Ник Хорнби

Как стать добрым

1

В тот день на автомобильной парковке в Лидсе я наконец решилась высказать мужу, что наше супружество мне опостылело. Дэвида, правда, в этот момент рядом не оказалось. Он присматривал за детьми, и надо было позвонить ему, чтобы напомнить про записку для учителя Молли. Остальное… просто вырвалось — иначе не скажешь. Это был какой-то срыв, потому что такого произойти никак не могло. Пусть даже я, как оказалось, к моему величайшему удивлению, отношусь к дамам, способным заявить своей дражайшей половине, что она в качестве супруга более непригодна, тем не менее я не из тех, кто станет объявлять об этом по мобильному телефону с парковки. Наверное, я плохо себя знаю. Например, я всегда причисляла себя к людям, которые не забывают имен, потому что вспоминала имена тысячи раз, а забывала лишь пару раз — не больше. Но для большинства людей подобные беседы об исчерпавшем себя браке случаются лишь однажды в жизни, если происходят вообще. И уж коли для финального диалога избрана автомобильная стоянка в Лидсе, нечего называть это неподходящим местом — это все равно как если бы Ли Харви Освальд стал утверждать, будто ему совсем не хотелось стрелять в президента. Иногда о нас судят по нашему единственному поступку.



Позже, уже в гостиничном номере, я никак не могла заснуть. И находила в этом странное утешение: пусть я оказалась особой, способной прийти к решению о неминуемом разводе прямо на автомобильной парковке, но, во всяком случае, переживала, что все так случилось. Я всю ночь крутилась и вертелась флюгером в постели, мучаясь и пытаясь отыскать нить, которая привела меня к этому поступку. Я снова и снова прокручивала в уме наш разговор, стараясь вспомнить, как мы могли перейти от простого, банального факта — номерка Молли к стоматологу — до решения о неминуемом разводе, причем всего за три минуты. Ну, пускай не за три, а за десять. Что и обернулось для меня бессонной ночью — было уже три часа, а я все вспоминала, как мы прошли этот путь от самого начала (встреча на танцах в колледже в 1976-м) до конца (настойчивой необходимости развестись) — причем путь этот в моем сознании уложился в неполные сутки.

По правде говоря, вторая часть самокопаний заняла столь продолжительное время лишь потому, что сутки — все же немалый срок, а в голову всегда лезет столько разного сора, столько мелких художественных деталей, не имеющих отношения к сути происходящего. Если мои мысли о нашем браке экранизировать, критики заклеймили бы фильм как чересчур многословный, не имеющий четкой сюжетной линии и передали бы все содержание картины в следующих словах: двое встретились, влюбились, обзавелись детьми, стали ссориться и пререкаться, толстеть и брюзжать (его случай), а также уставать, отчаиваться и встречно брюзжать (это я), после чего в их отношениях возникла трещина. Лично я бы не стала спорить с подобной аннотацией. У нас, как и у остальных, — ничего оригинального.

Впрочем, этот телефонный звонок… Все никак не могу найти место, где из относительно мирной и совершенно банальной болтовни по бытовым мелочам Дэвид вывел разговор к катастрофическому финалу. Начало помню дословно:

Я: Привет.

Он: Здравствуй. Как дела?

Я: Прекрасно. Дети в порядке?

Он: Да. Молли смотрит телевизор, Том застрял в компьютере.

Я: Звоню, чтобы напомнить тебе: Молли надо отправить завтра в школу с запиской. Насчет дантиста.

Вот видите? Видите? Если и был какой-то переломный момент, то уж никак не здесь. Ведь из такого обмена репликами ничего не следует. Отсюда — ничего следовать не может. Однако вы заблуждаетесь — все произошло именно в этот момент. Я почти уверена, что первый перескок мы совершили здесь; я это хорошо запомнила, потому что именно в этом месте наступила грозная пауза — повисло зловещее молчание Дэвида. Потом я сказала нечто вроде: «Ну что?», а он ответил: «Ничего». И я снова спросила: «Что?», а он снова откликнулся: «Ничего». Совершенно очевидно, мой вопрос не мог стать причиной его внезапного замешательства, тут виной могла быть разве что моя вспыльчивость, обида, что означало — разве не так? — надо пахать глубже. Я и стала пахать глубже, разрабатывая тему:

— Ну и что же ты замолчал?

— Что ты только что сказала?

— Что я такого сказала?

— Неужели ты звонила лишь для того, чтобы напомнить мне о записке Молли?

— А в чем дело?

— Неплохо было бы найти другой повод для звонка. Неплохо было бы для начала поздороваться. Поинтересоваться, как поживает твой дражайший супруг и дети.

— О, Дэвид.

— Что «О, Дэвид»?

— Это же первое, что я сказала: «Как дети?»

— Ладно, «Как дети?» ты сказала, а «Как дела?».

Беседы в подобном тоне при нормальных отношениях в семье никогда не случаются. Нетрудно представить, что при более благоприятных условиях телефонный разговор, начавшийся таким образом, ни в коем случае не приведет к разводу. При «нормальных отношениях в семье» — как я люблю эту фразу! — или «при более благоприятных отношениях», как это происходит на самом деле, можно непринужденно перескочить от дантиста на другие безобидные темы: о работе, планах на вечер или даже (в «образцово функционирующем браке», что почти идеально) к чему-то, что происходит в мире за пределами домашней обстановки, поскабрезничать по поводу программы «Сегодня», например, — совершенно обыденной, ни к чему не обязывающей трепотне, составляющей, однако, фундамент прочных стандартных супружеских отношений. У нас же с Дэвидом… впрочем, это не наш случай, теперь уже точно не наш. Подобные разговоры по телефону происходят после многолетнего опыта взаимных перепалок, пока со временем каждое слово не становится зашифрованным, усложненным и полным скрытого подтекста, как холодные реплики кровных врагов в блестящей пьесе. И вот, когда я вертелась на кровати — сна ни в одном глазу — в номере отеля, пытаясь восстановить, сложить все по частям, все наши реплики, точно осколки разбитого зеркала, я была потрясена: насколько мы стали изощренными, изобретая собственный закодированный язык, наше внутрисемейное средство общения. Ведь потребовались годы и годы кропотливого труда, чтобы достичь столь язвительного остроумия.

— Мне очень жаль.

— А мне, по-твоему?

— Ты же знаешь, Дэвид, нет необходимости спрашивать, как ты себя чувствуешь. Во всяком случае, для меня. Это и так ясно по твоему голосу. Ты достаточно здоров и дееспособен, чтобы присмотреть за двумя детьми, а заодно и мне перемыть косточки. К тому же ты человек, постоянно обиженный на жизнь, и я до сих пор не могу понять почему. Хотя уверена, скоро ты просветишь меня на этот счет.

— С чего это ты взяла, что я обижен?

— Ха! Да ты — воплощение обиды. Причем пожизненной.

— Вздор.

— Дэвид, вся твоя жизнь — это жизнь обиженного человека.

Отчасти это правда. Единственный постоянный источник дохода Дэвида — рубрика в местной газете, которую он ведет. Неизменно, из номера в номер, материал сопровождает его зверски оскаленная физиономия с подписью: «Самый сердитый человек в Холлоуэйе».[1] Последнее, что мне удалось прочитать в этой рубрике, — гневный обличительный материал, направленный против пожилых людей, пользующихся пассажирским автотранспортом. Почему они не могут достать деньги заранее? Почему не садятся на специально отведенные для них места в передней части автобуса? Зачем им надо торчать в проходе по десять минут, дожидаясь своей остановки и рисковать падением, часто достаточно опасным и лишенным достоинства образом? Ну, в общем, вы получили представление, о чем речь.

— Вероятно, потому, что тебе всегда было наплевать на то, что я пишу…

— Где Молли? — перебила я.

— Смотрит телевизор в соседней комнате — черт возьми, я уже говорил.

Дальше нецензурно.

— Я вижу, ты уже дошел до нужной кондиции.

— …Вероятно, потому, что тебе всегда было плевать на то, что я пишу, моя рубрика и получилась иронической.

Я рассмеялась.

— В таком случае прости обитателей Тридцать второй Уэбстер-роуд за то, что мы не чувствуем иронии самого сердитого человека в Холлоуэйе, с которым нам приходится встречаться каждое утро на протяжении жизни.

— К чему ты клонишь?

Вероятно, сценарист, наблюдавший нашу жизнь со стороны, заменил бы все это более живым и осмысленным диалогом вроде: «Хороший вопрос… Так куда же мы катимся?.. Что происходит?.. (ну и так далее, и вот — финал) Все кончено!». Ну ладно, тут придется немного подработать, зато получится эффектно. Но поскольку мы с Дэвидом — вовсе не Том с Николь,[2] мы проморгали эти превосходные метафорические моменты. У нас никак не получается достаточно живого и складного диалога.

