НУАННА

Траурная процессия вошла в Нуанну по Царской дороге, с востока. На протяжении последних нескольких миль вдоль дороги стояло охранение; солдаты выстроились и на улицах Нуанны, и когда катафалк с гробом проезжал мимо, они салютовали поднятыми щитами.

Позади охранения толпились нуаннийцы. Они показывали пальцами на ехавшего перед катафалком начальника агемы. У него была черная повязка вокруг обнаженной головы, и черный конский хвост за плечом, и плащ с черной каймой. Нуаннийские женщины приподымали покрывала с голов, мальчишки шныряли в толпе, водонос, несмотря на торжественность момента, продолжал кричать, предлагая воду, пронзительно и протяжно.

На площади перед дворцом жрецов оцепление стояло в несколько рядов, и все-таки с трудом сдерживало многотысячную толпу.

Зрелище было в новинку — аххумы еще никогда не устраивали столь пышных похорон.

Катафалк остановился в центре площади, неподалеку от помоста, на котором стояли тысячники — члены Совета с Хаммаром во главе. Зарокотали барабаны в тревожной, скатывавшейся вниз, дроби.

К помосту воины агемы в траурных накидках стали складывать вражеские штандарты, флаги, драгоценное вооружение, захваченное в боях.

Затем взревели трубы. Агема выстроилась в каре вокруг катафалка и помоста. Четыре оруженосца взошли на катафалк, подняли гроб и перенесли на помост.

Тысячники обнажили головы. Гроб снова подняли и понесли вокруг площади. Каждая сотня, мимо которой проносили тело полководца, салютовала. Осипшие глотки выкрикивали:

— Ушаган!

Гроб совершал круг почета, и конца ему не было видно.

* * *

Громко заплакал ребенок.

Домелла вздрогнула, как от удара, и очнулась. Обвела глазами круглый зал. У алтаря по-прежнему бродили жрецы-нуаннийцы. Но сквозь сумрачное пение слышались и другие звуки, нарушавшие мрачную гармонию. Глухой рокот, удары, и даже отдаленный, неясный гул голосов.

В походках жрецов чувствовалась некоторая суетливость.

— Ты очнулась, царица? — Домелла вздрогнула от раздавшегося совсем рядом человеческого — почти забытого — голоса. В полутьме разглядела смутно знакомое лицо. Белый лоб, горящие глаза, черная с седыми подусниками борода.

— Я Крисс. Крисс, которого ты, может быть, еще помнишь.

Домелла хотела кивнуть, и обнаружила на шее тяжелый железный ошейник. Звякнула цепь.

— Все здесь, кроме Аххага и твоего сына.

Домелла выглянула из своей ниши, натянув цепь. Следом за Криссом был Ашуаг, дальше — Хируан. В некоторых нишах были по два узника — но слишком слабый свет коптилок не позволял их рассмотреть.

Она вспомнила.

— Аххаг отправился за сыном. И не вернулся, — шепнул Крисс. — А между тем, время жертвоприношения наступило. Они ждут. И…

Слышишь?.. Кажется, кто-то пытается продолбить эти стены.

Домелла кивнула. Нахлынула боль и потемнело в глазах.

— Царица! — голос Ашуага, который пытался выглянуть из своей норы. — Скажи, где полководцы? Где Нгар?

— Погиб в Огненных горах, — Домелла, наконец, разжала запекшиеся губы.

— Где Гарран?

— Он не вернулся. Говорят, он решил обогнуть всю землю.

— А Берсей?

— Берсей умер. Погиб в Канзаре.

— Кто же командует сейчас войсками?

— Темник Хаммар.

— Т-с-с! Они идут…

Жрецы, суетившиеся у алтаря, повернулись в сторону узников. От алтаря теперь исходило слабое свечение, делая фигуры жрецов в балахонах огромными и зловещими.

Сразу несколько из них приблизились к узникам. Они прошли вдоль всех ниш. Остановились. Домелла подняла голову, когда один из жрецов приблизил к ее лицу факел.

— Ты… — сказал он на языке Равнины. — Наверное, ты. Кто-то должен стать Великим Жрецом на следующую вечность. Имя и бессмертие даст Хаах. Больше некогда ждать.

— Она женщина, — тускло сказал другой.

— Она самая главная, — возразил первый. — Тот, называвший себя царем, уже не вернется. А если вернется — когда мы отправимся в Глубины, мы возьмем его с собой.

* * *

Домелла подняла глаза, откинула движением головы мокрую прядь волос. В зеленоватом свете она разглядела Аххага. Он держал за руку сына. Мальчик стоял с закрытыми глазами, понурившись; он, кажется, упал бы, если бы не рука царя.

Домелла инстинктивно протянула руки — и какая-то сила швырнула ее назад, в мокрую стену.

