Песни, песни, о чем вы кричите?
Иль вам нечего больше дать?
Голубого покоя нити
Я учусь в мои кудри вплетать.


Я хочу быть тихим и строгим.
Я молчанью у звезд учусь.
Хорошо ивняком при дороге
Сторожить задремавшую Русь.


Хорошо в эту лунную осень
Бродить по траве одному
И сбирать на дороге колосья
В обнищалую душу-суму.


Но равнинная синь не лечит.
Песни, песни, иль вас не стряхнуть?..
Золотистой метелкой вечер
Расчищает мой ровный путь.


И так радостен мне над пущей
Замирающий в ветре крик:
\"Будь же холоден ты, живущий,
Как осеннее золото лип\".



Он развел руки в стороны, наверное желая жестом выразить свою беспомощность, но Рози словно ждала этого движения — больше ничего и не требовалось уставшему одинокому сердцу; оно рванулось к нему, не обращая внимания на слабые протесты рассудка. Рози почувствовала, что идет, будто во сне, в его распростертые объятия, и, когда руки Билла сомкнулись у нее за спиной, она прижалась лицом к его плечу и закрыла глаза. А когда эти руки погладили ее по волосам, которые, не заплетенные утром в косу, свободно рассыпались по плечам, она испытала нечто странное и чудесное: ей показалось, что она секунду назад проснулась. Словно она спала, не только в тот миг, когда вошла в круг, образованный его руками, и не утром до бесцеремонного звонка будильника, вырвавшего ее из сна, в котором они с Биллом катались на мотоцикле, а в течение многих бесконечных лет, как Белоснежка после заколдованного яблока. Но теперь она проснулась, остатки сна улетучились в мгновение ока, и она оглядывается вокруг, воспринимая мир только что открывшимися глазами.

<1917-1918>

— Я рада, что ты пришел, — сказала она.

Вот оно, глупое счастье



Вот оно, глупое счастье
С белыми окнами в сад!
По пруду лебедем красным
Плавает тихий закат.


Здравствуй, златое затишье,
С тенью березы в воде!
Галочья стая на крыше
Служит вечерню звезде.


Где-то за садом несмело,
Там, где калина цветет,
Нежная девушка в белом
Нежную песню поет.


Стелется синею рясой
С поля ночной холодок...
Глупое, милое счастье,
Свежая розовость щек!



10

1918

Проплясал, проплакал дождь весенний,

Они медленно шагали к востоку вдоль Лейк-драйв, и сильный теплый ветер дул им прямо в лицо. Когда он слегка обнял ее за плечи, она благодарно улыбнулась ему. До озера оставалось еще около трех миль, но Рози казалось, что, если он не уберет руку с ее плеча, она может идти, идти и идти вот так вот, пока они не доберутся до самого озера. А потом пройти и через озеро, спокойно переступая с гребня одной волны на гребень другой.



Проплясал, проплакал дождь весенний,
Замерла гроза.
Скучно мне с тобой, Сергей Есенин,
Подымать глаза...


Скучно слушать под небесным древом
Взмах незримых крыл:
Не разбудишь ты своим напевом
Дедовских могил!


Привязало, осаднило слово
Даль твоих времен.
Не в ветрах, а, знать, в томах тяжелых
Прозвенит твой сон.


Кто-то сядет, кто-то выгнет плечи,
Вытянет персты.
Близок твой кому-то красный вечер,
Да не нужен ты.


Всколыхнет он Брюсова и Блока,
Встормошит других.
Но все так же день взойдет с востока,
Так же вспыхнет миг.


Не изменят лик земли напевы,
Не стряхнут листа...
Навсегда твои пригвождены ко древу
Красные уста.


Навсегда простер глухие длани
Звездный твой Пилат.
Или, Или, лама савахфани,
Отпусти в закат.



— Чему ты улыбаешься? — спросил он.

<1916-1917>

— Так просто, — ответила она. — Хочется улыбаться, вот и улыбаюсь.

О муза, друг мой гибкий,

— Ты действительно рада, что я пришел?



О муза, друг мой гибкий,
Ревнивица моя.
Опять под дождик сыпкий
Мы вышли на поля.


Опять весенним гулом
Приветствует нас дол,
Младенцем завернула
Заря луну в подол.


Теперь бы песню ветра
И нежное баю -
За то, что ты окрепла,
За то, что праздник светлый
Влила ты в грудь мою.


Теперь бы брызнуть в небо
Вишневым соком стих
За отческую щедрость
Наставников твоих.


О мед воспоминаний!
О звон далеких лип!
Звездой нам пел в тумане
Разумниковский лик.


Тогда в веселом шуме
Игривых дум и сил
Апостол нежный Клюев
Нас на руках носил.


Теперь мы стали зрелей
И весом тяжелей...
Но не заглушит трелью
Тот праздник соловей.


И этот дождик шалый
Его не смоет в нас,
Чтоб звон твоей лампады
Под ветром не погас.