— Что-то не понимаю, какой в этом смысл. Ты же насел и не даешь слова сказать…

— Ага, как же.

— Ну, как ты?

— Отвяжись.

Я выразительно вздохнула в трубку — для этого пришлось переместить ее поближе к губам, что скрало момент спонтанности и вызвало некоторую заминку. По опыту знаю — мой мобильник не справляется с передачей нюансов вздохов и пауз.

— Ну, что еще? Что ты хотела этим сказать?

— Просто вздохнула.

— Пыхтишь, как альпинистка.

Некоторое время мы помолчали. Он молчал в кухне в северной части Лондона, я — на парковке в Лидсе, и в этот момент меня вдруг поразило — до чего же знакомое молчание, даже форма его мне знакома: нечто маленькое и колючее. Само собой, подобное безмолвие ничего общего не имело с обыкновенным молчанием. В этот момент слышишь заполняющие пустоту закипание гнева, стук крови в висках и удовлетворенное урчание мотора «фиата-уно», подруливающего на парковку рядом. Ведь как ни крути, между расспросами о том, как дела дома, и решением развестись нет ни какой связи. Вот почему я никак не могу отыскать эту зыбкую грань, которую мы нечаянно переступили. Поэтому мне просто не терпится выяснить, как это все-таки произошло. Похоже, я просто сорвалась и высказала все, что наболело, как говорится, не в бровь, а в пах:

— Я так устала от этого, Дэвид.

— От чего?

— От этих постоянных скандалов. От твоей игры в молчанку. От атмосферы, в которой задыхаешься. От всего этого… яда.

— Ах вот оно в чем дело. — Эти слова он произнес тоном домохозяина, только что нашедшего протечку в крыше. — Да, действительно. Вообще-то уже поздно.

Что он имел в виду — мой неурочный звонок или безнадежность наших объяснений, — следует оставить на совести Дэвида.

Я снова вздохнула, на этот раз без подтекста.

— Может, и не поздно.

— Что не поздно?

— Ты что, в самом деле хочешь так прожить остаток жизни?

— Разумеется, нет. А ты видишь другой выход?

— Да, пожалуй, вижу.

— Может, поделишься соображениями?

— Ты знаешь не хуже меня, какой тут может быть выход.

— Само собой. Но мне хочется, чтобы ты первой это сказала. Наверное, ты для того и позвонила?

К этому моменту меня понесло:

— Ты хочешь развода?

— Я хочу, чтобы было письменно засвидетельствовано, что ты заговорила о нем первой.

— Прекрасно.

— Прекрасно для тебя, но не для меня.

— Пусть будет так: для меня, а не для тебя. Продолжай, Дэвид, в том же духе. Я пытаюсь говорить о назревшей необходимости, а ты все стараешься набрать очки.

Но Дэвида так просто не собьешь:

— Значит, я всем могу рассказать, что ты потребовала развода? Вот так, ни с того ни с сего?

— Ну, конечно же, до чего скоропалительно. Ведь не было никаких признаков близкой размолвки, мы жили душа в душу, были так безмятежно счастливы. То есть вот чего ты добивался? Рассказать всем? Для тебя это было самое главное?

— Естественно, я раззвоню об этом всем нашим знакомым сразу по окончании нашего разговора. Я хочу, чтобы моя версия опередила твою.

— Что ж, замечательно, в таком случае наш разговор еще не окончен.

И тут, устав от себя, от него и от всего происходящего, я делаю все наоборот и отключаю трубку. И теперь ворочаюсь, не в силах ни встать, ни заснуть, в гостиничном номере, пытаясь отследить, как это могло произойти, вспоминая каждую деталь разговора, включая то свет, то телевизор и превращая в пытку жизнь своего любовника, лежащего рядом.

Определенно, мы должны попасть в какой-нибудь фильм. На тему: женились, он стал располневшим брюзгой, она впала в депрессию и сделалась ворчливой. В результате она завела любовника.

Сразу должна предупредить: я вовсе не отрицательный персонаж. Я доктор. Одна из причин, по которой я решила стать доктором, именно в том и состояла, что в получении профессии доктора я усматривала хороший — в смысле блага, в первую очередь, а не эмоционально возбуждающий, хорошо оплачиваемый или почетный — поступок. Вы только послушайте, как звучит: «Я хочу быть доктором», «я учусь на доктора», «я практикую в северной части Лондона». Мне казалось, что я и выгляжу подобающе — зрелым, умелым, сдержанным специалистом, респектабельной и внимательной к пациентам женщиной — лечащим врачом. Думаете, доктора не заботятся о том, как все выглядит со стороны, только потому, что они доктора? Еще как заботятся. Так что я — положительный персонаж, хороший человек, доктор, который лежит в постели с мужчиной, о котором мало что знает кроме того, что его зовут Стивен. И вот, только что этот самый доктор попросил развода у своего мужа.

Неудивительно, что Стивен не спал.

— С тобой все в порядке? — поинтересовался он.

Я не смотрела в его сторону. Всего пару часов назад я лежала в его объятиях, и не без удовольствия, но теперь он был совершенно лишним, чужим для меня человеком — в этой постели, в этом гостиничном номере и, если уж начистоту, в этом городе.

— Что-то мне немного не по себе. — Я выбралась из постели и принялась одеваться. — Пойду прогуляюсь.

Номер был снят на мое имя, поэтому я забрала ключ, но, уже положив его в сумку, поняла, что больше сюда не вернусь. Сейчас мне требовалось быть дома: чтобы скандалить, плакать, преисполняясь жалости к себе и детям, которых мы втравили в эту историю, калеча им жизнь. Номер был оплачен министерством здравоохранения. Стивен, конечно, после моего ухода примет заботу о мини-баре на себя.



Пара часов езды по автостраде и остановка на заправке: чашка чаю и пончик. По идее, в этом месте сценария, по дороге домой, что-то должно произойти, проиллюстрировав и осветив значимость поездки. Я бы кого-то встретила, или решила стать другим человеком, или была бы вовлечена в криминальную интригу, или, например, похищена преступником — каким-нибудь девятнадцатилетним парнем без образования, подсевшим на наркотик. Познакомившись со мной и влюбившись, он вдруг стал бы более чутким и интеллигентным. Неплохая бы вышла парочка: женщина-доктор и вооруженный грабитель. Дорожный роман. Он бы кое-чему научился от меня (хотела бы я знать, чему от меня можно научиться), а я что-то почерпнула бы от него. Затем мы бы продолжили наши путешествия порознь, но эта краткая встреча наложила бы отпечаток на наши дальнейшие жизни, которые мы проведем каждый по-своему. Однако это не фильм, так что я доедаю пончик, допиваю чай и возвращаюсь в машину. Почему меня постоянно бросает в киношные фантазии? Я ведь всего дважды была в кино за последнюю пару лет, и оба фильма оказались о жизни насекомых. Именно поэтому, вероятно, мне представляется, что большинство фильмов, выпускаемых в прокат для взрослых, рассказывают о таких вот женщинах, которые тихо-мирно, без происшествий едут из Лидса в северную часть Лондона, изредка останавливаясь, чтобы взять на заправке чашку чая и пончик. Вся поездка заняла три часа, включая пончики. Около шести утра я уже была в своем спящем доме, который источал горький аромат поражения.



До четверти восьмого никто не просыпался, так что я прикорнула на софе. Я была безумно рада — несмотря на звонки по мобильному и брошенного любовника, я была счастлива ощутить тепло моих забытых детей, просачивающееся сверху сквозь скрипучие половицы. В постель не хотелось: ни ночью, ни утром, отныне меня не тянуло туда вообще — не из-за Стивена и не потому, что я еще не решила, буду ли впредь делить с Дэвидом супружеское ложе. Надо определиться: что главное? То есть принципиально решить вопрос: разводиться или не разводиться? Все это казалось таким странным — сколько приходилось общаться с людьми, которые, что называется, «спят в разных спальнях», и обсуждать их поведение, как будто «сон» в одной постели — залог супружества. Даже когда у нас наступали серьезные размолвки, совместное разделение ложа никогда не становилось проблематичным. Но перспектива провести так всю оставшуюся жизнь — вот что ужасало. Еще недавно бывали случаи — когда все только началось, то есть когда начались проблемы с Дэвидом, — что первые признаки его пробуждения и его утренние разговоры выворачивали меня наизнанку. Сам вид Дэвида, приходящего в сознание, ходящего и говорящего, возбуждал во мне отвращение — однако ночью было совсем другое дело. Мы по-прежнему занимались любовью, скорее по привычке, для проформы. Сексом назвать это было нельзя, просто — выработанный ритуал, выполнявшийся последние двадцать с чем-то лет и помогавший нам уживаться бок о бок. Я уже освоила контуры его локтей, колен и задницы и настолько к ним привыкла, что никто не устраивал меня так, как Дэвид — тем более Стивен. Несмотря на то что он был стройнее и выше Дэвида, а также располагал прочими неоспоримыми достоинствами, позволявшими рекомендовать его в качестве постельного партнера, мне все равно казалось, все части тела у него расположены не там, где надо. Для меня его тело — загадка; оно явно не приспособлено для меня. Прошлой ночью, оставаясь с ним в постели, я даже стала мрачно фантазировать на эту тему: а что, в самом деле, не является ли Дэвид единственным человеком на свете, с которым я чувствую себя уютно? Может быть, в том и кроется причина, что наш брак, как и многие другие браки, оказался столь долговечным и отказывается распасться? Может, все дело только в правильно подобранных пропорциях веса и роста, которых потом не удается отыскать ни в ком другом, и стоит одному из партнеров допустить погрешность в миллиметр — отношения становятся невозможными. И это еще не все. Когда Дэвид спал, я мысленно превращала его в человека, которого по-прежнему любила: представляла его таким, каким хотела, согласно своим мечтам о том, каким он должен быть, и эти семь часов в сутки, проведенные с Дэвидом, который меня вполне устраивал, помогали смириться с тем Дэвидом, с которым приходилось встречаться наутро.