Домелла закричала — и внезапно увидела, что нет ни Аххага, ни ее сына — это все те же серые капюшоны, все те же безжизненные лица.

Крепкие руки приподняли Домеллу. Чаша с густым напитком оказалась возле губ. Ее заставили сделать несколько глотков.

Через мгновение она смогла подняться на ноги. Капюшоны разомкнули цепи и повели Домеллу к центру зала.

Теперь это был не зал — Домелла с удивлением увидела голубое небо и снежные пики гор, изумрудные долины и рощи, прорезанные серебряными нитями рек.

— Час перевоплощений, — прошептал кто-то над самым ухом.

Жрецы раздевали ее. Руки скользили по самым сокровенным местам, и снова ей послышался голос Аххага:

— Ты по-прежнему прекрасна, дитя заката… Мы так и не узнаем, кто ты, откуда пришла…

Потом сияние стало ярче и резче. Она увидела знакомых людей — они изменились, но были по-прежнему добры и верны ей. Даггар, ради нее потерявший имя. Крисс, ученый безумец. Ашуаг, служака и добряк. Красавец Ассим — он был влюблен в нее, и готов был исполнить любое ее желание. Старик-нуанниец — он-то здесь зачем?.. И, наконец, по-волчьи заросший до самых глаз бывший раб и воитель Эдарк. И снова ей показалось, что она видит маленького Аххага. Вот он, малыш — прижался головкой к самому низу ее живота. Он иногда так играл, подсмотрев забавы взрослых: обнимал ее за бедра, целовал в них и кричал: «Ты сладкая, мама!»

Вокруг шли капюшоны, треща трещотками и тонкими голосами выводя неземной красоты мелодию. А рядом, у ног узников, открывалась бездна.

Сначала это был алтарь, круглый и плоский, с огнем в самом центре. Потом камень пришел в движение; углубление стало кружиться и опускаться, голубой огонь вытягивался в струну, камень казался мягким, податливым и упругим; вот с чавканьем открылось отверстие. Домелла не отрывала от него глаз, следила, как оно растет, пожирая, всасывая в себя камень алтаря, и внезапно поняла, что это мокрый алчущий рот. Рот некоего божества, пожирающего пространство и время, неотвратимый, неостановимый. Когда камни пола тронулись под ее босыми ступнями, Домелла не удивилась. Она уже готова была шагнуть внутрь кроваво-алого чудовищного рта, но что-то задерживало ее снаружи. А! — поняла она, — Жрецы еще не допели песню. Она прислушалась и внезапно стала различать и понимать слова, хотя была уверена, что это слова чужого, незнакомого ей языка. Она не могла бы перевести эти слова буквально, но смысл их был ей понятен. Чтобы перевоплотиться — нужно покончить с прежней плотью. Чтобы жить — нужно умереть. Аххага больше не будет. Все прежнее останется здесь, снаружи, в человеческом мире — войны, империя, слезы и кровь. Она, очищенная от скверны этого мира, переходит в текучее состояние, где время и пространство — единое целое, где звук и свет — одно и то же, и непроизнесенное слово важнее, чем законченное дело.

Потом раздался грохот. Что-то вмешивалось в гармонию, что-то не давало свершиться чуду. Рот в обрамлении влажных алых лепестков внезапно искривился, судорожно сжался, потом лепестки набрякли багровым и синим — и раздался нечеловеческий вой боли и разочарования.

Кто-то — уже земной — отшвырнул Домеллу от алтаря. Она упала на каменный пол и почувствовала, что не может подняться. Не было боли, но были слабость и тошнота, и кровавое пятно расползалось из-под ладоней. Часть светильников погасла. Руки дрогнули и она упала щекой на пол, залитый липкой тьмой.

* * *

— Мальчишка очнулся, — сказал Ассуан.

Аххаг сдвинул капюшон на затылок, мрачно обернулся. Маленький Аххаг заворочался под куском парусины; появились его испуганные глаза. Аххаг наклонился к нему, приподнял его голову:

— Знаешь меня?

Мальчик молчал.

— Я — Аххаг. Теперь узнаешь?

Испуг сменился удивлением и малыш пролепетал:

— Папа?

Аххаг ответил ему долгим сумрачным взглядом. Кивнул.

— Мы плывем в город. Скоро стемнеет. Нас никто не должен узнать — солдатам отдан приказ схватить нас с тобой и убить…

Понимаешь меня?

Младший Аххаг судорожно кивнул.

— Поэтому: ни слова без разрешения. Молчи, о чем бы тебя ни спрашивали. Гляди на меня. Если нас схватят — мы пропали.

Малыш снова кивнул.

— Хорошо, — сказал Аххаг. — Теперь скажи: хочешь есть?