— Да. Прошлой ночью я почти не спала. Все время думала, не допустила ли я ошибку. Наверное, я все-таки допустила ее, но… Билл?

1917

— Я здесь.

Я последний поэт деревни

— Я поступила так, потому что отношусь к тебе лучше, чем к любому другому мужчине в мире, со мной ничего похожего не происходило за всю жизнь, к тому же все случилось так быстро… Пожалуй, я совсем сошла с ума, раз говорю тебе об этом. Он крепче прижал ее к себе.

Мариенгофу
— Ты не сошла с ума.



Я последний поэт деревни,
Скромен в песнях дощатый мост.
За прощальной стою обедней
Кадящих листвой берез.


Догорит золотистым пламенем
Из телесного воска свеча,
И луны часы деревянные
Прохрипят мой двенадцатый час.


На тропу голубого поля
Скоро выйдет железный гость.
Злак овсяный, зарею пролитый,
Соберет его черная горсть.


Не живые, чужие ладони,
Этим песням при вас не жить!
Только будут колосья-кони
О хозяине старом тужить.


Будет ветер сосать их ржанье,
Панихидный справляя пляс.
Скоро, скоро часы деревынные
Прохрипят мой двенадцатый час!



— Я позвонила и приказала тебе держаться от меня подальше, ибо происходит нечто… возможно, происходит нечто неприятное, и я не хочу, чтобы ты пострадал из-за меня. Ни за что. И до сих пор думаю так же.

<1920>

— Это все Норман, да? Как у Бейтс. Надо понимать, он все-таки продолжает тебя разыскивать. И объявился где-то поблизости.

Душа грустит о небесах,



Душа грустит о небесах,
Она нездешних нив жилица.
Люблю, когда на деревах
Огонь зеленый шевелится.


То сучья золотых стволов,
Как свечи, теплятся пред тайной,
И расцветают звезды слов
На их листве первоначальной.


Понятен мне земли глагол,
Но не стряхну я муку эту,
Как отразивший в водах дол
Вдруг в небе ставшую комету.


Так кони не стряхнут хвостами
В хребты их пьющую луну...
О, если б прорасти глазами,
Как эти листья, в глубину.



— Мое сердце подсказывает, что он здесь, — поправила его Рози, осторожно подбирая слова, — и нервы с ним соглашаются, но я не уверена, что могу доверять своему сердцу — оно столько лет прожило в страхе, — а что касается нервов… нечего и говорить.

1919

Она бросила взгляд на часы, затем перевела его на киоск, продававший сосиски. Рядом на полоске травы стояло несколько скамеек, и сидевшие на них секретарши сосредоточенно поглощали бутерброды.

Устал я жить в родном краю

— Не желаете ли угостить даму хот-догом длиной в фут с квашеной капустой, красавчик? — спросила она. Возможная отрыжка, как следствие подобного ленча, показалась ей вдруг самой незначительной вещью в мире. — В последний раз я ела его в далеком детстве.



Устал я жить в родном краю
В тоске по гречневым просторам,
Покину хижину мою,
Уйду бродягою и вором.


Пойду по белым кудрям дня
Искать убогое жилище.
И друг любимый на меня
Наточит нож за голенище.


Весной и солнцем на лугу
Обвита желтая дорога,
И та, чье имя берегу,
Меня прогонит от порога.


И вновь вернуся в отчий дом,
Чужою радостью утешусь,
В зеленый вечер под окном
На рукаве своем повешусь.


Седые вербы у плетня
Нежнее головы наклонят.
И необмытого меня
Под лай собачий похоронят.


А месяц будет плыть и плыть,
Роняя весла по озерам...
И Русь все так же будет жить,
Плясать и плакать у забора.



1915

— Думаю, организуем.

О боже, боже, эта глубь -

— Мы можем сесть на скамеечку, и я расскажу тебе о Нормане, как у Бейтс. А после этого ты сам решишь, согласен ли иметь со мной дело. Если тебе больше не захочется видеть меня, я пойму…



О боже, боже, эта глубь -
Твой голубой живот.
Златое солнышко, как пуп,
Глядит в Каспийский рот.


Крючками звезд свивая в нить
Лучи, ты ловишь нас
И вершами бросаешь дни
В зрачки озерных глаз.


Но в малый вентерь рыбаря
Не заплывает сом.
Не втащит неводом заря
Меня в твой тихий дом.


Сойди на землю без порток,
Взбурли всю хлябь и водь,
Смолой кипящею восток
Пролей на нашу плоть.


Да опалят уста огня
Людскую страсть и стыд.
Взнеси, как голубя, меня
В твой в синих рощах скит.



1919

— Рози, я никог…

Я покинул родимый дом,

— Не говори ничего. Не говори, пока я не расскажу тебе о Нормане. И лучше поешь до того, как я начну, потому что потом ты, скорее всего, потеряешь аппетит.



Я покинул родимый дом,
Голубую оставил Русь.
В три звезды березняк над прудом
Теплит матери старой грусть.