Итак, я подремывала на софе, когда сверху спустился Том в пижаме, включил телевизор, насыпал себе на завтрак хлопьев и уселся смотреть мультики. На меня он даже не обратил внимания.

— Доброе утро, — приветливо сказала я.

— Привет.

— Как дела?

— Порядок.

И все. Он как будто ушел: шторы задернулись, прикрыв двухминутное окошко утренней общительности, отведенной им для матери. Я сползла с софы и поставила чайник. Следующей спустилась Молли, уже в школьной форме. Она уставилась на меня:

— Ты же сказала, что уезжаешь.

— Вернулась. Соскучилась по вам.

— А мы нет. Правда, Том?

От Тома никакого ответа. Вот, очевидно, и все, что мне осталось: неприкрытая агрессивность со стороны дочери, молчаливое безразличие сына Разумеется, все это чистая, беспримесная жалость к самой себе, и на самом деле они вовсе не агрессивны и не равнодушны: просто они дети, способные принимать и разделять отношения взрослых, царящие в семье. В том числе и утреннее настроение, и даже то, что случилось прошлой ночью.

Последним торжественно появился Дэвид, как всегда в майке и трусах до колен. Он пошел ставить чайник, который, к его несказанному удивлению, уже стоял на плите. Только потом, осмотревшись мутным оком по сторонам, он попытался найти объяснение столь неожиданной активности чайника. В результате обнаружил меня, раскинувшуюся на софе.

— Что ты здесь делаешь?

— Приехала посмотреть, как ты справляешься со своими родительскими обязанностями в мое отсутствие. Я поражена, Дэвид. Ты встал последним, дети сами готовят себе завтрак, телевизор дымится…

Тут я несколько покривила душой — поводов для наступления не было, жизнь текла своим чередом, вне зависимости от моего присутствия или отсутствия, но, по собственному опыту зная, что произойдет дальше, я нанесла упреждающий удар.

— Вот как, — сказал он. — Сошла с дистанции на день раньше. И что, стало легче, когда ты вывалила на меня этот мусор?

— Я была не в настроении.

— Да уж, могу себе представить. Теперь это так называется. И что же это было у нас за настроение, позвольте полюбопытствовать?

— Может, после поговорим? Когда дети уйдут в школу?

— О да, конечно. «После». — Заключительное слово прозвучало с особой выразительностью — с какой-то глубокой завораживающей оскоминой, словно бы за мной давно закрепилась привычка оставлять все напоследок, пользуясь подобными отсрочками. Как будто основная проблема наших взаимоотношений состояла исключительно в моей навязчивой идее откладывать все на потом.

Я рассмеялась, чтобы слегка снять напряжение.

— В чем дело?

— Что страшного может случиться, если мы перенесем наш разговор на потом?

— Как трогательно, — ответил Дэвид на это, никак не объясняя почему.

Конечно, ему досталась мучительная роль бросаемого супруга, и оповещать обо всем детей вроде бы ни к чему, но кто-то же из нас должен думать как взрослый человек, пусть хотя бы временно поступать по-взрослому — покачав головой, я взяла сумочку. Я собралась подняться наверх и лечь в постель.

— Счастливо, детки, приятно провести день.

Дэвид непонимающе смотрит на меня.

— Куда это ты собралась?

— Устала до чертиков.

— Мне кажется, одна из проблем с нашим распределением обязанностей по дому состоит в том, что у тебя нет времени даже забросить детей в школу. Похоже, ты пренебрегаешь своим материнским долгом.

На работу я отправляюсь раньше, чем у детей начинаются занятия в школе, что освобождает меня от такой развозки. Хотя мне это и на руку, я все же непрестанно жалуюсь на отсутствие времени, которое можно было бы потратить на детей. Дэвид, само собой, знает, что я вовсе не горю желанием отвозить детей в школу, отчего сейчас испытывает особый восторг, припоминая мне мои прошлые сетования. Дэвид, как и я, преуспел в искусстве семейной войны, и в этот момент я не могу не восхититься его коварной находчивостью. Хорошо сыграно, Дэвид. Мои аплодисменты.

— Я же полночи провела на ногах.

— Ничего страшного. Им это нравится.

Подонок.



Конечно, я уже и раньше подумывала о разводе. Да и кто не подумывал? Я грезила о своем разведенном состоянии, еще не успев выйти замуж. В своих фантазиях на эту тему я была хорошей, профессиональной матерью-одиночкой, которая поддерживает фантастические отношения с бывшим мужем — сидит с ним на тоскливых и утомительных родительских вечерах, занимаясь перелистыванием семейных альбомов и всякими подобного рода делами. А еще я мечтала о череде мимолетных романов с богемными юношами или мужчинами постарше (если хотите «его» представить, посмотрите на Криса Кристоферсона в фильме «Алиса здесь больше не живет»,[3] мой любимый фильм в семнадцатилетнем возрасте). Эту же фантазию я лелеяла в ночь накануне замужества, когда я ожидала от Дэвида каких-то особенных слов, которых он так и не сказал. Наверное, причиной этих проблем была нехватка причуд и заскоков в моей биографии: я росла в зеленом пригороде (Ричмонд), мои родители были и по-прежнему остаются счастливой парой, в школе я числилась отличницей, сдала экзамены, поступила в колледж, получила хорошую работу, встретила прекрасного человека и получила от него предложение. Единственным извращением в моей жизни были эти девичьи грезы о жизни после развода, на которых я и сконцентрировала свою нерастраченную ментальную энергию.

Я даже представляла себе момент расставания. Мы с Дэвидом смотрим путеводители для туристов: ему захотелось в Нью-Йорк, а мне приспичило на африканское сафари, — и вот тебе повод для бесконечных забавных пререканий: «нет, я сказал!» — «нет, я сказала!», перерастающих в скандал — мы глядим друг на друга влюбленными глазами, смеемся и сходимся на том, что пора разлетаться. В итоге он поднимается по лестнице вверх, собирает чемоданы и отправляется восвояси, быть может, в дом напротив. Чуть позже в этот же день мы собираемся вместе за ужином, каждый со своим новым партнером, которым успели обзавестись в течение дня, и с самодовольным видом пылко их терзаем.

Теперь совершенно ясно, насколько все это фантастично и несбыточно. Я уже начинаю подозревать, что тоскливые вечера, проведенные над семейными альбомами, тоже могут не сработать — в смысле, тоже могут оказаться утопией. Скорее всего свадебные фотографии из альбома окажутся разрезанными надвое. Зная Дэвида, нетрудно это предположить — может, он уже «поделил» их прошлой ночью после телефонного разговора. Все это кажется настолько естественным и само собой разумеющимся, что стоит призадуматься: если люди так ненавидят друг друга, что даже проживание под одной крышей становится невозможным, то тем более невероятной представляется перспектива послеразводных встреч и пикников. Проблема моих фантазий заключается в том, что они всегда перескакивают от счастливого бракосочетания к счастливому разводу — но между свадьбами и разлуками случается немало других безрадостных вещей.