Мальчик подумал, и снова кивнул.

Аххаг поднял со дна лодки узел, порылся в нем, достал лепешку из соленого творога и фляжку с водой.

— Ешь. Пей. Потом тебе лучше уснуть.

Лодка стояла среди тысяч подобных ей лодок в акватории Западного порта. Мимо неспешно катились темные воды Желтой реки. Солнце садилось за холмы.

— Нам тоже не мешает подкрепиться… Грести придется долго.

— Ешь. Я не хочу, — сумрачно ответил Аххаг и отвернулся. В его глазах светились отблески солнца, плавившегося в воде.

* * *

Солнце закатилось. Перистые облака еще светились закатом, и тысячи длинных нуаннийских лодок спешили к причалам, бороздя широкий эстуарий Желтой реки.

Лодка без труда миновала заграждение из бонов, которыми стража каждый вечер перекрывала вход в город; внутри городских стен оба — и Ассуан и Аххаг — налегли на весла.

Течение здесь было быстрым, но по обе стороны реки в глубину берега отходили отводные каналы, в которых, как правило, лодки находили пристанище, служа многим плавучим домом: построить дом на воде было проще и дешевле, чем дом на суше. Тысячи лодок и лодчонок с разнообразными хижинами, навесами со стенами из циновок, а то и двухэтажными палубными надстройками, тянулись вдоль низких илистых берегов. Люди здесь рождались, жили и умирали; по вечерам над лодками поднимались струи дыма от топившихся очагов, слышались крики детей и лай собак; по утрам эти плавучие кварталы оглашало петушиное пение.

В один из таких каналов и свернул Ассуан. По большей части каналы эти были проточными, представляя собой сеть водных проспектов, улиц и переулков.

Ассуан, казалось, хорошо знал этот район и уверенно правил, подгребая веслом; ткнувшись в берег в небольшом закоулке между плавучими домами и дощатым причалом, лодка замерла. Ассуан кивнул:

— Теперь можно передохнуть.

— Я не устал, — хрипло ответил Аххаг.

— Ты устал, повелитель, — возразил Ассуан, назвав Аххага аххумским титулом. — Надо отдохнуть, потому, что впереди у нас самая трудная часть пути.

— Я не устал, — повторил Аххаг. Ассуан неуверенно пожал плечами и выбрался из лодки.

— Мы пойдем пешком? — спросил Аххаг.

— Мы могли бы проплыть большую часть пути. Но тогда нужно ждать, когда наступит третья стража и охрана на реке начнет сменяться…

— Разве нельзя вернуться тем же путем, каким я вышел из дворца?

Ассуан вздохнул:

— Это один из секретов жрецов. Выйти из дворца можно разными путями. Войти — только одним…

СТАВКА ХАММАРА

Совет тысячников закончился заполночь. Все было сказано — и ничего не решено. Хаммар вышел из шатра, в сопровождении двух сотников-телохранителей прошел через весь спящий лагерь и поднялся на вал. Вал теперь мог выдержать любую осаду: после похищения наследника по приказу Хаммара его нарастили вверх и в глубину, выстроили башни и укрепили склоны.

Дул сильный южный ветер. Впереди была темная земля, и казалось, что ветер порождала сама эта тьма — враждебная, чужая, неведомая, как чудовищные нуаннийские боги.

А над Хаммаром звенели холодные звезды.

— Орда хуссарабов прорвалась через перевалы, штурмом взяла Аммахаго и катится к Ушагану. Где десять тысяч Берсея? Почему нет известий? Где двадцать тысяч Музаггара?..

На эти вопросы, десять раз заданные тысячниками, Хаммар так и не нашел ответа.

Он знал, что империя гибнет. Знал, что медлить нельзя, знал, что нужно уходить из Нуанны — назад, в страну гор и моря, и там или защитить святыни, или лечь бездыханным. Камнем — на камни…

И все же он медлил. Он не мог бросить на произвол судьбы Аххага и царицу Домеллу, Аххаггида Безымянного, темников, канувших в бесконечном лабиринте Дворца Жрецов.

Боги-братья не простят ему этого. Они спросят его: Хаммар, что сделал ты, чтобы остановить волну безумия? Где ты был, когда чудовища похищали твоих повелителей, тех, кому ты клялся в верности? Почему ты не разрушил дворец до основания?..

Запахнувшись, чтобы ветер не продувал до костей, уткнувшись носом и подбородком в мягкие складки плаща, Хаммар думал.

А может быть, просто одна эпоха сменилась другой? Может быть, все то, что случилось — это признаки того, что Аххуман ушел к другим берегам? Может быть, все это делается с ведома Намуххи, призванного разрушать старое?.. И, может быть, смертные просто еще не знают об этом?