Золотою лягушкой луна
Распласталась на тихой воде.
Словно яблонный цвет, седина
У отца пролилась в бороде.


Я не скоро, не скоро вернусь!
Долго петь и звенеть пурге.
Стережет голубую Русь
Старый клен на одной ноге,


И я знаю, есть радость в нем
Тем, кто листьев целует дождь,
Оттого, что тот старый клен
Головой на меня похож.



1918

Хорошо под осеннюю свежесть

11



Хорошо под осеннюю свежесть
Душу-яблоню ветром стряхать
И смотреть, как над речкою режет
Воду синюю солнца соха.


Хорошо выбивать из тела
Накаляющий песни гвоздь.
И в одежде празднично белой
Ждать, когда постучится гость.


Я учусь, я учусь моим сердцем
Цвет черемух в глазах беречь,
Только в скупости чувства греются,
Когда ребра ломает течь.


Молча ухает звездная звонница,
Что ни лист, то свеча заре.
Никого не впущу я в горницу,
Никому не открою дверь.



1918

Минут через пять он вернулся к скамейке, на которую она села. Он бережно нес поднос с двумя футовыми сосисками и двумя бумажными стаканчиками с лимонадом. Она взяла сосиску и лимонад, поставила стаканчик на скамейку рядом с собой, затем серьезно посмотрела на него.

ПЕСНЬ О СОБАКЕ

— Полагаю, ты должен прекратить подкармливать меня. Не то я почувствую себя, как беспризорный ребенок с плаката ЮНИСЕФ.



Утром в ржаном закуте,
Где златятся рогожи в ряд,
Семерых ощенила сука,
Рыжих семерых щенят.


До вечера она их ласкала,
Причесывая языком,
И струился снежок подталый
Под теплым ее животом.


А вечером, когда куры
Обсиживают шесток,
Вышел хозяин хмурый,
Семерых всех поклал в мешок.


По сугробам она бежала,
Поспевая за ним бежать...
И так долго, долго дрожала
Воды незамерзшей гладь.


А когда чуть плелась обратно,
Слизывая пот с боков,
Показался ей месяц над хатой
Одним из ее щенков.


В синюю высь звонко
Глядела она, скуля,
А месяц скользил тонкий
И скрылся за холм в полях.


И глухо, как от подачки,
Когда бросят ей камень в смех,
Покатились глаза собачьи
Золотыми звездами в снег.



1915

— Мне нравится угощать тебя, Рози, — заявил он — Ты слишком худая.

Закружилась листва золотая

«Да-а, Норман утверждал совсем иное», — подумала она, однако сейчас подобное замечание вряд ли оказалось бы к месту. С другой стороны, она не знала, какая реплика была бы уместной, и стала вдруг вспоминать глупые диалоги персонажей идиотских телешоу вроде «Мэлроуз-плейс». В данной ситуации ей, несомненно, пригодилось бы что-нибудь из их репертуара. «Какая я дура, забыла привести с собой сценариста». Так и не найдя, что скачать, она, наморщив лоб и плотно сжав губы, посмотрела на огромную сосиску и кончиком указательного пальца стала проделывать дырочки в булочке, словно в этом состоял некий древний предваряющий пищеварение ритуал, передаваемый в семье из поколения в поколение, от матери к дочери.



Закружилась листва золотая
В розоватой воде на пруду,
Словно бабочек легкая стая
С замираньем летит на звезду.


Я сегодня влюблен в этот вечер,
Близок сердцу желтеющий дол.
Отрок-ветер по самые плечи
Заголил на березке подол.


И в душе и в долине прохлада,
Синий сумрак как стадо овец,
За калиткою смолкшего сада
Прозвенит и замрет бубенец.


Я еще никогда бережливо
Так не слушал разумную плоть,
Хорошо бы, как ветками ива,
Опрокинуться в розовость вод.


Хорошо бы, на стог улыбаясь,
Мордой месяца сено жевать...
Где ты, где, моя тихая радость -
Все любя, ничего не желать?



— Ты обещала рассказать мне о Нормане, Рози.

1918

— Да-да. Дай мне придумать только, с чего начать.

Теперь любовь моя не та

Клюеву
Она откусила кусочек сосиски, наслаждаясь вкусом пощипывающей язык кислой капусты, сделала глоток лимонада. Ей пришло на ум, что Билл, выслушав ее историю до конца, не захочет больше знать ее, не почувствует ничего, кроме ужаса и отвращения, к женщине, которая столько лет жила с таким чудовищем, как Норман, но волноваться из-за этого не имело смысла. Вернее, было уже слишком поздно. Она раскрыла рот и заговорила. Совершенно неожиданно для нее голос зазвучал уверенно, и это ее успокоило.



Теперь любовь моя не та.
Ах, знаю я, ты тужишь, тужишь
О том, что лунная метла
Стихов не расплескала лужи.


Грустя и радуясь звезде,
Спадающей тебе на брови,
Ты сердце выпеснил избе,
Но в сердце дома не построил.