Я села в машину, забросила детей в школу и вернулась домой. Дэвид уже заперся в своем кабинете. В этот день ему не надо было сдавать материал в газету, стало быть, он либо работал над брошюрой для какой-нибудь компании, за что ему платили деньги, либо строчил свой роман, за который ему не платили ни шиша. Большую часть времени он проводил над романом, что и было единственным источником напряжения, когда у нас случались размолвки. Выяснялось, что я должна поддерживать его, как творческую личность, присматривать за ним, опекать его и всячески помогать ему полностью самореализоваться. А мне хотелось порвать этот глупый роман в клочки и заставить Дэвида найти подходящую работу. Мне уже довелось ознакомиться с его ненавистной писаниной. Назывался роман «Ревнители Гринписа». Это была сатира на британскую постдиановскую цивилизацию. Последняя часть, с которой я и ознакомилась, была целиком посвящена тому, как персонал «Ревнителей Гринписа», компании, продающей банановый локтевой крем и лосьон для ног с запахом сыра бри, а также кучу прочего забавного и бесполезного косметического барахла, проводит совещание по поводу ослика, которого они усыновили, а теперь он умирает — требуется семейный консилиум, чтобы решиться на эвтаназию. Конечно, литературный критик из меня никакой, хотя бы потому, что я уже давно не читаю художественной литературы. Было время, когда я была совсем другой, была более счастливым, более востребованным и любопытным человеческим существом, а теперь я каждый день засыпаю с «Мандолиной капитана Корелли»,[4] открытой на главе, которую так и не смогла дочитать после полугода попыток. (В чем, кстати, нет вины автора, уверена — книга и в самом деле увлекательная, как рассказывала мне о ней подружка Ребекка. Виноваты мои отяжелевшие веки.) Но, даже понятия не имея о том, какой должна быть читабельная литература, могу сказать, что из «Ревнителей Гринписа» получится жуткий роман: полный ядовитых наигранных шуточек и преисполненный самодовольства. В общем, напоминающий самого Дэвида — а именно то, во что он превратился за последние годы.

На следующий день после того, как я прочитала отрывок из романа Дэвида, у меня на приеме оказалась беременная женщина с мертвым плодом — ей предстояло пройти мучительную процедуру родов, заранее зная, что ее труд обречен. Конечно, я порекомендовала такой же консилиум и тут же вспомнила о Дэвиде с его зубоскальным шедевром — естественно, я не преминула уколоть его вечером тем, что единственную возможность выплачивать ежемесячный залог за дом нам обеспечивает то, что я рекомендую, и то, что он считает ниже своего достоинства. Хороший выдался вечерок.

Алексей Смирнов

Когда Дэвид закрывается в своем кабинете, мешать ему нельзя, даже если жене потребовался развод. Так, во всяком случае, я полагаю — это нечто вроде нашего негласного соглашения. Налив себе еще чашку чаю и прихватив с собой номер «Гардиан» с кухонного стола, отправляюсь в постель.

Арабо-израильские войны

Единственная толковая статья в газете, привлекшая мое внимание, рассказывала о женщине, попавшей в переплет из-за того, что она вступила в отношения с незнакомцем в первом классе самолета у всех на глазах. У мужчины в связи с этим, естественно, тоже были проблемы, но меня больше интересовала женщина. Неужели я находилась в похожей ситуации? Ни за что бы в этом не призналась, но в глубине души я прекрасно сознавала, что именно так и обстоит дело. Я в одночасье лишилась всех опор и устоев, и это тревожило меня больше всего. Я знала Стивена — конечно же знала, — и его нельзя было назвать первым встречным. Но после двадцатилетнего замужества любой сексуальный контакт на стороне кажется проявлением распутства, неразборчивости, потакания животной страсти. Встретить человека на медицинском форуме, принять предложение выпить, потом отправиться с ним выпить куда-нибудь еще, потом принять приглашение на ужин, еще раз надраться, закрепить знакомство обменом поцелуями и, наконец, назначить свидание в Лидсе, после конференции, где в результате и очутиться в одной постели… Невелика разница — снять лифчик и трусики, как об этом сообщалось в газетах, на глазах пассажиров авиарейса и переспать с человеком, которого видишь впервые в жизни. Для меня история со Стивеном была тем же самым, что случилось с этой женщиной. Мое приключение для меня было таким же безрассудным… Я уснула, укутанная рассыпавшимися листами «Гардиан», и сны мои были сексуальными, но не эротичными: в них было полно людей, занимавшихся совокуплениями, точно на картине какого-то художника, изобразившего видение ада.



Евреи — наши двоюродные братья. Мы сосуществовали на протяжении веков. Сионизм выдвинул проблему, и все стало невозможным между евреями, арабами и христианами. Мы можем жить в одном доме, но никто из нас не может захватить весь этот дом и выгнать из него всех остальных. Гамаль Абдель Насер
Когда я проснулась и вышла из спальни, Дэвид сооружал себе сандвич на кухне.

События в мире набрали такой темп, что информационные агентства и тележурналисты буквально засыпают нас сообщениями со всех концов света, новостями политическими, экономическими, военными, финансовыми и всеми другими. События прошлого, ХХ века, стали настолько отдаленными по времени, что, скажем, Первая мировая война, когда не только «отсталая» царская армия, но и «передовые» германцы, англичане и французы возили свою артиллерию на конной тяге, — кажется, почти совпадает с походами Александра Великого. Хотя для сведения читателя можем сообщить, что русская армия имела 244 самолета, Германия — 232, Франция — 138, Англия — 56.

— Привет. — Он указал ножом на разделочную доску. — Хочешь?

Приблизительно так же выглядят для современного читателя сражения периода Гражданской войны в Испании 1936–1939 годов или победы китайской Красной Армии в 1948–1949 годах. Что уж говорить про события первой арабо-израильской войны 1948 года — про них у нас в стране мало кто знает вообще.

Что-то неуловимо домашнее просквозило в этом предложении, отчего у меня навернулись слезы. Так трогательно выглядело это предложение бутерброда, что захотелось немедленно разрыдаться. Ведь что такое развод? Развод — это когда никто уже не приготовит тебе бутерброда. Никто, и уж тем более твой бывший супруг. (Интересно, это в самом деле так или мне просто взбрела в голову очередная сентиментальная чепуха? В самом деле, ведь почти невозможно представить ситуацию, в которой разведенный Дэвид предложит мне кусочек сыра между двумя ломтиками булки. Посмотрев на Дэвида, я решила, что это и впрямь исключено. Если мы разведемся, он будет дуться на меня всю оставшуюся жизнь. И вовсе не потому, что пылает ко мне такой привязанностью, а просто в этом вся его суть.)

Пролог

Этот звук — заунывный звук шотландских волынок — был хорошо известен жителям Иерусалима той поры. В то утро 14 мая 1948 года он стал разноситься по улицам и переулкам этого древнего города гораздо раньше, чем обычно. Жители города уже знали, с чем это связано. Столь ранний звук шотландских волынок означал только одно — британские войска стали покидать их город покидать навсегда. Первыми стали уходить войска, размещавшиеся внутри Старого города (или Старой крепости). Ритмичный марш их колонн громко резонировал внутри узких улиц, и моментами он привлекал внимание обитателей крепости — седобородых старцев и женщин, закутанных в черное.

— Спасибо, не хочу.

Их предки в свое время уже видели, как из города уходили другие завоеватели — вавилоняне, ассирийцы, римляне, персы, арабы, крестоносцы и турки…

— Точно?

Самую последнюю колонну, где-то из полусотни солдат, возглавлял майор Саффолкского пехотного полка. Они маршировали по так называемой Улице Евреев, которая выводила их прямо к воротам Сиона. Внезапно офицер подал резкую команду, и взвод свернул налево, в небольшой переулок под названием Ор Хаим-стрит. Через пару минут они остановились у дома под номером три. Майор настойчиво постучал стеком по входной двери. Ждать долго не пришлось: дверь открылась, и навстречу англичанину с невысоких ступенек спустился старик в старомодном сюртуке, жилетке и широкополой шляпе. Это был главный раввин квартала — Мордехай Вайнгартен. Подслеповато щурясь сквозь толстые стекла очков, он с недоумением смотрел на вытянувшегося перед ним офицера.

«Ваша милость! — обратился к нему англичанин. — Начиная с года 70-го ключ к воротам Иерусалима никогда не находился в еврейских руках. Я имею честь вручить его Вам — в первый раз». И офицер протянул раввину ключ, который представлял собой металлическую болванку, на таком же солидном железном кольце. Металл был поражен ржавчиной и имел весьма древний вид. Дрожащими руками священник принял этот дар. Он знал старинную легенду, передававшуюся между евреями из поколения в поколение. Согласно преданию, в последнюю ночь перед падением города под напором римских легионеров императора Тита отчаявшиеся священнослужители передали этот ключ самому сильному из них и тот с криком «Бог! Отныне ты будешь хранителем этого ключа» швырнул его изо всех сил на небо. С тех пор этого ключа никто из евреев не видел. Последовала короткая пауза, от волнения и неожиданности свершившегося престарелый раввин даже не смог найти каких-то достойных слов для ответа.

— Точно.

Офицер продолжил: «Наши отношения были непростыми, но давайте расстанемся друзьями. Счастья Вам и удачи. Прощайте!». Раввин наконец-то пришел в себя. Его первые слова были обращены к Богу: «Благодарю тебя, Господь, что позволил мне дожить до этого счастливого момента». Затем кивком головы он поблагодарил майора и сказал: «Я принимаю этот ключ от имени своего народа. Благодарю Вас».