Хаммар тоже не знал. Он искал хоть какого-то тайного знака, указания богов, и не мог найти. Его сны можно было толковать двояко. Пространные объяснения жрецов-прорицателей были туманны и неопределенны, и не давали ответа на главный вопрос.

Какой нынче век? У какого бога просить помощи и удачи?..

Позади Хаммара чуть слышно дышал огромный спящий лагерь. Здесь — все его войско. Худшие из лучших — ибо ушли бессмертные фаланги Нгара, ушли моряки и лучники Гаррана, ушли всадники и копьеносцы Берсея, ушли ветераны Музаггара.

А те, что остались — спят…

Хаммар вздрогнул, поднял голову. Ему почудилось, что небо озарилось вспышкой — ярко белый шар приподнялся на юго-востоке, там, где лежала так и не покоренная Нуанна, — потом стал желтым, потом красным, синим, и наконец исчез, растворившись во тьме.

Хаммар взглянул на телохранителей. Они, как завороженные, неотрывно глядели в сторону Нуанны.

«Вот он, знак!» — Хаммар расправил плечи, которые согнули заботы последних недель, вдохнул полной грудью сырого холодного ветра и с внезапной радостью понял: сменилась эпоха.

Облака, двигавшиеся с юга, погасили все звезды. Стало совсем темно.

Он быстро повернулся и торопливо пошел к шатру. Телохранители запоздали и догнали его бегом.

С тревогой заглядывали Хаммару в лицо. Хаммар улыбался. Теперь он знал, какое время пришло: время разрушать.

* * *

Вернувшись в шатер, Хаммар велел разбудить начальника конницы, командира агемы и начальника штаба.

— Вывести две тысячи из лагеря. Перекрыть все входы и выходы из Нуанны, никого не выпускать. Остальным тысячам быть готовым к походу. В лагере останется тысяча Буррага и обслуга.

Выступаем немедленно. Тризна начнется к закату луны.

НУАННА

Сначала мальчишка шел сам. Через час, когда начала меняться стража, они пересекли почти весь старый город и вышли к каналу. К тому времени Аххаггид уже валился с ног от усталости, и Аххаг, чертыхнувшись, взял его на руки. Положил кулем на плечо. Мальчик обнял его шею, пристроился поудобнее и задремал.

Ассуан указал вниз, на темную воду.

— Отсюда придется идти по каналу. Здесь у берега есть тайный путь — тропа, скрытая водой.

Ассуан перешагнул через невысокий каменный парапет, схватившись за него руками, скользнул вниз. Раздался шлепок и Ассуан позвал:

— Спускайся!

Аххаг шепнул малышу:

— Держись крепче…

С кошачьей ловкостью он перемахнул через парапет, повис на руках.

— Прыгай, я здесь! — совсем рядом послышался голос Ассуана.

Аххаг оказался почти по пояс в непроницаемо черной воде. Под ногами он ощутил надежный каменный выступ, достаточно широкий, чтобы можно было идти, не рискуя свалиться в глубину канала.

— Т-с-с! — шепнул Ассуан в самое ухо Аххага. — Над водой слышен каждый звук. Мы должны пройти мимо усиленных постов и стражи.

И они побрели по воде, раздвигая ее так, словно она состояла из хрустальных колокольчиков, связанных в цепочки.

Вверху посветлело; это горели костры ночной стражи. Время от времени раздавались странные звуки — ночной канал кишел живностью; Аххаг ощущал иногда, как ему в ноги тычутся какие-то животные, или рыбы; однажды на них налетела водяная крыса, испуганно фыркнула и поплыла прочь, чертя по воде светящийся зигзаг.

Миновали два обводных канала, и наконец приблизились к третьему — последнему, кольцом окружавшему дворец жрецов.

Здесь, на площади, было множество солдат. Горели факела, слышалась перекличка часовых; Аххаг знал, что на площади стоит катафалк с телом Берсея, что для него готовится пышная церемония и уже, вероятно, сложена пирамида, предназначенная для погребального сожжения. Аххаг подумал о Берсее, когда-то бывшим едва ли не любимцем царя, но не испытал никаких чувств.

Да, он был. Теперь его нет. Это удел всех живших и еще не живших. Жизнь — переход из ничего в ничто. Для всех — но не для Аххага.

Ассуан остановился, тронул его за плечо. Приложил палец к губам. Выразительно взглянул на мальчишку.

Аххаг склонил голову и Ассуан, прижав губы к самому уху, прошептал:

— Сейчас мы выйдем из канала, — там, под мостом. И пойдем к дворцу. Сначала ты. Хаах поможет тебе. Я следом. Но мальчишка…

Ассуан помедлил и выдохнул:

— Не лучше ли оставить его здесь?

