Немногим можно доверять. Даже сегодня. Когда я спросил твое мнение... когда просил помочь мне... я понадеялся на твою честность и преданность...

— Ты, кафир, присягал ему как королю? — прищурившись, спросил катиб, даже не спрашивая у султана взглядом разрешения вступить в его разговор с рыцарем.

Цуцуми ликовал:

— Достаточно одного вашего слова, учитель...

— Это — правда, — признал рыцарь. — Когда я давал ему клятву, то видел перед собой только короля… Я клялся защищать Иерусалимское королевство.

— Мухон-нин! — подался вперед Кусуноки. — Это все, что я спрашиваю.

Слово “предатель” еще не успело раствориться в сознании Цуцуми, а он уже почувствовал чудовищную боль, ледяной волной окатившую его с головы до пят. Взглянув вниз, он увидел, как плотно сжатые пальцы сэнсэя вклинились ему прямо под ребра. Этому удару Цуцуми еще не был обучен. Он умирал, так и не постигнув его секрета. Алая кровь пенилась у него на губах.

— Значит, ты теперь хранишь верность призраку! Ибо такого королевства уже нет! — воскликнул с усмешкой катиб. — Священный город принадлежит ныне великому султану, да благословит его Аллах! Малик Ричард отдал этому франку Кипр. Но что это, как ни еще один мираж. Призрак, властвующий миражом. И это твой господин?

Кусуноки наблюдал, как жизнь неторопливой струйкой покидала тело ученика. Татами, на котором сидел Цуцуми, было забрызгано теплой розовой слюной.

За сёдзи промелькнула тень. Услышав шаги босых ног, Кусуноки спросил, не поворачиваясь:

Рыцарь тяжело вздохнул, не зная, что сказать.

— Ты все слышала?

— Да. Вы были правы. Он оказался предателем, — раздался приятный голос, и в дверях показалась женщина в темно-коричневом кимоно, украшенном серыми бекасами. Ее блестящие смоляные волосы были гладко зачесаны назад. Она молча приблизилась к Кусуноки. Тот не шелохнулся, разглядывая свиток рисовой бумаги, подвешенный в стенной нише. Под свитком темнела глиняная ваза, имеющая форму бутона. В нее Кусуноки поместил сегодня изумительную лилию — уже не первый год поднимался он на рассвете по горным тропам, пересекая бурные ручьи, преодолевая непроходимые лесные заросли, в поисках того единственного цветка, в котором он смог бы находить умиротворение в течение всего дня: отыскав и осторожно сорвав его, он проделывал обратный путь к своему додзё.

— Решай сам, кафир, — коротко и хмуро бросил султан и, морщась, добавил: — Только вспомни сначала, что этот соломенный малик клялся не выступать против меня, когда я мог одним взмахом лишить его головы, а потом поспешил отскочить на безопасное расстояние, чтобы осадить мою Акру и посмеяться… посмеяться над своей клятвой.

На свитке рисовой бумаги волнистыми иероглифами были начертаны строки дзэнского поэта XVIII века:

Камень и ветер

— Я должен… — начал было рыцарь но осекся, ибо вовремя успел догадаться, что слово «подумать» никак не пригодно для ответа доблестного воина великому султану — в его положении только у головы, отсеченной от тела и брошенной в яму, осталось бы время подумать.

Только они проходят

Сквозь поколения...

Однако он нашелся и проговорил:

— Но вы позволили ему подобраться так близко, — продолжала женщина.

Кусуноки улыбнулся:

— Я должен сначала пойти к Гробу моего Господа.

— Я лишь предоставил ему такую роскошь, как возможность самому перерезать себе горло.

Женщина опустилась на колени. Кусуноки показалось странным, что она выбрала место не прямо перед ним, а по правую его руку. Однако долго размышлять над этой странностью он не стал.

У аль-Исфахани приоткрылся рот, но он ничего не сказал, а только вопросительно посмотрел на своего повелителя. Султан же повел рукой, словно отодвигая рыцаря в сторону, и рек:

— Зачастую обстоятельства складываются таким образом, что приходится больше доверять своим врагам, нежели друзьям. Это важнейший жизненный урок, и я прошу слушать меня внимательно. Существование друзей порождает обязательства, а обязательства усложняют существование. Запомни навсегда:

излишние сложности — превосходная почва для отчаяния.

— Иди. Но до полудня ты должен вернуться с ответом. С тобой пойдет мой человек.

— Но что такое жизнь без обязательств? Кусуноки снова улыбнулся:

— Это тайна, приоткрыть занавес которой не в состоянии даже сэнсэй. — Он кивнул в сторону мертвого тела. — Теперь нам нужно обнаружить гнездо, из которого выпорхнул этот мухон-нин.

Султан негромко хлопнул в ладоши и еще тише назвал имя:

— Это в самом деле важно? — Ее головка слегка наклонилась, и мягкий свет, сочащийся сквозь сёдзи, лишний раз подчеркнул изящные формы ее шеи и подбородка. — Он обезврежен. Мы можем возвращаться к своим делам.

— Ты пока еще не имеешь права знать всего, что происходит здесь, — серьезным голосом прервал ее Кусуноки. — Боевое и военное искусство — это лишь известные тебе две отрасли, а их в додзё гораздо больше... Но сейчас нам необходимо нащупать брешь в нашей защите.

— Дауд!

— Тогда не нужно было уничтожать его так быстро...