— Ну, смотри сама.

Последовала команда «Кругом!», и они расстались.

Прижав ключ к груди, раввин было направился в свое жилище, но вдруг замедлил шаг. Его внимание привлек совсем другой звук. Это уже не были волынки. Их заунывное пение удалялось из города, а новый звук становился все более отчетливым и настойчивым. Священник знал опасность этого звука, но на этот раз он уже твердо решил не отправлять ключ на небо, а спрятать его в своем доме.

Вот это больше на него похоже. Где-то здесь, конечно, прячется жало, и сказано это было со скрытой досадой — ведь его неловкая попытка выполнить пацифистский завет хиппи «Делай любовь, не войну» была встречена с неукротимой воинственностью.

…Зловещий и нарастающий, звук ружейной стрельбы уже заглушал все другие шумы в городе.

Накануне, то есть вечером 13 мая, самым ярко освещенным зданием в Иерусалиме был так называемый «Правительственный дом», где размещалась официальная резиденция Верховного комиссара Великобритании в Палестине сэра Алана Каннингхэма. В тот момент сэр Алан давал прощальный банкет для высших офицеров своего штаба и ведущих чиновников гражданской администрации подмандатной Палестины.

— Может, вернемся к нашему разговору?

Он пожал плечами:

— Давай. К разговору о чем?

Официанты в белых перчатках без устали обносили присутствующих офицеров и чиновников шампанским и самыми изысканными французскими винами. Впрочем, и те, и другие отдавали предпочтение своему излюбленному скотч-виски. Те же, кто не был занят употреблением горячительных напитков, без устали вальсировали в центре богато украшенного зала со своими и чужими женами.

— Ну, как о чем. О нашем, вчерашнем. О чем говорили по телефону.

Незадолго до 9 часов вечера сэр Алан пригласил к себе своего начальника штаба и предупредил, что он удалится ненадолго, но никто не должен покидать банкет до его возвращения. С несколькими сопровождающими он вышел из «Правительственного дома» и спустился по парадной лестнице. Через минуту его черный «роллс-ройс», эскортируемый двумя броневиками, тронулся в центр Нового Иерусалима.

Там, у входа в радиостанцию «Палестайн Бродкастинг Систем», его встречал арабский директор станции Раджи Сайхун. По его указанию уже несколько раз диктор прерывал текущую передачу и объявлял, что в 21 час будет передано «важное официальное сообщение». Несомненно, радиослушатели уже прильнули к радиоприемникам.

— И о чем таком ты говорила по телефону?

И вот уже простенькая арабская мелодия была остановлена, и диктор торжественным голосом сообщил, что микрофон предоставлен его Высокопревосходительству Верховному комиссару Великобритании сэру Алану Каннингхэму. Ровным, размеренным голосом он объявил, что мандат Британии над Палестиной заканчивается и до истечения завтрашнего дня все английские войска выводятся с этих территорий. Он пожелал народу Палестины счастья и благополучия и от имени британской короны передал им свое прощание. Закончив свою недолгую речь, он поднялся со стула и, коротко кивнув присутствующим, направился к двери. Склонившись в поклоне, Сайхун спросил, не пожелает ли сэр Алан добавить несколько слов от себя лично. «Нет, коротко бросил Каннингхэм, — только сыграйте британский гимн. Я думаю, это будет последний раз, когда он прозвучит на Ваших волнах». Вновь зафырчали моторы, и маленькая колонна из трех автомобилей тронулась в обратный путь.

— Я говорила о том, что хочу развода.

Вернувшись в резиденцию, сэр Алан сначала проследовал не в банкетный зал, а в свой рабочий кабинет. Из выдвижного ящика стола он достал большой лист бумаги, поверх которого было размашисто написано: «Что осталось сделать». В нижней части этого листа он вычеркнул предпоследний пункт. Итак, назавтра ему осталось исполнить только последний.

— В самом деле? Ах вот оно что! По-твоему, именно об этом должна вести разговор жена с мужем на кухне.

В заметно приподнятом настроении он направился в зал. У входа его опять встречали. Здесь были начальник его штаба, несколько приближенных офицеров и мажордом, который отвечал за организацию этого вечера. Именно к последнему обратился Верховный комиссар: «Всем шампанского! И распорядитесь на пару минут остановить музыку — я хочу сказать несколько слов своим офицерам…»

— Пожалуйста, не надо шутить с такими вещами.

Банкет был продолжен далеко заполночь.

* * *

— А что я должен, по-твоему, делать?

Наступило утро 14 мая 1948 года. Солнце уже окрасило минареты мусульманских мечетей, шпили синагог и купола христианских храмов Иерусалима. Ровно в 7 утра сэр Алан со своей свитой появился на площадке перед Правительственным домом, где был установлен высокий флагшток. Здесь был выстроен взвод его охраны, небольшой группой стояли гражданские чиновники его британской администрации. Из разных концов города уже разносилось завывание волынок, под звуки которых войска грузились на поданный транспорт.

Сэр Алан еще раз бросил взгляд на присутствующих: там не было ни одного представителя от местных жителей — ни одного еврея или араба, хотя приглашения им были направлены. Это не удивило генерала — по данным шефа его разведслужбы, 160 000 жителей «святого города» только и ждали момента убытия английских войск, «чтобы вцепиться в глотки друг другу».

— Говорить серьезно.

Начальник штаба подал сигнал, и находившийся тут же горнист стал выводить печальную и щемящую мелодию «отбоя». Генерал вскинул руку к козырьку своей парадной фуражки. Офицер потянул за стропы, и британский флаг медленно поплыл вниз по мачте. В этот момент находившийся на балконе оркестр Хайлендского пехотного грянул мелодию гимна «Боже, храни короля».

Церемония продлилась всего лишь несколько минут. Кивнув головой, сэр Алан отпустил всех присутствующих. Направляясь к автомобилю, он в последний раз окинул взглядом большой сад с роскошным розарием. Вид изысканных цветущих роз всегда приносил успокоение в его душу. «Будет ли теперь кто ухаживать за моими розами?» — невольно подумал он.

— Ладно. Ты требуешь развода. Я — нет. Стало быть, если тебе только не удастся доказать, что я вел себя жестоко или пренебрегал тобой, истязал тебя или унижал, или что у меня есть связи на стороне, то выход у тебя остается один: съехать с квартиры и спустя пять лет после раздельного проживания получить развод. На твоем месте я бы не откладывал. Пять лет — долгий срок. А ты, как известно, нетерпелива и не захочешь тянуть кота за хвост.

На этот раз он сел не в свой любимый «роллс-ройс», а в 4-тонный «даймлер». Этот автомобиль был уникален тем, что в свое время он принадлежал самому королю Георгу VI. Именно в этом бронированном авто он совершал поездки по Лондону, подвергавшемуся осенью 1940 года беспрерывным атакам германской авиации. После окончания войны премьер Климент Эттли настоял, чтобы этот автомобиль был направлен на Ближний Восток для обеспечения безопасности британского комиссара. Упрямый шотландец Каннингхэм упорно отказывался им пользоваться, но в это утро 14 мая, следуя формальным приказам своего офицера безопасности, он был вынужден сесть в этот бронированный монстр.

Об этом я, естественно, не подумала. Отчего-то мне взбрело в голову, что сказанного между нами вполне достаточно, чтобы простое выражение желания само по себе служило доказательством, что наш брак — чистая фикция.

Офицер оказался прав — длинные колонны британских солдат еще только вытягивались из города, а из узких улочек и переулков уже доносились звуки дружной ружейной стрельбы…

— А что, если я… ну, ты понимаешь.

К вечеру того же дня небольшая колонна войск, в центре которой катил бронированный «даймлер», была последней, которая вошла в портовый город Хайфа. Все эвакуирующиеся войска уже погрузились на транспортные суда. На рейде находились авианосец и где-то с полудюжины кораблей, которые составляли ядро британской Средиземноморской эскадры. Только один из них находился у пирса. Это был крейсер «Еуралис», который должен был стать временной резиденцией сэра Алана. Высокий невозмутимый шотландец был последним, который поднялся по трапу. Матросы немедленно стали выбирать швартовы, а оркестр, выстроившийся на квотердеке, грянул прощальную мелодию. Вновь раздался гимн «Боже, храни короля». После этого — видимо, в знак уважения к шотландскому происхождению Верховного комиссара — зазвучала традиционная шотландская мелодия, носившая название, очень подходящее к тому моменту, — «The Highland Lament» («Плач горцев»).

— Нет, не понимаю.

Крейсер уже выходил на рейд, когда сэр Алан, повернувшись спиной к оркестру, последний раз бросил взгляд на Хайфу. Под напором винтов вода бешено бурлила за кормой крейсера, а величественный силуэт горы Кармель, нависавший над этим городом, медленно удалялся у него на глазах.