Аххаг молча оттолкнул Ассуана — раздался плеск — крепче прижал к себе Аххаггида левой рукой и шепнул:

— Веди.

Тропа пересекла канал как раз под мостом. Аххаг нащупал ногой подводную ступень и шагнул вверх.

Ассуан уже поднялся и, присев, отжимал воду с плаща, умудряясь при этом не издавать ни единого звука.

Аххаг последовал его примеру; Аххаггид, присев на корточки и прижав руки к груди, дрожал от холода.

* * *

Внезапно где-то наверху, на площади, заунывно захрипели трубы.

Послышалось шарканье тысяч ног, цокот копыт, крики-приказы.

Аххаг и Ассуан переглянулись.

— Нужно выглянуть… — Ассуан поднялся, цепляясь руками за зеленые от времени и воды опоры и распорки моста, полез вверх.

Его долго не было. Аххаг ждал, сидя на корточках напротив сына — точно в такой же позе. Дрожь мальчика стала передаваться и ему.

Потом он расслышал хорошо знакомые звуки: скрип громадных колес, щелканье кнутов, шарканье сотен ног. Он понял: к дворцу стягивали тяжелые осадные орудия.

Аххаг поднял голову: перед ним бесшумно вырос Ассуан.

— Идем! — шепнул он. — Сейчас мы сможем проскользнуть незамеченными, и не придется никому отводить глаза…

— Стража у входа, — сказал Аххаг. — Верные каулы, которые знают и меня, и его, — он кивнул в сторону Аххаггида.

Мальчик поднял голову. В его больших глазах плавали блики отраженных водой факелов.

Ассуан наклонился ниже и прошептал одними губами:

— Я дам ему сонного зелья. Мальчишка уснет и мы сможем нести его, завернув в узел. — Ассуан вопросительно посмотрел на Аххага, не дождался ответа. — Ведь он будет главной жертвой, повелитель. Так не все ли равно…

Аххаг молча ткнул его кулаком в переносицу. Боевые печатки раскрыли глаза Ассуана так, как он никогда не смог бы раскрыть сам: казалось, вместо двух глаз у него теперь один, двойной.

Ассуан с запозданием вскрикнул, отшатнулся, закрыв лицо руками. Черная кровь брызнула у него между пальцев. Он осел на скользкий, обросший водорослями камень.

Аххаг брезгливо посмотрел на него.

— Я сам выбираю жертвы, раб! — свистяще сказал он.

Поманил Аххаггида пальцем. Еще раз взглянул на скулящий темный комок, скорчившийся у кромки воды, плюнул на него и протянул сыну руку.

— Идем. Осталось совсем немного…

* * *

Не таясь, не скрываясь, он поднялся на мост.

По узкому мосту тяжко двигались повозки. Впереди, на площади перед дворцом, солдаты споро возводили осадные орудия. Они работали полуголыми, тела блестели в свете многочисленных костров и факелов.

Четыре стражника охраняли мост. Они стояли, опершись на копья, переговаривались. Вот один поднял голову. Вгляделся в шедших по мосту мужчину и мальчика. И снова вступил в разговор.

Аххаг, держа сына за руку, прошел мимо них, глядя прямо перед собой. Он вышел на площадь, и уже почти затерялся среди множества снующих людей, когда сзади раздался окрик:

— Эй ты, с мальчишкой!

Аххаг остановился, медленно повернулся.

Молодой стражник шагнул от костра.

— У тебя есть пропуск?

— Конечно, — мрачно сказал Аххаг. Он не выпустил руку сына, но другая рука его приподнялась, готовая в любой момент выхватить из-за спины меч. Акинак он мог бы достать быстрее — и метнуть его в случае необходимости. Но правая рука была занята.

— Покажи! — приказал молодой десятник.

Аххаг молча расшнуровал плащ на груди. Под плащом сверкнул нашитый на кожаный панцирь золотой круг. В круге над острой вершиной плыл, раскинув крылья, аххумский орел.

Десятник вгляделся, вытаращил глаза и даже присел, чтобы получше разглядеть никогда не виданный им знак царской власти.

Тихо ойкнул. Поднял взгляд и непонимающе посмотрел в лицо Аххага.

— Кто ты? — спросил он.

— Разве ты не знаешь, кто носит этот знак?

Десятник приоткрыл рот. И уже рука его потянулась вперед и вверх для салюта, а колени стали подгибаться, но тут от костра подошел еще один стражник. Это был седоусый ветеран-третьелинейщик: таких ставят в третью линию боевого построения; эта линия выбьет из седел прорвавшихся сквозь первые линии всадников, остановит бегущих новобранцев из первой линии, спасет любое положение и взломает вражескую оборону, даже если при этом поляжет вся, до единого человека.