«Так хорошо все начиналось и так скверно все кончилось», — размышлял Каннингхэм. Он вспомнил, как в декабре 1917 года в Иерусалим, уже оставленный турками, союзниками Германии в Первой мировой войне, входили войска тогдашнего главнокомандующего британскими войсками на Ближнем Востоке лорда Алленби. В тот момент лорд сам возглавлял передовой конный отряд, однако, вступив на площадь прямо на виду у Яффских ворот Старого города, он спрыгнул с коня и отдал поводья адъютанту. Дальше лорд пошел пешком. Он не мог позволить, чтобы копыта лошади топтали те самые каменные плиты, по которым проходил сам Спаситель, неся свой крест. Этот благородный жест английского военачальника был по достоинству оценен жителями города.

Я еще не готова к таким признаниям. Но это вырвалось как-то непроизвольно, само собой:

И вот тридцатилетняя эпоха владения «святой землей» закончилась. Столько усилий, столько средств, столько жизней было потрачено зря. Подошел капитан корабля и спросил, не пожелает ли сэр Алан со спутниками пройти в отведенные для них каюты. Пожав плечами, Каннингхэм последовал за капитаном.

— …Если я тебе изменила?

Спустя некоторое время началась новая прощальная вечеринка, во многом повторявшая банкет накануне. Ближе к полуночи, когда все уже были несколько навеселе, капитан пригласил присутствующих подняться на верхнюю палубу, пообещав всем «один небольшой сюрприз». Как только офицеры вышли на свежий воздух, с кормы крейсера послышалось шипение, а затем хлопки — это стали взлетать осветительные ракеты и взрываться многочисленные петарды, которые составили фейерверк в знак окончания британского мандата над этой территорией. В ночном небе, над морем, но хорошо видимый с берега, расцвел гигантский букет из красно-зелено-оранжевого огня и искр. Зрелище было воодушевляющим, хотя и печальным по своей сути для присутствующих англичан. В это время адъютант Верховного комиссара отвел капитана в сторону и, демонстрируя ему свои наручные часы, стал что-то нашептывать на ухо.

У командира корабля перехватило дыхание — он совершил ошибку, но, к счастью, не смертельную. Он совсем не принял во внимание, что Англия уже перешла на летнее время и в Лондоне, в отличие от Восточного Средиземноморья, было только 23 часа, а не полночь (все исчисление времени во многочисленных тогдашних колониях Англии шло по Гринвичу).

— Ты-то? — Дэвид рассмеялся. — Сперва найди такого дурака, который на тебя позарится. Тогда ты перестанешь быть Кейти Карр, профессиональным терапевтом и матерью двух детей, и можешь изменять сколько тебе вздумается. И даже тогда я не стану с тобой разводиться. Для меня это не причина. Вот так.

Таким образом, совершив эту оплошность, капитан крейсера одним своим решением сократил британский мандат над Палестиной ровно на один час. Но сэр Алан был снисходителен, и капитан не получил никакого взыскания — ведь по сути этот час уже ничего не решал в судьбах британских подданных, так же как и их империи…

Часть первая

Я разрывалась между облегчением и яростью. Ему было плевать даже на измену — чего стоил мой решительный шаг, совершенный прошлой ночью! Хуже того, он даже не допускал мысли, что кто-то еще захочет на меня позариться! Но, конечно, облегчение взяло верх. Моя трусость одержала победу над обидой. Она оказалась сильнее нанесенного оскорбления.

«Самая критическая», или Катастрофа 1948 года

— Значит, ты решил проигнорировать вчерашний разговор.

— Да. В основном. Кроме упоминания о записке в школу.

— Так, значит, ты счастлив?

— !..

Есть особенная группа людей, отвечающих на жизненно важные безотлагательные вопросы коротким ругательством: Дэвид убежденный член этого сообщества.

— Вчера я заговорила о разводе потому, что несчастлива в семейной жизни. И ты, как мне кажется, тоже?

— Ну еще бы, с чего мне, черт возьми, быть счастливым. Идиотский вопрос.

— Но почему?

— По чертовски обычной причине.

— А именно?

— Начнем с того, что моя жена сдуру потребовала развода.

— Я задала этот вопрос, чтобы помочь тебе понять, отчего это вдруг твоя глупая жена потребовала таких мер.

Глава первая

Шаги к катастрофе

— Что ж, ты хочешь сказать, что собираешься подать на развод, потому что я несчастлив?

Резолюция спецсессии ООН от 29 ноября 1947 года. — Почему обе стороны сразу начали подготовку к войне? — Что такое Баб-эль-Уэд и кто такой Муфтий? — Короли и офицеры на ближневосточной шахматной доске. — Взаимное ожесточение двух противников. — Винтовками и пулеметами уже не обойтись. Болевая точка Еврейского квартала. — И вновь бомбисты. — Город в осаде. Операция Нахсон и сражение за Кастель. — Злодеяния одно за другим. Расстановка сил накануне 14 мая 1948 года.

— Отчасти и из-за этого.

Решение «палестинского вопроса» было назначено на субботу 29 ноября 1947 года. В этот день после полудня делегаты Генеральной Ассамблеи собрались в пригороде Нью-Йорка, Флашинг Мидоу.

— Ничего себе. Круто.

Сверкающий небоскреб ООН на Ист-Ривер тогда еще не был построен, поэтому заседали в приспособленном здании, в зале большого спортивного комплекса, где до этого работал каток с искусственным льдом. Собралось 56 делегаций из 57, которые тогда представляли мировое сообщество.

Им предстояло решить судьбу кусочка земли, прилепившегося на восточном берегу Средиземного моря. Но как нужно и как можно было правильно разделить его между еврейским населением той поры в 600 тысяч человек и палестинскими арабами, жившими там же бок о бок с евреями, но имевшими численность в 1,2 миллиона?

— Я должна с этим что-то сделать. Я не могу жить с вечно несчастным человеком. Ты припер меня к стенке.

Тем не менее Специальный подготовительный комитет ООН по поручению Генеральной Ассамблеи проделал эту работу, обозначив границы — по крайней мере на географических картах — двух новых государств, еврейского и арабского.

— Делай, черт возьми, все, что тебе заблагорассудится.

Не решена была только судьба древнейшего города, важнейшего культурного центра всех жителей Палестины, а именно судьба Иерусалима. И евреям, и арабам согласно плана ООН было отказано в суверенитете над этим городом. Специальный комитет ООН рекомендовал, чтобы Иерусалим и его пригороды были переданы под международную опеку и управление. Это предложение было сокрушительным ударом по надеждам всех евреев. Воссоздание еврейского государства без Иерусалима в качестве его столицы было, на их взгляд, попыткой оживить мертвое тело, лишив его души. По тем же мотивам рекомендации Спецкомитета были неприемлемыми и для арабской стороны…

И Дэвид, вместе с сандвичем, ушел к своему сатирическому роману.

Всего в зале собралось где-то три сотни делегатов. Председательствовал посланник Бразилии, дородный господин по имени Освальдо Аранья. Объявленное слушание вопроса не затянулось, потому что позиции многих, в том числе и трех великих держав, уже были известны.

Для Великобритании, которая правила Палестиной последние 30 лет, после изгнания оттуда турок, союзников Германии, в конце Первой мировой войны, последние два-три года превратились в сущий кошмар. Это было единственное место на планете, где уже после окончания Второй мировой продолжали гибнуть английские солдаты. Британский делегат, сэр Александр Кадоган, заранее известил коллег, что Соединенное Королевство проголосует за раздел Палестины и выведет оттуда свои войска в тот день и час, которые будут назначены.



Также было известно, что по разным причинам, но одинаково «за» будут голосовать главы делегаций США и СССР. Тогда, в самом начале «холодной войны», это будет последним примером такого согласия двух супердержав…

В поликлинике нас собралось тринадцать человек: из них пять практикующих врачей и прочий медицинский персонал. Это весь штат нашего учреждения, который и выполняет основную работу, — заведующий, медсестры и регистратура, включая работающих на полставки и полный рабочий день. Я прекрасно ладила со всеми, но ближе всех сошлась с Ребеккой, тоже терапевтом. Мы вместе ходили на обед, когда выкраивали время, и раз в месяц устраивали совместный коктейль и пиццу, так что у нас не было тайн друг от друга. Мы знали друг дружку как облупленных, и обо мне ей было известно все, как никому другому. Мы были совершенно разными представительницами женского пола в медицине: Ребекка и я. К работе она относилась с игривым цинизмом, не усматривая никакой разницы между медициной и, например, рекламой и находя мое моральное удовлетворение от работы забавным и несколько нелепым. Наши разговоры, когда они не касались медицины, сводились к ее персоне, ее насущным делам и любовным злоключениям. Нет, конечно, она постоянно расспрашивала о Томе, Молли и Дэвиде, и я выкладывала очередную порцию грубостей Дэвида, неизменно веселивших ее, однако при этом все время казалось, что любой наш разговор сводится к обсуждению ее личной жизни. Ребекка уже достаточно навидалась и натерпелась на своем веку, отчего ее интимная жизнь производила впечатление полного хаоса. Вероятно, ей тоже приходилось сомневаться и терзаться — пройти до конца все то, что я испытала ночью в гостинице после измены. Но жизнь ее при этом была куда более сумбурной. Ребекка была на пять лет моложе меня, она была одинока со времени затянувшегося мучительного разрыва со своей университетской любовью, случившегося несколько лет назад. Теперь она сохла по парню, с которым встречалась всего три раза за последний месяц: она не знала, что из всего этого выйдет и приведет ли это к чему-то серьезному. Она была не уверена, что между ними наладится контакт, хотя в постели они уже контактировали. Обычно в таких разговорах я чувствовала себя несколько старомодной — когда она рассуждала о своих разрывах и новых увлечениях, я ощущала временами даже смутную зависть к одиночеству Ребекки, которое той приходилось переносить в промежутках между приключениями. Жизнь разбита вдребезги, электрическая активность в сердечных камерах заглохла — все это я испытала достаточно давно. Но на этот раз я почувствовала усталость. Кого это волнует? Хотя, с другой стороны, теперь я — замужняя женщина, которая завела себе любовника…

Прения были завершены, и Освальдо Аранья водрузил перед собой корзину со свернутыми бумажками в количестве 56 штук. На каждом листке бумаги было написано название государства, чей делегат должен был тут же сообщить решение «за», «против», «воздержался». Бразилец наугад достал первый листок, развернул его и прочитал: «Гватемала». Зал смолк, и из рядов поднялся посланник этой страны… Легенда гласит, что в этот момент с галереи прессы, со зрительских мест, раздался истошный крик, словно он прилетел из древности, из года 70-го, когда римляне подступили к стенам Старого Храма. И крик прозвучал на их древнем языке иврите: Ана хашем хошийя! — что означало: «Господь, спаси нас!».

…За 10 тысяч километров от этого бывшего катка люди прильнули к радиоприемникам. В одном из домов Иерусалима, вокруг стола, где был водружен ламповый «Филипс», собралась группа мужчин, портреты которых красовались на всех фонарных столбах этого города в рамке Most wanted срочно разыскивается. Это были предводители еврейской армии «Хагана» той поры, а главным среди них был Ицхак Садех. Когда из динамика прозвучало первое «за», он поднял первый тост. «Какой же будет результат голосования?» — опередил его с вопросом один из соратников. «Мне все равно, — ответствовал Садех. — Если Объединенные Нации проголосуют «за», то арабы ответят нам войной, которая будет нам стоить пяти тысяч жизней. Окружающие смолкли, уставившись на Садеха после столь категоричного заявления. — Но если голосование пройдет отрицательно, то… войну арабам объявим мы!» — завершил он.

— Ладно, раз ты не уверена, зачем тогда надо во что бы то ни стало принимать решение? Почему не потянуть некоторое время, проверить чувства, посмотреть, уживетесь ли вы друг с другом?

В телетайпной радиостанции «Палестайн Бродкастинг Систем» каждая поступившая телетайпограмма тут же срывалась с телепринтера, перевод на иврит тут же уносился в еврейскую студию, перевод на арабский — в арабскую, для немедленной передачи в эфир. Хасем Нуссейби, арабский редактор, непрерывно молился, считая, что Аллах не допустит столь жестокой несправедливости к народу Палестины. Наконец поступило последнее сообщение, гласившее: «Генеральная Ассамблея Объединенных Наций 33 голосами «за», 13 голосами «против» при 10 воздержавшихся проголосовала за раздел Палестины». «Все, — подумал Нуссейби, — рубеж перейден, и занавес опустился на наши несчастные головы…» Из соседнего помещения он уже слышал торжествующие возгласы своих коллег из «Иврит-сервис».

Мой голос выдавал скуку, однако Ребекка этого не заметила. Мне никогда не скучно с Ребеккой. И это не договоренность, это естественный порядок вещей.

Была поздняя ночь, но в еврейской части города в окнах ярко зажигался свет, жители выходили во двор и на улицу, громко окликали соседей, оповещая их о сногсшибательной новости, автомобилисты изо всех сил давили на клаксоны.

Арабский город замер. По радио все еще шла трансляция из Нью-Йорка, и из динамиков звучал полный боли, возмущения и гнева голос сирийского делегата Фареса Эль-Хури: «Трагедия уже началась… Наша земля теперь пройдет сквозь долгие годы войны, и мира не будет на Святых Местах на несколько поколений вперед…»

— Не знаю. Понимаешь, теперь я просто не могу быть ни с кем другим, просто не могу. С ним у меня все совсем по-другому. Я привыкла все делать вместе с ним и разучилась совершать поступки в одиночку. Вот, например, завтра вечером мы едем в кинотеатр под открытым небом смотреть какой-то китайский фильм. Это же так здорово, когда в ком-то уверена. Ведь и у тебя то же самое, не так ли? Зачем гробить время впустую, когда ты не уверена в человеке? Понимаешь, ведь я иду на свидание? В кинотеатр, где мы остаемся рядом, с глазу на глаз, причем в полной темноте? И даже не поговорить.

Это мрачное предсказание, как мы теперь знаем, полностью сбылось.

* * *

Тут меня вдруг тоже потянуло в этот пресловутый кинотеатр под открытым небом, пусть даже на китайский фильм — чем больше китайского, тем лучше. Словно открылась камера в сердце, давно уже не испускавшая электрических импульсов. Некогда эта камера начинала мерцать живым огоньком, когда я смотрела захватывающий фильм или читала книгу, которая вдохновляла, или слышала музыку, от которой на глаза наворачивались слезы. Я сама закрыла эту камеру. И сейчас я словно заключила договор с каким-то мещанским бесом-филистером — если я не попробую открыть ее, у меня уже не хватит энергии и оптимизма довести рабочий день до конца, не ощутив при этом настойчивого желания повеситься.

Как Париж и Рим в День Освобождения, как Лондон, Нью-Йорк и Москва в День Победы, так и еврейский Иерусалим взорвался криками радости и торжества в ночь и наутро после дня голосования.

Кафе и рестораны были переполнены, вино лилось рекой. Со всех сторон слышался еврейский тост «Ле Хаим!» — «За жизнь!». На центральной улице Бен Яхуда сотни людей танцевали «Хору», тысячи распевали гимн сионистов «Хатиква» (Надежда). Тель-Авив, первый собственно еврейский город Палестины, напоминал в тот момент какую-нибудь латиноамериканскую столицу в пик карнавала. В Иерусалиме, с балкона здания, где размещалось Еврейское Агентство, говорила Голда Меир. Свое эмоциональное выступление дочь плотника из Киева закончила традиционным еврейским возгласом «Мазель Тов!» (Счастья, удачи).

— Должно быть, я говорю глупости. Сама понимаю, что все это бред. Знала бы, что со временем докачусь до такого: сидеть с замужними подругами и стонать о своем одиночестве — давно бы уже застрелилась. Нет, в самом деле. Я умолкаю. Сейчас же. Никогда больше не заговорю на эту тему. — Ребекка судорожно вздыхает, изображая предыстеричное состояние, и затем продолжает как ни в чем ни бывало, даже не успев выдохнуть: — Но ведь он может оказаться классным парнем, так ведь, скажи? Понимаешь, откуда я могу это знать — классный он или не классный? Вот в чем проблема. В такой спешке не успеваешь решить, какие они на самом деле. Это все равно что ходить за покупками в канун Рождества.

…На обезлюдевших улицах арабской части города царило мрачное молчание. И если одни еще были в состоянии какой-то растерянности и смятения, задавая себе вопрос: что делать? — другие уже знали ответ: надо готовиться к войне (словно следуя словам Ицхака Садеха на другой стороне).

— А у меня теперь есть любовник, — говорю я в пространство.