И тогда командир, выигравший время, введет резерв и по телам павших трехлинейщиков пройдет к победе…

Ветеран был рядовым, но молодой десятник с готовностью вытянулся перед ним.

— Кто этот человек и куда он идет? — спросил седоусый.

— Не знаю. Но у него на груди… — десятник перешел на шепот, — царский орел.

Седоусый повернулся к Аххагу, вгляделся. Долгое, томительное мгновение переводил взгляд с золотой пайцзы на темнобородое худощавое лицо.

Аххаг незаметно высвободил правую руку — не без труда, мальчишка держался крепко — и стал приподнимать ее, пряча в складку плаща. Он уже ощутил под пальцами рукоять акинака, уже напрягся, готовый в любую минуту выхватить оба меча и двойным ударом дотянуться до обоих. Но тут ветеран вскинул руку и повернулся к десятнику:

— Это царь. Наш повелитель. Разве ты не видишь?

Затем он молча поклонился Аххагу, повернулся и не спеша вернулся к костру. Десятник, оглядываясь, последовал за ним.

Аххагу что-то распирало грудь, и он вдруг понял, что вздохнул когда-то давно — минуту, две назад, — и забыл выдохнуть. Он выдохнул. Снова взял сына за руку.

— Идем.

Путь к входной лестнице занял немного времени: площадь была забита солдатами, мулами, телегами. В толчее никто не обратил на них внимания.

По лестнице тоже шли солдаты: они несли внутрь дворца связки тростника, тюки рисовой соломы, пучки хвороста. Аххаг мельком глянул на них и уже хотел было присоединиться к носильщикам, уже поднял мальчишку на руки…

И вдруг увидел ее — деву-воительницу. Матхумма, начальница отряда телохранителей царицы Домеллы. Закованная в латы на киаттский манер, Матхумма стояла на лестнице со своими девами-воительницами и неотрывно глядела на Аххага.

Аххаг стиснул зубы, отвел взгляд, двинулся было по лестнице, но Матхумма преградила ему дорогу.

— Вот тот, из-за которого случились все несчастья царицы, — негромко произнесла она. Взгляд ее был холоден, как сталь. — Из-за которого пали лучшие в бессмысленных битвах в Данахе и Каффаре. И здесь, в Нуанне. Похититель детей. Враг аххумов…

Аххаг задрожал, быстро прижался ртом к уху сына:

— Беги назад. Ты понял? Беги к костру стражников, скажи седоусому, что ты сирота, и я встретил тебя случайно. И еще скажи: пусть помнит присягу. Беги!..

Он оттолкнул от себя мальчишку, развернулся, и успел встретить акинаком удар Матхуммы. Акинак выпал из его руки, но другой рукой он уже достал аххумский двуручный меч и отбил им второй удар.

Матхумма завизжала; ей на помощь бросились девы-воительницы.

Закипел настоящий бой, зазвенела сталь, пролилась кровь. Аххаг отступил на площадь, вскочил на подводу, к нему подоспели солдаты, бросившие работу. Озверевшие девы рубили всех подряд.

Уже Аххаг с трудом парировал удары, уже получил несколько ран — а Матхумма с рычанием и визгом атаковала его, не зная ни жалости, ни усталости.

Вся площадь перед дворцом пришла в движение. Ярость, почти безумная жажда крови охватила всех. Бились и один на один, налетали и по нескольку на одного. Полуголые солдаты — кто с мечом, кто с топором, кто просто с факелом, а то и колом — не на жизнь а на смерть схватились с агемой Домеллы. Через мост бежала подмога — успевшие вооружиться пехотинцы. Из дворца, в свою очередь, выбежала еще одна сотня дев-воительниц.

Всего агема царицы насчитывала три сотни. Но Домелла никогда не держала ее при себе. Да и сама Матхумма презирала дворцовую службу. Будучи абсолютно свободной и самостоятельной, она водила свою агему в атаки в Киатте и в Тао, уходила в глубокий поиск вдоль границ Нуана, приводила пленных, с триумфом бросала к трону трофеи и исчезала опять.

Она подчинялась лишь самой царице да еще, пожалуй, Аххагу.

Впрочем, Аххаг никогда не относился к ним серьезно, считая их помешавшимися дурнушками, а их походы, схватки и трофеи — детскими играми.

Теперь он понял, как ошибался. Меч Матхуммы не знал усталости. И хотя Аххаг довольно легко отбивал ее удары, но силы его таяли. Сделав неверный шаг, он упал с подводы, ударился спиной и головой о камень. И не успел подняться, когда увидел занесенный над ним меч.

Он попробовал перекатиться, но не успел. Меч взрыл складки плаща и достал незащищенную шею. Удар был скользящим, и Аххаг смог подняться, но кровь, пульсируя, стала уходить через вскрытые жилы.

Матхумма яростно захохотала.

— Смотрите на своего повелителя! Он так хотел быть бессмертным. А сейчас истекает кровью как неправильно охолощенный боров!..

И снова захохотала:

— Боров! Бессмертный холощеный бо!..

Договорить она не успела. Аххаг не целясь метнул меч и заткнул ей глотку. Улыбка Матхуммы сделалась шире, потекла кровь; глаза ее стали выкатываться из орбит, но она еще попыталась вытянуть меч изо рта, хватаясь руками за отточенную сталь, не жалея пальцев, на которых обнажались кости. Наконец, повалилась лицом вперед. Меч рукоятью ткнулся в камень, Матхумма замерла на секунду — и повалилась набок. Острие меча, приподняв смоляные волосы, торчало у нее из затылка.

* * *

Сквозь визг, вой, мельтешение разгоряченных схваткой тел, Аххаг двинулся к лестнице. Кто-то пытался его остановить, на ступенях сотник-каул узнал его и отсалютовал; чьи-то руки начали перевязывать ему шею; ничего не видя, не слыша Аххаг поднялся по лестнице и вошел во дворец, оставляя за собой кровавый след.

ДОЛИНА ТОБАРРЫ

Богда сидел на возвышении в своей новой ставке — у слияния Тобарры и Алаамбы — и смотрел на проходивших мимо воинов.

У ног Богды стоял Ар-Угай в богатой меховой накидке и шапке с тремя лисьими хвостами.

Воины шли по десяткам, ведя в поводу лошадей. Богда, казалось, не смотрел на них — уже несколько часов длился смотр, и глаза его устали от слепящего солнца.

Но внезапно он приподнял руку. Воины замерли, Ар-Угай повернулся к каану, ловя каждый жест. Богда неторопливо ткнул пальцем в шеренгу. Тотчас первая шеренга раздвинулась, и из второй вышел тот, на кого указал каан.

Ар-Угай сейчас же сбежал вниз, к воину. Отдал короткую команду. Невысокий воин, судя по цвету ленточек и нашивок, украшавших одежду, оружие и сбрую — хуссараб из Махамбетты, первого года службы, из тысячи Баага, — развязал дорожный мешок, вынул и разложил на земле его содержимое.

Ар-Угай окинул выложенные вещи мгновенным оценивающим взглядом, и чуть-чуть повернулся в сторону каана.

Богда длинно вздохнул:

— А иголка? Есть у него иголка?

Ар-Угай глянул на посеревшее лицо воина, потом отступил на шаг. К ним тут же подлетели десятник и сотник, а издалека летел тысячник Бааг.

— Ты проверял своих воинов? — угрюмо спросил Ар-Угай десятника.

— Проверял!

— А ты? — Ар-Угай взглянул на сотника.

Сотник промолчал. Ар-Угай дождался Баага и процедил:

— Накажи обоих. Но не сейчас.

Богда кивнул, и когда воин вернулся в шеренгу, спросил:

— А проверял ли ты, Ар-Угай, своих людей — тех, с кем пойдешь в атаку против сильного врага — города «Уч-Чаган»?

— Проверял, великий каан, — быстро ответил Ар-Угай.

— Плохо проверял… — Богда задумчиво посмотрел вдаль, на синие горы, обрамлявшие широкую долину великой реки. — Иголка — пустяк, но у хорошего воина нет пустяков. Без иголки как починишь обувь? А с дыркой на пятке как побежишь на врага?..

Стоявший позади каана Верная Собака сделал легкое, едва уловимое движение, но каан, кажется, не заметил его. Он покачал головой:

— Смотр продолжать. Завтра проверишь сам, Ар-Угай, всех — каждого воина из двух своих тем. А ты… — он качнул головой в сторону Верной Собаки, — ты тоже отправишься в этот поход.

Нет, командовать будет Ар-Угай. Ты будешь помогать. — Каан помолчал, снова устремляя взгляд на синюю гряду на горизонте.

— А знаешь, почему?.. Ты самый храбрый воин, Верная Собака. Ты умеешь водить войско в атаку. Ты не устаешь в походах, и всегда настороже. Но ты не думаешь, что воины устают. Ты не заботишься о людях. Поэтому ты не можешь быть полководцем.

Зато пригодишься полководцу, когда он растеряется в пылу битвы…

Каан махнул рукой. Шеренги снова двинулись.

* * *

На следующий день две тьмы Ар-Угая выступили на юг. Они скакали старой торговой дорогой вдоль берега Алаамбы, а навстречу им двигались охраняемые колонны.

Вереницы рабов — каменотесы, плотники, стеклодувы, кузнецы — тянулись на север, вздымая пыль. На повозках, под навесами, везли рабынь для хуссарабских гаремов.

Два этих потока почти касались друг друга.