…В тот момент, когда евреи еще танцевали в Новом Иерусалиме, в старой арабской части города десятки шустрых мальчишек уже разносили по данным им адресам записки с нарисованным полумесяцем и арабской вязью, которые произносились как «Э.Г.». Это были инициалы Эмиля Гори, араба-христианина и тем не менее члена Высшего Арабского комитета. Двери любого арабского дома беспрепятственно открывались, как только владельцу предъявлялась эта загадочная записка, после чего хозяин жилища с домочадцами сразу приступал к непонятной на вид работе: он вскрывал панели стен или доски пола, разбирал глиняную печку или лез на затянутый паутиной чердак… И все это для того, чтобы извлечь пару-тройку ружей или пяток револьверов, припрятанных со времен арабского восстания 1936 года. За несколько дней таким образом было «эксгумировано» 800 единиц огнестрельного оружия. Они составили первое ядро арсенала будущих арабских формирований, в преддверии наступающего кровопролития. Эмиль Гори и его коллеги по Высшему комитету могли поздравить себя с первым успехом…

Ребекка с рассеянно-тревожной улыбкой пропускает мои слова мимо ушей:

Если для какой-то части евреев приказы Эмиля Гори, нацарапанные на клочках бумаги, представляли собой на тот момент не бEольшую угрозу, чем первое серое облачко от надвигавшегося грозового урагана, то только не для Исраэля Амира, командира еврейской армии «Хагана» в районе Большого Иерусалима. В те дни, когда пацаны еще продолжали разносить по городу зловещие записочки, Амир с приближенными вел лихорадочную «инвентаризацию» наличия боевых сил и средств «Хаганы».

— Ну, ты представляешь, как это бывает, когда мечешься за покупками под праздники. Ты ходишь и складываешь все в корзину. И вот после рождественской ночи…

Итог был неутешительный: на первой неделе декабря 1947 года «Хагана» располагала в городе не более чем полутысячей относительно подготовленных людей и приблизительно таким же количеством стрелкового оружия десятков различных моделей, марок и заводов-изготовителей от Мексики до России включительно. Если не принять каких-либо других срочных мер, то с этим количеством бойцов и огневой мощи предстояло защищать сто тысяч еще живых еврейских душ… Конечно, людей можно было набрать гораздо больше, но главной проблемой было оружие, его не хватало катастрофически…

Она не может закончить предложения — скорее всего потому, что здесь сходство заканчивается и ее аналогия не срабатывает: мужчины и свидания никак не укладываются в корзинки с рождественскими покупками.

…Со своими черными блестящими волосами, загорелой кожей и носом с горбинкой он выглядел более арабом, чем любой настоящий араб. Однако Абрахам Жиль был евреем. Именно это абсолютное сходство с представителями арабской нации было причиной его нахождения среди густой толпы на «суке» (рынке) Старого города. Абрахам Жиль был членом «арабской секции» только что формирующейся разведслужбы «Хаганы», посланным в числе прочих на ту сторону шпионить за противником. Он медленно перемещался в толпе и вдруг вздрогнул и резко остановился — целая группа местных лавочников, опустив железные жалюзи своих бутиков, спешно рисовали на каждом арабский полумесяц. Это был плохой знак. Он означал, что готовятся «беспорядки» и лавочники не хотели, чтобы их магазинчики перепутали с такими же лавками соседей-евреев и, как следствие, подвергли их разграблению.

— Ты слышала, что я сказала?

…«Беспорядки» не заставили себя долго ждать. Как бурлящий поток воды прорывает земляную дамбу, все увеличивающаяся толпа арабов устремилась из Яффских ворот Старого города по направлению к улице Принцессы Марии. Здесь уже находилась вовремя предупрежденная группа еврейских боевиков, которой командовал молодой офицер по имени Зви Сайнай. Стараясь казаться группой беспечных зевак, они держались позади британского патруля, вооруженного автоматами.

Ребекка отвечает той же рассеянной улыбкой.

Возбужденная кричащая толпа, размахивая палками, дубинками и металлической арматурой, быстро выходила на уровень еврейского квартала. К своему изумлению, затем к ужасу, Зви увидел, что англичане даже не пытаются преградить им доступ в Новый город. Они вели себя не менее безмятежно, чем лондонские «бобби», наблюдающие за десятком расшалившихся студентов где-нибудь на Пикадилли-Серкус, после сдачи очередного экзамена. До катастрофы оставалось несколько секунд, Сайнай выхватил из-под рубашки свою «Беретту» и произвел несколько выстрелов прямо поверх голов первых подступивших в толпе.

— Нет. Правда не слышала.

Эти несколько хлопков произвели удивительно парализующее воздействие на первые ряды. Взмахи дубинок остановились, движение замерло, и кто-то воскликнул: «Внимание! У них есть оружие!» Толпа несколько отхлынула назад, в свою очередь полицейские, обернувшись, решили задержать нарушителя порядка, и несколько полисменов устремились к нему. Зви Сайнай бросился в ближайшую лавку и сумел уйти сквозь заднюю дверь.

Итак, я стала призраком, уморительно бессильным существом, персонажем из детских книжек и старых телепрограмм. Я могу кричать сколько угодно, Ребекка все равно не услышит.

Беспорядки на улице Принцессы Марии были сорваны, тем не менее в тот день в другой части города был разграблен и сожжен универмаг, называвшийся «Центр Коммерсьяль». Размежевание в городе только углублялось.

Среди этой же толпы прохаживался еще один человек. В отличие от Абрахама Жиля он был настоящим арабом, но в отличие от других он не размахивал прутком арматуры. Одетый в опрятный цивильный костюм, он больше походил на богатенького отпрыска из зажиточной семьи местных буржуа. Его действительное имя было Абдель Азиз Керин, а звание — капитан сирийской армии. В этот день в Иерусалиме он находился проездом перед ответственной командировкой в Европу, а на улицу вышел, намереваясь, так сказать, набраться впечатлений.

— Твой брат ведь тоже одинок, не так ли?

Маршрут поездки этого сирийского эмиссара был весьма любопытным — он должен был добраться до Праги, а затем, возможно, и в Брно, где находились знаменитые заводы «Зброевка», крупнейший оружейный комплекс Центральной и Восточной Европы. Там капитану Керину поручалось сделать все максимально возможное в его силах, чтобы реализовать заказ на закупку 10 000 автоматических винтовок, 1000 автоматов и 200 пулеметов.

Этой массой оружия арабская сторона намеревалась решительно склонить баланс сил в свою пользу.

— Мой брат — неврастеник, который даже не может подыскать себе работу.

Вот так выглядела обстановка в первой декаде декабря 47-го года.

Иерусалим — самый оспариваемый город в истории человечества — должен был вновь подвергнуться испытанию огнем и кровью.

«Дуглас DC-4» авиакомпании «СвиссЭр», рейс 442 «Тель-Авив — Париж», оставил под собой бурлящую полосу прибоя и выровнял полет над сине-зеленой гладью Средиземного моря. Капитан Азиз Керин отстегнул ремень, с наслаждением вытянул ноги и закурил первую сигарету после взлета. Салон «Дугласа» был достаточно заполнен, и через несколько рядов кресел от Керина сидел другой неприметный пассажир в гражданском костюме.

— Возможно, это связанно с наследственностью? Или просто жизненные обстоятельства? Потому что, если тут замешаны гены… дело дрянь. Проявится не сразу. Понимаешь, не все же дети непременно вырастают ипохондриками, правда? Это же выясняется со временем. И я уже в таком возрасте, что меня не будет рядом, когда они превратятся во взрослых ипохондриков. Да. Может быть, стоит над этим подумать. Если он калека, так и я ничем не лучше.

Если бы заглянуть в его паспорт, мы узнали бы его имя — Александр Убероль, в графе «Род занятий» — коммерческий директор Предприятия общественных работ «Солел боне», возраст, правда, был указан верно — 31 год, а вот подлинное его имя было Эхуд Авриель и к «Солел боне» он не имел никакого отношения, как, впрочем, и к любой другой коммерческой или государственной фирме. Эхуд Авриель зато был известен в совсем других кругах, по поручению которых частенько исполнял весьма «деликатные» миссии. Дорого бы дали Азиз Керин и его начальники, если бы только узнали, что за пару дней до этого рейса Авриеля принимал сам лидер сионистского движения Давид Бен-Гурион. Еще бы дороже они дали, если бы узнали о словах, с которыми ведущий сионист обратился к своему соратнику: «Послушай, Эхуд, война разразится через шесть месяцев, и арабы уже готовятся. В момент ухода последнего британского солдата 15 мая нас атакуют регулярные армии пяти соседних арабских государств. Но еще до этого у нас под носом разгорится такое восстание мусульман, по сравнению с которым события 1936 года покажутся всего лишь игрой детишек на площадке детсадика». (Прогноз оказался абсолютно верным. — Примеч. авт.) После этого Бен-Гурион процитировал из списка, лежащего перед ним: «…10 000 винтовок, миллион патронов к ним, тысяча автоматов, полторы тысячи пулеметов». Из этих цифр читатель поймет, что прогноз был более пессимистичным, раз требовалась такая масса оружия, а оценка подступающих событий очень реалистичной.

— Я передам. Он любит детей.

Еще бы больше Керин изумился, если б узнал конечный пункт миссии Авриеля, а именно: Прага — Брно — «Зброевка». Но командировочного предписания как такового у последнего не было, а указанный адрес он держал в голове, как, впрочем, и реквизиты женевского банка, со счета которого он имел право распорядиться суммой в 1 миллион долларов под обеспечение этого заказа.

— Отлично. Превосходно.