ДОРОГА АХХАГА

Дожди размыли дорогу, сместив и перекосив камни; идти по ней было трудно, ехать — невозможно.

Музаггар с трудом удерживался в седле. Ноги его предательски дрожали от усталости, рука лежала на луке, едва удерживая поводья.

К тому же снова шел дождь.

Пелена дождя скрыла окрестности; пропали маячившие несколько дней на горизонте гигантские заснеженные пики Туманных гор; пропали скудные рощи по обеим сторонам дороги; все реже из пелены появлялись кособокие хижины нищих селений; жители не выходили из домов, лишь дети пробегали вдоль колонны, прикрывшись попонами. Эти дети, с головами прикрытые попонами, были похожи на маленьких старичков. Иногда Музаггар ловил на себе их любопытные веселые взгляды.

Нельзя было доверять этой веселости. Горцы резали отставших солдат, нападали на отряды охранения. Бесшумно, в темноте, вдруг сдвигались нависшие над дорогой глыбы — и огромные осыпи хоронили под собой и людей, и повозки.

В одну из отвратительных ночей к повозке Музаггара — он спал в крытой повозке, как простой воин, — прискакал вестник.

Музаггар взглянул на него — и отшатнулся. Торопливо пригласил всадника внутрь, где горел ночник. Подозвал ординарца:

— Найди Чеа и Марха. Вокруг повозки усилить караул… Но так, чтобы караул тоже ничего не слышал.

Когда в фургон забрались Чеа и Марх, Музаггар плотно закрыл вход. Здесь уже сидел человек с обветренным, изможденным лицом. Ночник хорошо освещал внутренность повозки — ковры и подушки, золотую посуду; над ночником столбом стояла туча мошек.

Все сели, сгрудившись вокруг ночника, едва не касаясь лбами друг друга.

— Говори, — кивнул Музаггар.

— Девять дней назад пал Кейт, — глухо проговорил тот.

Никто не шевельнулся. Потом Марх взглянул на Музаггара.

— Кто он?

— Тысячник Эттаах, один из трех командиров-хранителей.

— Ты знаешь его?

— Я знаю всех трех… Лишь темники знают их в лицо. Дай свою половину священного знака!

Эттаах расстегнул пряжку плаща, под которым были доспехи простого воина, развязал шнурок, освобождая грудь от стальных пластин и снял с шеи разломанный надвое царский знак — двухцветного орла, у которого не хватало черного крыла.

Музаггар неторопливо расстегнул воротник войлочной куртки и сделал то же самое. Взял оба знака и соединил. Орел с черным и белым эмалевыми крыльями сверкнул в свете ночника.

— Теперь говори, — сказал Музаггар.

— Когда хуссарабы штурмом взяли Аммахаго, их передовые отряды уже были возле Кейта. Одновременно пришли вести из Долины Зеркальных Озер. Там пал Ортаиб и орда появилась под стенами Хатабатмы…

— Ты лжешь! — проскрипел зубами Марх. Музаггар поднял руку, и Эттаах продолжал:

— Ахтаг слишком поздно понял, что нужно просить помощи. Он выделил три отряда и отправил на юг. Один из них отправился по киаттской дороге, навстречу Берсею; другой свернул в Тао, на Канзар; третий устремился по этой дороге… Нас было три сотни. Мы мчались день и ночь, подменивая лошадей. Но после Одаранты дороги не стало. Мы воспользовались горными тропами, но проводники завели нас в ловушку. В одном из ущелий на нас напали намутцы. Часть отряда осталась прикрывать отход, а я с несколькими телохранителями поскакал дальше. Мы не отдыхали, не останавливались даже, чтобы перекусить. Лошади падали от усталости. В двух днях отсюда, на берегу горной реки, я оставил их, взяв лошадей. Когда пала моя лошадь, я пересел на другую. Потом на третью… Вчера в горном селении я узнал, что армия Музаггара неподалеку. Я купил у горцев свежую лошадь, отдав целое состояние…

— А Ушаган?..

— К Ушагану приближалась орда, которой командует Ар-Угай.

Хуссарабский полководец, не ведающий жалости. С ним и цепной пес каана — Верная Собака. Сейчас они, скорее всего, штурмуют Ушаган. Другая орда — под командой Камды — обходит Аххум с запада, через плоскогорье. Третья — Кангура — опустошает Зеркальную долину…

— Ахтаг в Ушагане?

— Он отправил из города царскую сокровищницу на кораблях на остров Арроль, в Лувензор. Он также хотел приказать мирным жителям покинуть город, но побоялся паники, к тому же хуссарабы движутся слишком быстро. У них нет пехоты, зато у каждого всадника по нескольку лошадей.

Несколько мгновений длилось тягостное молчание, потом Марх шевельнулся: