Грузовики были удачно припаркованы прямо в центре города: один у отеля «Амдурски», второй — у здания «Виленчик», а третий — просто у большого жилого дома. Приведя запалы в действие, все трое диверсантов благополучно скрылись.

…Отель «Амдурски» обрушился в одно медленное и величественное движение. Здание «Виленчик» как бы раздулось и грудой камней вывалилось на улицу. Третий объект, внутри которого еще безмятежно спали жильцы, также претерпел большой урон. Стекла повыбивало в радиусе двух километров.

Эхо взрывов еще продолжало перекатываться по улицам города, а во многих местах, как и надеялся Эль-Кутуб, рвануло пламя многочисленных пожаров. Итог этой операции был внушителен: 57 убитых, 88 раненых. Как результат последовал взрыв антиарабских сентиментов, но в первую очередь жители Йерушалаима обрушили свой гнев на англичан. Считалось, что это с их прямого пособничества арабы могли загнать в центр города три военных грузовика с таким количеством взрывчатки.

Поэтому последовал приказ о запрещении британским патрулям заходить в еврейский город. Разгорелась нешуточная стрельба; потеряв к концу дня где-то с десяток человек, британские власти сдались, и такой запрет был узаконен ими, но на временной основе…

* * *

В этот февральский день эхо далекого взрыва никак не долетало из залитого солнцем Иерусалима до туманного Лондона. Обстановка в одной из гостиных Уайтхолла — официальной резиденции британского «Форин оффиса» была изысканной, здесь пахло не сгоревшей взрывчаткой с примесью калия и алюминия, а восхитительным ароматом кофе «Арабика» и вкусных сигар. Атмосфера была спокойной, беседа обстоятельной — сам министр иностранных дел Эрнст Бевин принимал знатных посетителей с Ближнего Востока.

Гостями его были премьер-министр королевства Трансиордания Тауфик Абу Худа и генерал Глабб Паша. Вообще-то подлинное имя последнего было сэр Джон Бэггот Глабб. Наряду с премьером он был третьим по важности человеком в Иордании, а возможно и вторым, так как он занимал пост командующего Арабским легионом — единственной профессиональной армии на Арабском Востоке. А на эту армию опирался трон самого короля.

Джон Глабб (тогда еще без приставки сэр) оказался на этой земле в чине лейтенанта еще во времена Лоуренса Аравийского. Спустя 20 лет он встал во главе Легиона и в 1940 — начале 1941 года вел своих солдат в бой против французов режима Виши, окопавшихся в Сирии и Ливане. Чуть позже, в том же 1941 году его солдаты подавляли антианглийское восстание братьев-арабов, которое разгорелось в Ираке. Сейчас, в начале 48-го года он был на пике своей власти, авторитета и популярности среди подчиненных ему военнослужащих и даже в различных слоях иорданского общества.

Находящиеся под его командованием войска были прекрасно обучены и вооружены, тем более что сейчас, после окончания мировой войны, англичане могли поставлять ему любое, самое современное оружие, уже не нужное в Европе.

Джон Глабб безукоризненно освоил местный язык, причем с солдатами-бедуинами он предпочитал говорить на более понятном им сельском диалекте, а в аристократических приемных Аммана и Дамаска он демонстрировал мастерское владение литературным арабским.

Он досконально знал местные привычки, обычаи и даже менталитет окружавших его арабов. По складкам платка-«куфии» он сразу определял местность, из которой происходил этот человек, и положение, которое он занимал в обществе.

Один из подчиненных ему офицеров свидетельствовал: «…Моментами мы даже не знали, к чему готовиться, потому что он действовал нелогично, как любой настоящий араб. Но при этом он заранее просчитывал и мог предугадать любой иллогизм арабского мышления, и это было для нас непостижимо…»

Беседа в принципе не затянулась. Премьер-министр и генерал быстро убедили шефа британской дипломатии, что возвращение Муфтия в Иерусалим было бы совсем не в интересах Великобритании и Иордании и этому следовало помешать любыми доступными средствами. Бевин согласился, что стабильная монархия в Трансиордании, связанная узами крови с иракской и усилившаяся за счет палестинских земель, была бы твердым оплотом для Его Величества на Арабском Востоке. «Вряд ли можно предложить что-то лучшее, — сказал он и заключил в качестве серьезного наставления: — Только не трогайте зон, выделенных евреям…» После обсуждения еще нескольких вопросов встреча была завершена.

Еще в декабре ООН выдвинула предложение о направлении на «святую землю» группы своих представителей для претворения в жизнь резолюции о Разделе от 29 ноября 1947 года. Английские власти резко воспротивились этому — скорее всего с подачи своих друзей арабов. При этом было заявлено, что они не смогут «гарантировать безопасность прибывающим дипломатам. И если только те посмеют вступить на землю Палестины… то рискуют быть расстрелянными экстремистами на месте». Кто такие таинственные «экстремисты», какой они национальности — при этом почему-то не уточнялось. Данный вопрос был на время отложен.

Прошел январь, наступил февраль. Откладывать дальше реализацию претворения в жизнь решения ООН уже было нельзя. Это никак не вязалось с нормами цивилизованной международной жизни и вообще уже было неприличным. Нехотя, но британцы были вынуждены снять свои бурные протесты.

Наконец-то в Иерусалим вылетели комиссары ООН. Во главе их был поставлен Пабло де Азкарате, испанский дипломат высокого ранга с многолетним стажем и опытом работы. В его группу вошли еще пять человек: полковник-норвежец, индийский экономист, юрист-грек и две секретарши. Экстремистов с ножами и револьверами в аэропорту почему-то не наблюдалось, но сердечного welcome тоже не было. Встречавший английский лейтенант вел себя подчеркнуто индифферентно, а в качестве транспорта в город предложил военный грузовик. Девушкам все-таки нашлось место в кабине, а остальные были вынуждены забраться в кузов. Когда машина уже тронулась, лейтенант потребовал, чтобы пассажиры опустились «на корточки» — «для обеспечения вашей же собственной безопасности».

Прибыв на место, далеко не молодой Азкарате с трудом разогнулся после столь малокомфортной поездки. Следующий шок его ожидал, когда он ознакомился с тем зданием, которое англичане выделили под представительство ООН: этот небольшой двухэтажный дом, хотя и стоял напротив престижного отеля «Кинг-Давид», был малопригоден для жилья и работы. Электроэнергия часто отключалась, водопровод действовал с перебоями, расставленная по комнатам убогая мебель напоминала обстановку в тюремной камере. Британцы не дали ни листка бумаги, ни единой чернильницы для работы (а шариковые ручки тогда в уличных киосках не продавались).

Дальше — больше. Обслуживающий арабский персонал категорически отказался готовить пищу для комиссаров ООН. Каждый раз приходилось искать кого-то, чтобы послать с судками в город. Положение спасли две молоденькие секретарши. Помимо умения печатать и стенографировать, они имели миленькие личики и стройные фигурки. Быстро был установлен контакт с местными полицейскими, и с тех пор снабжение заметно улучшилось…

Самый большой шок бравый испанец испытал через пару дней после прибытия. Он все-таки потребовал установить на балконе второго этажа наклонный флагшток и в назначенный час водрузил флаг ООН, в знак покровительства Объединенных Наций над этим клочком земли, наиболее почитаемым всем человечеством. При этом Пабло принял торжественный вид, выпрямил спину как матадор перед нанесением решающего удара и даже отдал военный салют. Флаг развернулся и затрепетал по ветру.

Через секунды град ружейных пуль обрушился на фасад здания. Пабло де Азкарате не учел одного — флаг ООН имел те же цвета — белый и голубой, что и флаг сионистов, а арабские снайперы издали, естественно, решили, что очередной городской объект попал в руки евреев, и ответили дружным залпом.

Опытный дипломат, конечно, знал о своей малой популярности в городе, но на ружейные выстрелы в адрес комиссии ООН он никак не рассчитывал…

Все еще было впереди.

* * *

В ночь с 5 на 6-е марта колонна из 25 грузовиков пересекла Иорданию, затем по мосту Алленби реку Иордан. Без единого выстрела на территорию Палестины вошел авангард Армии освобождения из 500 человек.

Гордон МакМиллан, командующий британскими войсками в Палестине, был выведен из себя, особенно после получения телеграммы из «Форин оффиса», гласившей, что пребывание армии Эль-Каукджи является незаконным и он вместе со своими бойцами «должен быть выставлен за дверь». А вот этого как раз и не хотел делать Гордон МакМиллан. Хорошо зная характер своих арабских союзников, он имел все основания предположить, что так или иначе «разборка» с ними окончится кровопролитием, а этого ему и не хотелось, ведь до вывода подчиненных ему войск оставалось всего-то два месяца… Ему удалось убедить Верховного комиссара Алана Каннингхэма, и с Эль-Каукджи были проведены переговоры. Араб, естественно, пообещал «вести себя хорошо», и на этом условии его формированиям было позволено оставаться возле города Наблус…

Впрочем, результат беседы с британскими наместниками не очень занимал Эль-Каукджи. Он уже повел свою, как ему казалось, достаточно тонкую игру.

Во-первых, в Аммане его лично принял король Абдулла, причем с почестями, достойными злейшего врага Муфтия. Именно благодаря королю прибытие «освободителей» прошло без малейшей заминки.

Во-вторых, уже в Наблусе он громогласно заявил: «Я приехал, чтобы сражаться, и я останусь здесь, пока Палестина не станет свободной и единой… или пока я не буду убит и захоронен в этой земле… Но в любом случае евреев ждет один конец: они будут сброшены в море, где и потонут».

Авангард из 500 человек занялся подготовкой к прибытию оставшихся трех с половиной тысяч. В отличие от партизан Абделя Кадера, «каукджевцы» были прилично вооружены, но у них опять не было средств связи, интендантской и медицинской служб (в полковых аптечках имелись только слабительное, аспирин и какое-то количество бинтов). Впрочем, это тоже не занимало Эль-Каукджи он не предвидел ни долгой кампании, ни серьезных потерь.

А что касается питания, то «освободителям» было предложено самоснабжаться за счет еврейских колоний. Впрочем, это оказалось совсем не простым, а даже опасным делом: когда один из офицеров бросил своих людей на киббуц Тират Зви, то эта авантюра потерпела полное фиаско: погибло сразу 38 человек из числа атаковавших, а 50 было ранено. Киббуц остался в еврейских руках, и последние потеряли только одного поселенца.

Фавзи сделал вид, что ничего страшного не произошло. Болезненный провал у Тират Зви он отнес к неправильной тактике подчиненного ему офицера. «Настоящая битва начнется только тогда, когда я захочу, и будет вестись совсем по-другому». Несомненно, он имел в виду: «Айне колонне марширт, цвайте колонне марширт…» Но действительность оказалась совсем другой.

Хотя боевые качества «каукджевцев» были в принципе еще неизвестны, появление новой вражеской армии на севере страны встревожило еврейское руководство и даже вызвало небольшой внутренний кризис. На заседании своего штаба Давид Шалтиель категорически заявил: «…надо срочно попросить у Центра подкреплений… или нам придется сократить свои линии, отказавшись от обороны удаленных объектов». Реально число защитников города составляло тогда не более 3 тысяч человек. Но город находился в изоляции, а оборона должна была быть круговой. Более того, прибытие свежих сил извне помогло бы решить следующую проблему, которую Шалтиель изложил так: «У нас практически все знают всех, и каждый раз, когда погибает житель Иерусалима, то боевой дух падает у остальных… Я считал бы полезным добавить в число защитников Иерушалаима уроженцев других мест».

С учетом складывающейся обстановки, официальная «Хагана» уже не возражала против идеи интернационализации города, хотя это означало, что в перспективе они заведомо не получат суверенитета над городом, о чем так мечтали. Для экстремистских групп «Иргун» и «Штерн» это было неприемлемо, и в принципе любой еврей, согласившийся с этой идеей, был для них таким же врагом, как и любой араб. По этой и другим причинам «иргуновцы» и «штерновцы» отказывались подчиняться общему командованию и открыто заявляли, что будут действовать самостоятельно. Шалтиель просил их хотя бы взять на себя защиту близлежащих деревень. Ведущий «штерновец» Ехошуа Зетлер бросил в ответ: «Никаких компромиссов, пока вы принимаете интернационализацию города! Что касается деревень — то к черту их! Иерушалаим — вот что нас интересует!»

Не менее сложно складывались отношения с многочисленными религиозными общинами города, где традиционно работали талмудистские учебные заведения с большим количеством учащихся. Попытки привлечь их к активной обороне кончились ничем. Большой совет раввинов дал только согласие, что четыре дня в неделю после занятий учащихся можно привлекать «на хозработы», а три дня в неделю они «будут молиться, чтобы Господь даровал нам победу».

В конечном итоге Шалтиель, чувствуя, что все новые подкрепления отныне будут направляться на северный фронт против Эль-Каукджи, изложил свое видение следующим образом (в письме Бен-Гуриону), хотя он и знал, что это все противоречит данным ему ранее инструкциям: «…требуется эвакуировать все киббуцы к западу и к югу от города, и даже Еврейский квартал в Старой крепости… Их дальнейшая оборона будет только истощать наш невеликий потенциал… К первой неделе мая, по нашим оценкам, соотношение арабских сил к нашим составит 5 к 1. Эвакуация критически необходима, несмотря на все политические соображения, так как они не сравнимы с нашими военными императивами, от которых в конце концов зависит общее выживание всех».

В этот же период Шалтиель с подчиненными вплотную занимался другим немаловажным вопросом: взятием под свой контроль оставляемых британских военных объектов. Главным из них был «Бевинград», названный по имени английского министра иностранных дел. Это был большой укрепленный лагерь, прямо на границе между еврейской и арабскими зонами. Там за несколькими рядами колючей проволоки находились главный штаб, центр связи, полицейский участок, суд с камерами для содержания задержанных, многочисленные казармы, столовые, склады, госпиталь, огромное здание Нотр Дам де Франс (о нем чуть позже).

Тот, кто в перспективе овладевал «Бевинградом», получал неоспоримые преимущества в городе. Но были и другие весьма интересные объекты, в частности интернат «Шнеллер», который англичане решили эвакуировать досрочно. И вновь сработала разведка «Хаганы», причем за информацию о дне и часе вывода солдат их командиру была обещана «премия». Договорились, что его устроит сумма в 2000 долларов. Однажды мартовским вечером британский майор позвонил на данный ему номер: «Мы уходим. Будьте завтра к 10 часам у входа… с деньгами».

Как и было условлено, встретились в десять. Получив связку ключей, два еврея-посредника не постеснялись провести «инвентаризацию» помещений и только тогда передали ему конверт с деньгами. «Желаю успехов», — коротко бросил им на прощание майор.

Спустя минуту боевики, засевшие в домах вокруг, бросились в здание интерната и, клацая затворами, разбежались по всем этажам. А еще через четверть часа арабы с изумлением узнали, что в «Шнеллере» появились новые жильцы. Разъяренные, они бросились на штурм, но атака была отбита. Шалтиель мог поздравить себя с серьезным успехом. Уже через неделю интернат стал одной из основных оперативных баз «Хаганы».

И опять арабы не остались «в долгу», и вновь отличился Фавзи Эль-Кутуб: 11 марта, в результате мастерски проведенной операции был произведен взрыв самого Еврейского Агентства. Это импозантное здание выходило фасадом на центральную артерию города — авеню Король Георг Пятый. Для Фавзи и других оно стало символом тех несчастий, которые обрушились на Палестину с приходом туда сионистов — узурпаторов их земель и поругателей их веры.

Здесь хранились их архивы и их казна, находился важнейший узел связи и пропагандистский центр, проходили все важнейшие заседания военно-политической верхушки сионистов и принимались серьезнейшие решения.

Это, пожалуй, был самый охраняемый объект в Иерусалиме, его окружала металлическая трехметровая ограда, а многочисленные часовые тщательно проверяли все бумаги при входе. Многим из них был знаком араб-христианин Антуан Дауд, который работал шофером в консульстве США. Каждое утро он прибывал на своем «форде» к воротам, где его уже ожидали две еврейских секретарши, которых он затем отвозил на службу в консулат.

Дауд настолько примелькался своим караульным и вошел в такое доверие, что они даже обратились к нему с просьбой, а не может ли Антуан достать им какое оружие? С разрешения своего шефа — Фавзи Эль-Кутуба — он привез им несколько пистолетов и гранат и уступил за небольшие деньги. После этого часовые попросили ручной пулемет, на что он ответил: это будет сложнее, но попробую…

По прибытии в то утро 11 марта он заговорщицки шепнул им, что пулемет привез, но передаст его только в тени у ступенек перед зданием — подальше от любопытных посторонних взоров. Часовые разрешили ему заехать, естественно не подозревая, что в автомобиль уже загружено свыше 200 килограммов взрывчатки. (Эта работа была проделана на так называемом «оружейном заводе» Эль-Кутуба, который уже существовал внутри Старого города и исправно снабжал его «коммандосов» смертельными зарядами.) Дауд припарковал «форд» прямо под окнами штаба Давида Шалтиеля. Завернутый в мешковину пулемет он, озираясь, вручил солдатам караула. Те, удовлетворясь осмотром, пошли собирать затребованную сумму. Дауд, извинившись, сказал, что отойдет пока купить пачку сигарет…

На какое-то время машина осталась без присмотра.

В этот момент подошел часовой, который не участвовал в этой сомнительной коммерческой сделке. Вид пустого автомобиля без водителя насторожил его, и, сняв машину с «ручника», он стал проталкивать ее вдоль здания. «Форд» не «ушел» далеко, мужественного солдата разорвало на месте, но Шалтиель и его ближайшие офицеры чудом остались живы.

Всего погибло 13 человек, ранено 87.

Взрыв «цитадели сионизма» стал сенсационным событием в те дни, а Фавзи вновь доказал, что у него «длинные руки».

Подобные акты совсем не облегчали обстановку в городе. На фонарных столбах в еврейской части появились листовки, где синим по белому национальными цветами сионистов — объявлялась перепись и мобилизация всех лиц, в возрасте от 18 до 45 лет, способных носить оружие, для службы в вооруженных силах. Солдаты с повязками на рукаве патрулировали по улицам и проверяли документы у посетителей кафе, выявляя «уклонистов». А такие находились. Одних родители поторопились отправить «на учебу» в Англию и Францию, зато других, не достигших 18-летия, патриотически настроенные родственники записывали в организацию еврейской молодежи «Гадна», где они сразу приступали к «курсу молодого бойца».

Подобные же картины наблюдались и у арабов. 14-летний подросток Касем Муграби пришел записываться в «Воины джихада». Ему отказали по причине малого возраста. Тогда мальчишка вытащил украдкой из кошелька своей матери сумму, приготовленную для покупки продуктов, и на ближайшем «суке» купил боевую гранату. Выбрав подходящую еврейскую лавку, он без колебаний швырнул свой снаряд прямо в витринное стекло. «Сегодня я стал мужчиной», — с гордостью заявил он вечером своим друзьям.

А в это время все большее число обеспеченных семей, с детьми и без, продолжали выезжать в соседние арабские страны. Дело дошло до того, что сам Муфтий сделал ряд пламенных обращений к «сынам Палестины», предостерегая их от этого шага. Наверное, они имели какой-то эффект, но отъезды тем не менее не прекратились.

В одном из кварталов бок о бок находились арабский колледж и еврейская сельскохозяйственная школа. Дочь директора колледжа, младшая школьница, с удовольствием общалась со своими соседями, которые непременно приветствовали ее скромным «шалом», и вдруг в одночасье Наум, Абрам, Натан и Ури перестали с ней здороваться, зато увлеченно приступили к рытью глубоких траншей и ходов сообщения, прямо на границе между двумя учебными заведениями.

Но иногда диалог между двумя представителями одной семитской семьи продолжался. Одного из них звали Ехошуа Палмон, он был достаточно известный еврейский ученый-арабист и в те времена пребывал в основном в пустыне под видом арабского странствующего торговца. Прекрасно владея арабским, также бедуинским и другими диалектами, у совместных ночных костерков он внимательно впитывал любую озвученную информацию и постепенно стал улавливать обрывки неких «шепотков» о разногласиях и соперничестве между Эль-Каукджи и Муфтием. Это был весьма интересный «момент», и Палмон стал догадываться, что если бы он узнал что-то подробнее, то оказал бы своим шефам неоценимую услугу (так как являлся одним из лучших сотрудников секретной службы Еврейского Агентства).

До Муфтия было далеко, а вот «генерал» сидел здесь, под боком, в Наблусе. Через вторых-третьих-пятых лиц он стал добиваться встречи с обладателем «Железного креста». И вот наконец-то Эль-Каукджи принял Ехошуа Палмона (последний, естественно, не открывал, что является тайным агентом «Хаганы»).

Два часа, с использованием всех красот и оборотов литературного арабского, они вели разговор об истории мусульманского Востока, о религии и мировой политике.

Постепенно еврей стал переводить беседу на Хадж Амина Хуссейни. К его великому изумлению, Эль-Каукджи буквально вскочил на него и, несмотря на присутствие десятка своих подчиненных, обрушился с гневной тирадой против «Хуссейни — этой семьи убийц» и против «политических амбиций Хадж Амина, противоречащих интересам арабской нации и которым должны противостоять все подлинные патриоты».

Далее еврей сделал тонкую аллюзию к личности Абделя Кадера. Попавшись на крючок, араб вошел в еще больший раж. Он обвинил народного героя в еще более темных злонамеренных амбициях. Более того, он заявил: «…мне безразлично, побьют ли его евреи в следующем бою. Было бы даже лучше, чтобы они ему преподали такой урок, чтобы он больше не рассчитывал на мою помощь…» (Это заяление было очень ценно для Палмона.) И наконец: «Я уже готовлю свой реванш за Тират Зви… Скоро киббуцники в долине Джезреель еще узнают обо мне…»

На пути домой Ехошуа долго размышлял об услышанном. Было ясно, что пребывание в Германии и Железный крест оказали серьезное воздействие на военное воспитание «генерала». Беда была в другом: «генерал» командовал не закаленными германскими солдатами, а арабскими ополченцами совсем другого менталитета и других боевых возможностей.

И второе — поселенцы в Джезрееле должны быть срочно предупреждены.

* * *

24 марта — еще один черный день в истории еврейского Иерусалима весны 1948 года. Он начался как обычно, с той только разницей, что еще с ночи вход в Баб-эль-Уэд был намертво запечатан огромными валунами и стволами поваленных деревьев. 300 «джихадовцев» распластались в предутренних сумерках по обеим сторонам дороги. Помимо обычных ружей и обрезов, на этот раз у них были два пулемета «Викерс», подступы к заграждению были заминированы, а самым бесстрашным вручены ручные гранаты для подрыва еврейского транспорта. Всем отрядом командовал тот самый «пастух» Харун Бен Яззи, который так успешно провел здесь рекогносцировку еще в январе месяце.

Колонну из 40 грузовиков возглавляла бронемашина лейтенанта Моше Рашкеса. Грузовики везли важный груз, состоящий из сотен мешков муки, тысяч банок тушенки, сардин, маргарина, даже апельсины для детей.

Сделаем отступление и дадим некоторые объяснения терминологии, которая ниже будет часто встречаться в книге.

Русскому термину бронетехника соответствует столь же нейтральное в английском armored cars.

Французские авторы дают более точное определение: у них в тексте automitrailleuse читается как аутомитрайеза и означает «броневик с пулеметным вооружением» (официальный французско-русский словарь дает просто «бронемашина»).

Но есть еще и autocanon (по словарю «самоходное орудие»), а по тексту следует понимать «колесный броневик с пушечным вооружением» (от 37 мм и выше), что будет точнее, так как самоходных орудий на гусеничном ходу в то время ни у одной из сторон не было.

…Итак, аутомитрайеза Моше Рашкеса медленно выплыла из предутреннего тумана и остановилась прямо перед баррикадой. Сразу захлопали ружейные выстрелы, но они не нанесли никакого вреда бронированному корпусу. Рашкес подал команду, броневик потеснился, и в дело вступил «прорыватель баррикад» — специальный тяжелый грузовик, оборудованный ковшом и краном, позволяющими поднимать и отбрасывать тяжелые валуны. С арабской стороны в дело вступили гранатометчики, и спустя какие-то мгновения грузовик-кран уже лежал на боку и его лизали языки пламени. Уже не было речи о прорыве баррикады, надо было спасать экипаж грузовика из пяти человек. Машина Рашкеса приблизилась к горящей кабине, но было поздно, грузовик взорвался.

Передние автомобили уже пытались развернуться на узкой дороге, а задние еще продолжали напирать. Ставшая более компактной колонна превратилась в прекрасную цель для стрелков Бен Яззи. Некоторые грузовики запылали, другие опрокинулись. От больших потерь спасали только кабины, блиндированные листами металла.

Привлекаемые криками и звуками стрельбы, к месту засады бросились окрестные жители. Цитата из еврейских свидетельств: «Испуская победные крики, словно саранча, они налетали на брошенные грузовики, вычищая их до голого каркаса. Апельсины, не доставшиеся нашим детям, прыгая с камня на камень, словно мячики, усеяли все окружавшие склоны. Загрузившись мешками с мукой, банками и упаковками сардин и мяса, мусульмане стали уходить в горы. На их место устремлялись другие…»

Машины, не потерявшие ход, медленно выбирались к деревне Хулда. Как пастушья собака подгоняет отару овец, так и бронемашина Моше Рашкеса металась вдоль колонны, прикрывая печальное возвращение конвоя в исходную точку. «Исаак, Исаак, сегодня смерть будет для тебя!» — как свидетельствовали водители, эти крики на ломаном иврите слышали многие из них.

Итог дня был печальным — из сорока единиц транспорта евреи потеряли 19, из них 16 грузовиков и 3 аутомитрайезы, третьей и последней из них стала броневая машина лейтенанта Моше Рашкеса, которую партизаны на прицепе утащили с места боя и вручили ее Харуну Бен Яззи, как памятный подарок в честь этой победы. Судьба лейтенанта и его экипажа осталась неизвестной (ясно, что погибли, но случилось ли это в тот день или позже в плену, их родные об этом так и не узнали).

Впервые с 29 ноября 1947 года еврейский конвой полностью не смог пробиться в город.

Когда в конце дня Дов Джозеф получил по радио окончательное подтверждение этому, он произнес: «Итак, отныне мы уже в осаде».

Мы уже говорили о первом КА — квартале Катамон. Расскажем и о втором это киббуц Кфар Этцион. Он находился к югу от Иерусалима, в районе города Хеврон, и включал в себя еще три более мелких поселения — Массют, Цурим и Ревадим. Все они составляли так называемый Блок Кфар Этцион.

Евреи пытались укорениться здесь сначала в 20-е, потом в 30-е годы, причем эту землю они рассчитывали взять не силой, а купить у местного помещика, даже сделали ему какие-то платежи. Но ненависть местных жителей к нежелательным пришельцам из другого мира помешала осуществиться эти планам.

Первая маленькая группа иудеев появилась на этих пологих холмах только в 1942 году, причем они воспользовались тем обстоятельством, что в разгар войны англичане наконец-то догадались интернировать проживавших здесь немецких монахов-бенедектинцев, и их земли освободились. При всех обстоятельствах арабы рассматривали Блок Этцион как злостный «нарыв» на их здоровом теле и вообще как поругание их земель неверными.

Не прошло и двух недель после 29.11.1947, как очередной еврейский конвой из Иерусалима был полностью сожжен, десять из 26 человек сопровождающих погибли, а Кфар Этцион оказался в осаде.

5 января большинство детей и женщин под британским эскортом были вывезены из Этциона. Как оказалось, очень вовремя, так как 9 января сотни арабов атаковали эту аггломерацию из четырех киббуцев. С большим трудом и потерями этот штурм был отбит. Спустя четыре дня Неве Овадия — синагога и она же культурный центр колонии — была превращена в импровизированный морг, куда свезли изувеченные тела 35 молодых новобранцев «Хаганы». Этому отряду было поручено пробраться в Кфар, пользуясь мраком безлунной январской ночи. Юношам не повезло, они попали в засаду и были перебиты все до единого. На тот момент это было самое сокрушительное поражение иудеев от рук разъяренных арабских крестьян.

Уничтожение конвоя 24 марта и начало осады самого Иерусалима автоматически решало судьбу Кфара (естественно, негативным образом).

Но вдруг… солнце выглянуло из-за туч и на короткое время залило светом «святую землю».

25 марта колонна из 60 тяжело нагруженных грузовиков без единой потери благополучно прибыла в Иерусалим. Арабы, видимо, настолько были увлечены празднованием своего триумфа, что не допускали и мысли, что противник вновь рискнет организовать такую массированную доставку припасов.

Но это случилось.

Итак, в Иерусалиме на тот момент сконцентрировался практически весь действующий парк грузовиков, автобусов и бронемашин. Так как 27 марта была суббота, по-еврейски «шабат» и всегда нерабочий день, когда конвои не организовывались, было решено воспользоваться этим и вместо возврата машин в Тель-Авив сделать в этот день вылазку, которая позднее получила название «первая катастрофа у Кфар Этциона».

26 марта территория интерната «Шнеллер» напоминала разворошенный муравейник.

Десятки людей грузили в машины 200 тонн продовольствия, также медикаменты, боеприпасы, цемент, металлические балки, мотки колючей проволоки и бочки с мазутом.

В путь готовились 40 грузовиков, 4 бронеавтобуса для перевозки людей, один «прорыватель баррикад» и все наличные еврейские «бронетанковые силы» из 19 аутомитрайез. В городе оставались только пехотинцы, действительно пешие солдаты, которые передали уходящему элитному батальону «Палмах» свое самое лучшее вооружение — 18 ручных пулеметов, 45 автоматов, 47 современных винтовок и 2 миномета в качестве тяжелого оружия. Четыре радиопередатчика должны были обеспечивать связь. Самолет-наблюдатель «Остер» уже был заправлен и стоял в готовности для обеспечения поддержки с воздуха.

Сохранилось практически поминутное описание событий того трагического дня.

Короче, конвой благополучно прибыл в Этцион, разгрузился, но по нескольким (если вдуматься, действительно дурацким) причинам затянул со своим отбытием в Иерусалим.

Но было уже поздно, теперь настала очередь арабов вынести им свой приговор и приступить к экзекуции. На обратном пути конвой был перехвачен в месте, называемом Неби Даниэль. Лишь 10 машин и 35 человек сумели вернуться в Этцион. 180 мужчин и женщин остались посреди бушующего арабского моря…

Поставив машины в каре, как в самом классическом из «вестернов», в течение одних суток они отстреливались от нападавших. К полудню следующего дня, 28 марта, силы евреев, моральные и физические, а также боеприпасы были на исходе.

По радио, которое едва пробивалось из-за ослабших батарей, они непрерывно просили о помощи, но Шалтиель был бессилен и его пехотинцы с устаревшими винтовками ничем не могли помочь.

Наконец, через посредство парламентеров евреи сообщили противнику, что готовы вести переговоры о своей сдаче.

Условия арабов были просты — сдать все оружие, транспорт и стать их военнопленными. На это осажденные ответили, что им проще погибнуть на месте без всякой сдачи, так как это было одно и то же.

Ситуацию спасли подоспевшие англичане. Их посредники предложили следующее: все оружие и весь транспорт сдается, а все оставшиеся в живых под их гарантии и на их транспорте, забрав раненых и погибших, доставляются в Иерусалим. Это был единственный приемлемый вариант для евреев, и они дали согласие.

Пока подходили британские грузовики, «палмахники» складывали у ног полковника Харпера свое оружие, амуницию, радиостанции; затем стали грузить в кузова 13 тел погибших и устраивать 40 человек раненых, потом залезать сами. Все это время плотная цепочка английских солдат с автоматами наизготовку держала беснующуюся арабскую толпу на расстоянии.

Когда последний «палмахник» оказался в кузове «Бедфорда», полковник жестом показал арабскому вождю на кучу оружия. «Теперь это все ваше» просто сказал он, и колонна сразу двинулась в путь…

Словно стая хищных птиц, победители налетели на груду оружия, расхватывая столь ценные для них трофеи. Чуть позже они погрузились в оставленные грузовики и бронемашины, а торжествующий конвой, беспрерывно паля в воздух, устремился в Хеврон, где ему уже готовилась поистине королевская встреча.

* * *

Итак, мы рассказали о первом и втором КА. Но, говоря кинематографическим языком, это был только «дубль первый». Пройдет не так много времени, и в Катамоне и Кфар Этционе произойдут два «вторых дубля», гораздо более кровавых и серьезных, чем первые.

В одном случае арабская сторона потерпит поражение, в другом — одержит весьма достойную победу.

То же самое и их еврейский противник, естественно в обратном порядке, и отголоски этого донесутся и до наших дней. Казалось бы, счет будет равным, 1:1, но окончательный итог получится совсем другим, ведь фронтов было много.

Но об этом позже, а пока переходим к третьему КА.

Словно провинившиеся школьники, опустив глаза и наклонив головы, стояли Игал Ядин и Мишель Сачем перед Бен-Гурионом. Им было больно и стыдно докладывать, какой позорной катастрофой завершилась столь удачно начавшаяся вылазка на Кфар Этцион.

…Никогда прежде горизонт не казался таким мрачным, а положение евреев столь безнадежным, как в эти последние дни марта 1948 года. Арабы, как представлялось, достаточно целеустремленно и уже вполне результативно выигрывали «битву на дорогах». Наземная связь со многими киббуцами была прервана или поддерживалась только за счет опасного истощения сил иудеев.

Весь север страны находился под серьезной угрозой со стороны армии Эль-Каукджи, который наконец-то одержал свой первый заметный успех: в одной из засад возле сирийской границы было перебито сразу 45 еврейских поселенцев.

Даже на международной арене наметилась весьма тревожная тенденция: по мере того как размах арабского сопротивления Разделу становился все масштабнее, западные державы стали приходить к выводу, что мирного претворения Резолюции от 29.11.1947 не получится. Значит, надо было предлагать что-то другое.

Однако некоторые факторы продолжали оставаться обнадеживающими. В частности, ни один клочок еврейской земли не был отдан арабам, а подпольные мастерские выдали первые образцы огнестрельного оружия, пусть примитивного, но пригодного к использованию. Эхуд Авриель сообщал о продолжении массовых закупок, хотя ни одна чешская винтовка еще не была доставлена на «землю обетованную».

Но самым тревожным все-таки было следующее — впервые за много лет «Хагана» перешла в положение обороняющейся. Причем это было сделано не регулярными армиями, а полуграмотными партизанами Абдель Кадера. Этот народный полководец уже почти сдержал свое обещание удушить еврейский Иерусалим.

С момента потери такой массы техники возле Неби Даниэля ни один конвой с припасами не мог пробиться к городу. Заблокированный Баб-эль-Уэд означал изоляцию, неизбежный голод и возможную сдачу Иерусалима, где находилась тогда одна шестая всего еврейского населения Палестины.

Бен-Гуриону был предложен смелый план, подготовленный Игал Ядином; там говорилось о необходимости мобилизации самого большого числа солдат «Хаганы» — 400 человек, которые когда-либо привлекались для осуществления одной операции. План был решительно отвергнут лидером сионистов, который категорически заявил: «Эти четыреста человек заведомо будут отрядом смертников, и они ничего не решат! Пригласите ко мне на завтра всех командующих секторами!»

Утром в понедельник 29 марта на стол Бен-Гуриона положили сухую сводку, которая гласила: мяса в городе осталось на 10 дней, маргарина — на 5, крупы и макарон — на 4. Город жил запасами сухих овощных концентратов и консервов. Солдат «Палмаха» — элитных подразделений «Хаганы», получал в день 4 куска хлеба, миску супа, коробку сардин, две картофелины и три сигареты. Их снабжали лучше всего, другие получали меньше.

Положение в городе было известно арабам… Однажды Хаим Галлер услышал, как посреди ночи его кто-то окликает. Поколебавшись — ведь это могла быть буквально смертельная для него уловка врагов, — он приблизился к колючей проволоке, ограждавшей его участок. С той стороны он узнал Саломею, пожилую арабскую женщину, работавшую у него много лет. «Держите, прошептала арабка, — я знаю, вы нуждаетесь во всем», — и она протянула еврею два десятка мелких помидор…

Совсем другим было отношение арабских руководителей. Когда в ООН был поднят вопрос о возможном объявлении перемирия в зоне Большого Иерусалима, то еврейская сторона сразу сообщила о своем согласии. В свою очередь, Высший Арабский комитет без колебаний отверг эту идею, причем их вожди были настолько уверены в близком успехе, что не постеснялись заявить о следующем: «Положение в городе станет совсем невыносимым, когда мы отрежем его от питьевой воды и воздвигнем 300 баррикад на пути от Иерусалима к морю…»

Заседание началось в назначенное время. В своем выступлении Бен-Гурион был краток и говорил по существу: «Я собрал вас здесь, чтобы мы совместно нашли средства разблокировать Иерусалим. Сейчас мы имеем три жизненно важных еврейских центра — Тель-Авив, Хайфу и Иерусалим. Мы сможем выжить, если даже потеряем один из них, при условии, что это будет не Иерусалим… Арабы просчитали все точно. Взятие или уничтожение еврейского Иерусалима нанесет фатальный удар по устремлениям и надеждам нашего народа и, возможно, приведет к смерти еще не рожденное государства. Чтобы помешать этой катастрофе, мы должны быть готовы пойти на самый серьезный риск…»

Далее Бен-Гурион заявил, что впервые «Хагана» должна будет отказаться от тактики секретной войны и бросить свои силы на взятие конкретного географического пункта, чего до этого она никогда не делала. Для этого он потребовал выделить с других секторов и собрать группировку в 1500 человек, причем это должны быть лучшие подразделения с лучшим вооружением. Жозеф Авидар, который заведовал всем арсеналом «Хаганы», заметил, что у них всего-то насчитывалось 10 000 единиц современного стрелкового оружия, а все остальное было отнесено в категорию устаревшего, восстановленного, самодельного и малопригодного оружия.

Приказ командующего был однозначен — полторы тысячи «маузеров», «томпсонов», МГ-34 и «стенганов» должно быть выделено участникам операции. Это означало одно — серьезно оголить все другие фронты. А в случае неудачи, как это случилось совсем недавно у Кфар Этциона, силы сопротивления сразу лишались одной шестой части своего лучшего вооружения. Риск, несомненно, был.

Далее Бен-Гурион объявил о назначениях.

Самый трудный участок поручался молодому офицеру Исааку Рабину (который так прославится двадцать лет спустя). Общее руководство операцией должен был осуществлять Шимон Авидан. Оба они были из подразделений «Палмах».

В завершение, согласно традиции, грядущей военной акции присвоили имя собственное «операция «Нахсон», по имени того иудея, который, согласно легенде, первым пошел навстречу неизвестности, бросившись в кипящие волны Красного моря.

После этого большинство командиров было отпущено и лишь самому узкому кругу офицеров, которые конкретно будут заниматься осуществлением операции «Нахсон», Бен-Гурион объявил название этого географического пункта. Им должна была стать арабская деревня с европейским названием, которое ей дали крестоносцы, — Кастель.

Самое интересное, что Абдель Кадер инстинктивно чувствовал и догадывался, что что-то зреет и что-то вот-вот случится. И чтобы опередить это что-то, он выехал, кстати, в противоположную от Кастеля сторону — в Дамаск.

Пройдет неделя, и его пути пересекутся с указанными выше «палмахниками».

5-7 апреля произойдет одна из развязок запутанных узлов весны 1948 года, и это случится в Кастеле.

Рассказ о первом, действительно «кровавом» месяце в жизни Палестины середины прошлого столетия начнем с идиллической, даже пасторальной картины арабских деревень, нанизанных словно бусы по отрогам горных хребтов на запад от Иерусалима. Именно из них поступала в город значительная часть продовольствия в виде овощей, фруктов, именно оттуда гнали крестьяне отары овец для продажи на знаменитом Мясном рынке у ворот Ирода возле Старой крепости.

Редкой была деревня, в которую по тем временам было проведено электричество. Ни в одной из них тогда не было водопровода или телефона. В каждой деревне обязательно доминировали два здания: мечеть и дом местного старосты (по-арабски «мухтара»). Как правило, это были весьма солидные сооружения, обязательно построенные из местного прочного камня. Здесь концентрировалась вся социальная жизнь деревни. Сюда приходили феллахи на молитву, здесь же долгими вечерами просиживали они, обсуждая последние новости, которые им доносили радиоволны или соседи, съездившие на рынок в Хеврон или Вифлеем. Единственный батарейный приемник обычно принадлежал «мухтару». Этот человек всегда пользовался непререкаемым авторитетом в деревне, а должность его обычно была наследственной.

И вот в этот пасторальный мир должна была вторгнуться ударная бригада «Харель», из элитных подразделений «Палмах». Ее командующий, тогда совсем молодой Исаак Рабин (в 1967 г. он будет начальником Генерального штаба), был настроен решительно: «…не оставить в деревнях камня на камне, изгнать оттуда все население… Лишившись их, банды разбойников будут парализованы…» — вот его слова.

Операция «Нахсон» на своем первом этапе предусматривала взятие деревни Кастель, которая контролировала въезд в Иерусалим. Непосредственный захват деревни был поручен боевому офицеру по имени Узи Наркисс (запомните это имя). За неделю до этого он претерпел позорное унижение, сдав свое оружие у Неби Даниэль, и поэтому сейчас просто сгорал от желания расквитаться с арабами. В ночь на 3 апреля возглавляемые им 180 «палмахников» начали восхождение по горному склону. Приблизившись к деревне и расставив несколько пулеметов, ровно в полночь они обрушили огонь на мирно спящие дома. Небольшой местный отряд самообороны не смог противостоять столь организованному противнику и тут же бежал. Вслед за ним бежали все до единого жители Кастеля.

Утром в субботу 3 апреля впервые целая арабская деревня оказалась в руках евреев.

Новость об этом быстро распространилась по всей арабской Палестине вплоть до Дамаска, где тогда находился Абдель Кадер. Он отдал приказ Камалю Ирекату (кстати, весьма неплохо проявившему себя все у того же Неби Даниэль) немедленно отвоевать этот объект. Ирекат тут же выслал связных по всей Иудее собирать добровольцев для штурма.

В это время бойцов Узи Наркисса, которые уже требовались в другом месте, сменил отряд регулярной «Хаганы» под командованием офицера Мотке Газит (запомните это имя). Он был происхождением из Прибалтики и, хотя в свое время учился на дипломата, стал одним из заслуженных полевых командиров «Хаганы».

Мотке Газит прибыл в Кастель, имея на руках два приказа:

— оборонять деревню до последнего вздоха;

— при первой возможности «динамитировать» все строения и полностью снести деревню с лица земли, чтобы она больше не служила базой для «придорожных разбойников».

Вскоре после полудня Камаль Ирекат имел в своем распоряжении 400 бойцов, и он лично возглавил первую атаку. К этому времени выяснилось, что первая линия еврейской обороны проходит в каменном карьере Цуба, расположенном ниже деревни. С криками «Аллах акбар!» (это что-то напоминает читателю. — Примеч. авт.) нападавшие атаковали карьер. Немногочисленные защитники Цубы, продержавшись сколько можно, в конце концов все укрылись в большом каменном доме прямо в центре карьера, где находилась его контора. Толстые прочные стены оберегали их от ружейных пуль, и бой затянулся далеко заполночь.

Прошли первые сутки обороны Кастеля. Утром 4 апреля на помощь «ирекатавцам» прибыл со своим отрядом старый боец Ибрагим Абу Дайя, который командовал арабской милицией в Катамоне. Атаки возобновились с прежней силой. Наконец под стенами конторы заложили заряд тротила, и дом был взорван. Уцелевшие евреи отступили уже в пределы собственно деревни. Воодушевленные несомненным успехом, арабы стали подступать уже к деревенским постройкам. Но здесь, к полному изумлению оборонявшихся, они остановились. Причина была простой (и этот фактор так часто будет подводить арабов и позже): когда сутки назад они начинали бой, никто даже не побеспокоился о каком-либо питании. И сейчас, 24 часа спустя, у многих во рту не было ни крошки хлеба, ни глотка воды. Находясь на пределе своих физических сил, ополченцы были вынуждены прекратить сражение.

Вновь Ирекат выслал посыльных по окрестным деревням. Спустя какое-то время стали прибывать импровизированные интенданты (в основном женщины) с корзинками хлеба, сыра, овощей, оливок.

Тем не менее евреи получили неожиданную передышку. В это время Мотке Газит мысленно сам себя поздравлял, что не успел выполнить приказ о «динамитировании» деревни. Его подчиненные стали спешно превращать каменные дома в подлинные мини-крепости. Ближе к вечеру стрельба возобновилась, но внезапно опять смолкла — теперь у нападавших кончились боеприпасы.

Вновь Ирекат отправил гонцов по всем азимутам. Глабб Паша (он же генерал Джон Бэгот Глабб), который в тот день находился в Рамаллахе, вспоминает арабского парня, который скакал по улице верхом на неоседланном ишаке, выкрикивая: «Кто продаст патроны? Плачу наличными! У кого есть патроны? Я заплачу вам». Сражение возобновилось поздно вечером. Подкрепив силы, получив патроны, мусульмане атаковали неустанно. К полуночи их первая группа ворвалась уже внутрь деревни. Но тут произошло следующее: от разрыва недалекой гранаты мельчайший осколок угодил Ирекату прямо в бровь. Ранение было неопасным для жизни, но кровь потоком заливала лицо арабского командира.

Единственный (!) находящийся в их рядах санитар, служащий больницы в Вифлееме, кое-как промыл ему рану, наложил повязку и настоял на отправке в госпиталь, что и было сделано.

Хорошо зная характер своих соплеменников, Ирекат заранее предвидел, чем это кончится. И действительно, едва он отбыл с поля боя, на спине ишака и в сопровождении ближайших помощников, как арабы прекратили атаки и, подгоняемые выстрелами обороняющихся, убрались из пределов деревни. В их обществе, где еще строго соблюдались племенные традиции, это был далеко не первый случай. При хорошем адекватном командовании палестинцы были способны на величайшие акты храбрости и самопожертвования. Как только шеф выбывал из боя, у остальных опускались руки и следовало беспорядочное бегство.

Это и произошло. Наступило утро 5 апреля, и уже третий день Кастель продолжал оставаться в еврейских руках…

Этот день прошел относительно спокойно. Арабы, однако, не ушли далеко, но, видимо, из-за недостатка боеприпасов ограничились лишь редкой перестрелкой. То же самое наблюдалось и 6 апреля. Мотке Газит и его оставшиеся в живых 70 человек держали деревню уже 5-й день, успешно выполняя первый приказ. Что касается второго, то вместо разрушения крестьянских домов они непрестанно укрепляли их, готовясь драться за каждый. Это произойдет уже 7 апреля.

Но сначала вернемся вновь в понедельник 5 апреля. В этот день три батальона бригады «Харель», по пятьсот человек каждый, стали «вычищать» все ближайшие окрестности «дороги жизни» Тель-Авив — Иерусалим. Арабское население бежало, деревни разорялись… Но кстати сказать, в двух местах, в Бейт Махсире и Сарисе, мусульмане оказали столь жестокое сопротивление, что эти деревни взять не удалось. Пришлось их обойти, ограничившись только занятием господствующих высот. Поздним вечером, после интенсивных радиообменов между штабами и передовыми отрядами, обстановка была сочтена благоприятной и последовало решение: «Да, этой ночью…»

В местечко Кфар Билу, возле Тель-Авива, ушел кодированный радиосигнал… В этом заброшенном английском военном лагере находился пункт сбора гигантского автомобильного конвоя, который стал собираться еще за несколько суток до того. В течение пяти дней весь свободный автотранспорт направлялся в Кфар Билу. Вооруженные патрули останавливали на улицах Тель-Авива любую подходящую машину, хозяину грузовика объяснялась задача, и если он не соглашался присоединиться к конвою, так сказать «на добровольной основе», то он это делал в принудительном порядке. При этом к нему в кабину садился солдат с приказом стрелять при любой попытке уклониться от данного маршрута. В брошенных казармах разместилась одна тысяча человек — водители, механики, грузчики и будущая охрана конвоя.

Встал вопрос об организации питания. В 11 часов утра командующий конвоем Бар Шемер вызвал к себе хозяина ресторанной сети «Шаскаль» Езекиля Вайнштейна. «Еврейская нация нуждается в вас» — высокопарно начал Бар Шемер и затем объяснил последнему задачу… В 17 часов тысяче человек сразу уже выдавали горячую пищу.

С получением радиосигнала автомобили стали строиться в колонну. Их было несколько сот. Все малотоннажные машины поставили впереди, это были легкие пикапчики и полуторки, обычно занимавшиеся развозкой товаров, и даже в темноте на их бортах хорошо просматривалась реклама мыла, обуви, молочных продуктов и «кошерного» мяса. За ними следовали более тяжелые «доджи», «бедфорды», вплоть до шеститонных «маков» и седельных прицепов «уайт». Колонну замыкали скверно пахнущие «скотовозы» и тракторные тележки, мобилизованные из ближайших киббуцев.

В каждой кабине сидели трое: водитель, механик и вооруженный солдат «Хаганы». Все машины были снабжены обязательным тросом для буксировки. Бар Шемер лично удостоверился, чтобы из всех фар и «габаритников» были вывернуты все лампочки, для соблюдения полного затемнения.

Уже наступило 6 апреля, когда в полной темноте колонна двинулась в путь. Словно огромная гусеница, она медленно поползла по извилистой дороге. Рев сотен моторов далеко разносился окрест, арабы — если таковые находились поблизости — легко могли бы догадаться, что происходит. Но в эту ночь они уже были не в состоянии противопоставить силу, способную остановить этот гросс-конвой. Было произведено лишь несколько одиночных выстрелов, по-видимому, теми стрелками, которые сумели проскользнуть сквозь мелкоячеистую сеть «Хаганы».

Каких-либо ЧП и других происшествий не было, лишь несколько уж совсем дряхлых машин были взяты на буксир, и с первыми лучами солнца 6 апреля колонна вошла в Иерусалим. Новость о ее прибытии распространилась по городу, словно огонь по пороховым дорожкам.

Навстречу колонне бежали женщины в утренних пеньюарах, школьники с ранцами за спиной, верующие, которые выбегали из синагог, так и не сняв с плеч особую молитвенную шаль.

Последовали до слез трогательные сцены встречи. Даже те водители, которых мобилизовали в конвой под угрозой расстрела, почувствовали себя героями и сразу забыли о своих обидах, когда дети стали им бросать на капоты цветы, а девушки слать им воздушные поцелуи. В памяти у всех встречавших остался передний легковой «форд» синего цвета, на котором ехал Бар Шемер и на бампере которого кто-то написал белой краской: «Если я тебя забуду, Иерусалим…» Это псалм 137-й песни детей-изгнаннников Израиля. Эту молитву читает каждый верующий, думая о Йерушалаиме: «Если я тебя забуду, Иерусалим, то пусть отсохнет моя правая рука…», и еще много подобных строк. Бар Шемер, Узи Наркисс и Мотке Газит уже могли гордиться, что они совершили.

* * *

Совсем другие настроения были в это время у арабской стороны, и острее всего их чувствовал, конечно, Абдель Кадер. По его весьма реалистичным оценкам, положение арабских сил — несмотря на все успехи конца марта — было далеко не блестящим. Самое главное, что за истекшие месяцы вооружение «Воинов джихада» практически не улучшилось, даже несмотря на некоторое количество пулеметов и современных винтовок, захваченных у Неби Даниэль.

Абдель Кадер знал, что все успехи в столкновениях с «Хаганой» были достигнуты только за счет значительного численного превосходства его партизан и ополченцев. Любая решительная атака крепко сколоченных подразделений «Хаганы», оснащенных современным вооружением, представляла бы из себя совсем другой расклад.

Сопровождаемый Эмилем Гори, в первых числах апреля он выехал в Дамаск. Цель была одна — добиться выделения давно обещанного оружия и любой другой помощи. Уже после первой пары часов, проведенных в Дамаске, они оценили атмосферу сирийской столицы как особенно удручающую. С момента, когда делегат США в ООН призвал к пересмотру Резолюции от 29.11.1947, «все решили, что война выиграна, теперь можно сложить руки и ждать, когда Объединенные Нации окончательно решат «палестинский вопрос» в пользу арабов».

Это ошибочное мнение только заводило в тупик всю стратегию и тактику арабской стороны. Более того, как с горечью констатировали Кадер и Гори, внутреннее соперничество и разногласия различных арабских кланов только обострились.

И наконец, дополнительным неприятным сюрпризом послужила для них и острая враждебность, которую даже и не пытались скрыть их собеседники к прибывшим посланцам Муфтия.

Тем не менее Абдель Кадера пригласили на заседание штаба Арабской лиги, где он и сделал доклад о «текущем моменте». Без экивоков и дипломатии он постарался донести до присутствующих, что «евреи никак не могут позволить Иерусалиму оставаться в изоляции… Скорее всего, они атакуют именно Кастель, который контролирует въезд в город. А когда дорога на Джерузалем будет открыта, у них будут развязаны руки, чтобы следующий удар нанести по Яффе или Хайфе… Мои люди готовы стоять насмерть, но без современного оружия мы заведомо обречены на поражение…» Прогноз оказался очень реалистичным. Самое удивительное, что присутствующие офицеры штаба совсем не проявляли какого-то уважения (во всяком случае, внешне не показывали) к покорителю Баб-эль-Уэда, — это, кстати, в отличие от их еврейского противника, который уже должным образом оценивал личность и способности Абделя Кадера. Дискуссию на весьма «кислой» для Абу Муссы ноте продолжил их руководитель — генерал Сафуат Паша. С его слов все поступавшее современное стрелковое вооружение передавалось в АО, а что касается артиллерии, то пушки никак нельзя было доверить партизанам, так как они вообще не умели ими пользоваться, да еще существовал риск, что они могут попасть «в руки евреев». Аргументацию подобного рода народный полководец счел просто издевательской. Разгорелся ожесточенный спор, который завершился тем, что все свои словесные молнии Абдель Кадер обрушил на присутствующих и в конечном итоге хлопнул дверью, бросив на прощание иракскому генералу фразу: «Сафуат, вы не кто иной, как предатель».

Именно в Дамаске его застала новость о захвате Кастеля. Отдав Камалю Ирекату — последний, кстати, несмотря на все свое позерство, оказался, пожалуй, самым толковым из его полевых командиров — приказание отвоевать деревню, он решил задержаться еще на пару дней, надеясь переломить ситуацию в свою пользу.

По истечении двух дней стало ясно, что дальнейшее пребывание становится бессмысленной потерей времени. Утром 6 апреля Абдель Кадер засобирался в дорогу; в багажник его машины уже были погружены три ручных пулемета, которые он купил на Центральном рынке Дамаска за свои собственные деньги.

Но прямо накануне его отъезда состоялась еще одна встреча с Исмаилом Сафуатом. Как выяснилось, иракский генерал повел себя еще более высокомерно и оскорбительно, заявив: «Если ваши люди не в состоянии отбить у иудеев свою же собственную деревню, то я поручу это сделать Эль-Каукджи…» (который, напомним, был злейшим врагом Муфтия и, естественно, его племянника).

Такого отношения к себе и своим бойцам Абдель Кадер уже совсем не мог вынести. Не в силах сдержаться, он впрямую заявил присутствующим генерал-предателям: «Вы подлецы! Кровь Палестины и проклятье ее сынов обрушится на ваши головы!»

И в завершение он призвал к себе в свидетели самого Пророка, процитировав из Корана: «Те, кто согласится обменять свою жизнь в этом мире на борьбу во имя Аллаха, всепрощающего и милосердного, получат величайшую награду на небесах!» С этим он и отбыл, а к вечеру 6 апреля уже вернулся в Эль-Кодс. С собой он привез три уже упомянутых ручных пулемета и 50 современных винтовок, которые ему в последний момент вручили в качестве личного подарка от президента Сирийской республики. Встретивший его Багет Абу Гарбия, бывший школьный учитель, а сейчас один из ближайших сподвижников, никогда не видел своего шефа в столь нервно-удрученном состоянии.

«Нас предали…» — только и бросил ему коротко Абу Мусса.

Он не спал значительную часть этой ночи, приводя в порядок служебные бумаги, также написал большое прощальное письмо своей жене, гласившее: «Моя дорогая Вахья! По воле Аллаха мы должны принести себя в жертву…» и т. д. Там же были и поэтические строки его собственного сочинения:


Эта земля храбрых мужчин и почтенных старцев,
Как я смогу спать спокойно, когда ее уже терзает враг…


На утреннем заседании штаба он доложил об обстоятельствах своего визита в Дамаск и завершил следующим: «Они нам сейчас оставили на выбор три возможности: забрать свои семьи и бежать в Ирак, застрелиться или пасть на поле брани. Я выбрал последнее».

После этого он отдал распоряжения: Багету Абу Гарбия — пригнать к карьеру Цуба два бронеавтомобиля из числа тех, которые были захвачены у Неби Даниэль, Ибрагиму Абу Дайя — в тот же пункт обеспечить к такому-то часу свой отряд.

Поведет людей в бой сам Абу Мусса, таково было его решение.

Атака началась поздним вечером 7 апреля. На этот раз евреи сразу почувствовали, что им противостоит настоящий «шеф». Град пуль обрушился на их позиции. Наступавшие 300 человек были разделены на три отряда; один из них, под прикрытием пулеметного огня из двух броневиков, атаковал от карьера «в лоб», а два других стали осуществлять маневр по окружению.

Более того, евреям был уготован еще один неприятный сюрприз. Абу Мусса сумел «организовать» четыре миномета с запасом мин. Так как партизаны не умели обращаться с этим сложным для них оружием, то пришлось срочно привлечь четырех английских наемников. Эти дезертиры оказались вполне профессиональными наводчиками (а подноску боеприпасов и перемещение орудий доверили арабам), и мины стали кучно ложиться на еврейские позиции.

Впервые в своей истории «Хагана» оказалась под прямым воздействием тяжелого оружия, что неблагоприятно сказалось на ее психологическом состоянии. Не прошло и часа, как ополченцы Абу Дайя вновь оказались внутри периметра деревни и уже подступали к дому «мухтара», который в силу своей солидности служил главным опорным пунктом у евреев.

Вновь под стенами дома была заложена взрывчатка, и только по счастливому стечению обстоятельств взрыва не произошло.

После полуночи бой стал стихать, так как физические силы обороняющихся и атакующих опять были на исходе. Гарнизон дома сморил сон. Бодрствовала лишь пара-тройка часовых, которые, борясь со сном, продолжали вглядываться в сгустившуюся темноту. Один из них сидел на балкончике второго этажа дома «мухтара». В какой-то момент ему почудилось приближение со стороны арабских линий непонятных очертаний фигуры. «Кто там?» — наконец-то выкрикнул солдат. «Это мы, старина», — прозвучало в ответ. Реакция часового на этот ответ, произнесенный по-арабски, была инстинктивной и молниеносной. Он вскинул автомат и дал очередь «на голос». Фигура исчезла, и было непонятно — как, куда и что: араб убит? ранен? упал? убежал?

Ближе к утру в доме «мухтара» неожиданно появился Узи Наркисс, тот самый офицер бригады «Харель», который первым овладел Кастелем. Пробравшись сквозь арабские линии, он привел с собой дюжину своих людей, которые на себе притащили неоценимое сокровище — 5000 штук патронов. Он же сообщил Газиту, что днем его солдат сменит свежий отряд «палмахников». Газит, в свою очередь, ввел его в курс обстановки. Среди прочего он упомянул о ночном происшествии. В предутренних сумерках, пользуясь тем, что настоящая стрельба еще не началась, Наркисс спустился на несколько десятков метров вниз по склону и сразу обнаружил убитого араба в цивильном пиджаке, надетом прямо поверх длинной арабской рубахи «галабея». Автоматные пули пробили его насквозь, и он скончался на месте. Хотя он никогда не делал этого ранее, Узи решил проверить его карманы, и улов, вопреки его ожиданиям, оказался весьма значительным: рабочая тетрадь плюс какие-то рукописные бумаги с затейливой арабской вязью, некоторое количество палестинских фунтов, миниатюрная копия Корана очень тонкого филигранного исполнения и… водительское удостоверение.

Утро 8 апреля началось в арабском лагере на тревожной ноте: исчез Абдель Кадер. Его не было ни среди живых, ни среди раненых или убитых. Убежденный, что командир скорее всего убыл в Эль-Кодс за подкреплениями, Абу Дайя направил в город своих связных, но и там Абу Мусса не был найден.

Это была какая-то загадка. Боясь предположить самое страшное, командиры решили, что разгадка скорее всего кроется в пределах маленького клочка земли, который все еще находился в еврейских руках. Полуразрушенная, полусгоревшая деревня Кастель должна была обеспечить им ключ к этой разгадке.

Тем временем эта тревожная новость черной птицей разнеслась от Хеврона на юге до Рамаллы на севере. Ошеломление и отчаяние охватили простых палестинцев. В инстинктивном порыве мужчины устремились к Кастелю. Рынки и лавки опустели. Городская компания автобусных сообщений направила весь свой парк машин по маршруту Эль-Кодс — Кастель, таксисты и водители пикапчиков гроздьями усаживали к себе людей и везли их прямо на поле боя. Те, у кого не было огнестрельного оружия, вооружались серпами и разделочными ножами из мясных лавок. К полудню у Кастеля собралась толпа в два с лишним тысячи человек, и бой разгорелся вновь. Вся эта масса мусульман устремилась по склону вверх. Оружие у евреев перегревалось и заклинивало, но напор атакующих только усиливался. Сдержать его было невозможно. Наконец-то дом «мухтара» пал, и было ясно, что в последних оставшихся домах задержаться надолго не удастся. Газит отдал команду: «Спасайся, кто может!»

Уцелевшие боевики побежали в разные стороны. Некоторых спасли их собственные ноги; другим повезло меньше, и их приканчивали на месте. Сам Мотке Газит оказался в последнем деревенском доме, сразу за которым начинался крутой обрыв, почти что пропасть. В дверь уже колотили прикладами и слышались возбужденные голоса на арабском, а с ним находились трое раненых, которые умоляли о помощи. Единственное, что он мог для них сделать, — по очереди подтащить каждого к задней двери избы и столкнуть вниз; последним, словно парашютист, прыгнул он сам и кубарем покатился вниз с террасы на террасу. Падение прекратилось только на самом дне глубокой расщелины. Удивительно, но все четверо остались живы. Хромая и поддерживая друг друга, они выбирались несколько километров, пока их не подобрал первый встреченный патруль «Хаганы».

В это же самое время над домом «мухтара» взвился зеленый флаг ислама, и Кастель вновь стал арабской деревней. Возбужденные победители под возгласы «Аллах акбар!» беспрерывно разряжали свои ружья в воздух.

И вдруг в какой-то момент душераздирающий истошный крик заглушил эту какофонию звуков. Затем заголосили сразу несколько человек. В толпе произошло непонятное колыхание, потом все стали сбегаться на покатый склон ниже все того же дома «мухтара». Там было обнаружено, затем опознано тело Абделя Кадера — именно в том месте, где его сразил ночной автоматчик.

Как будто сам сатана наслал свои проклятия на этих счастливых людей в такой день. Их поразило словно громом и молнией с безоблачного неба. Последовали сцены непередаваемого горя, отчаяния и истерии. Мужчины, сотрясаемые рыданиями, бросались на тело, покрывая его поцелуями. Другие, перехватив ружье, колотили прикладом себе по голове, что выражало высшую степень несчастья, переживаемого этим арабом. Третьи, вздымая руки к небу и прося о милосердии божьем, бежали по пустыне словно безумные.

Наконец, тело было уложено на погребальные носилки, но не было нужды сносить их по склону. Толпа стояла так плотно, а руки вздымались в таком порыве, что носилки, передаваемые из ладоней в ладони, поплыли вниз в сцене, достойной увековечивания Эйзенштейном или Спиллбергом.

Багет Абу Гарбия (запомните это имя) произнес: «Он был лучшим среди нас, и никто не сможет его заменить».

Так как вообще-то на этот день планировалась не сдача Кастеля, а смена его гарнизона, Узи Наркисс еще поутру отбыл в недалекий Иерусалим. К полудню, когда арабы уже готовились поднимать зеленый флаг, привезенные им бумаги были изучены во Втором бюро (Внутренняя разведка). Сомнений не было — они были сняты с трупа Абделя Кадера. Об этом ясно говорил официальный документ — водительское удостоверение. Дешифровальщики-арабисты также доложили, что на листках содержались скорее всего черновики личного письма к какой-то Вахье, обрывки непонятной поэмы и тому подобное.

В это время толпы жителей Арабского Иерусалима уже выходили на улицы праздновать победу своего оружия. Война есть война… Кто-то сказал, что на войне, как и в любви, все средства хороши. А сионисты были серьезным противником. Кастель пал, и уже не было нужды отправлять туда смену «палмахников». Вместо этого был отработан и тут же реализован другой план… Евреи не могли не воспользоваться сложившейся ситуацией. В 17.30 их радиопередатчик объявил, что будет передано «важное сообщение». После этого диктор зачитал по-арабски, что «в ночь накануне на поле брани был сражен и скончался известный командир, один из руководителей организации «Воины джихада» Абдель Кадер, он же Абу Мусса…». Сообщение было все-таки выдержано в корректных тонах, без элементов торжества или злорадства. С короткими интервалами оно было повторено несколько раз, и его слышали многие.

Народный фестиваль на улицах города сразу прекратился. Итак, трагическая весть наконец-то донеслась до Эль-Кодса. Евреи вновь нанесли психологический удар по противнику.

Наступало утро 9 апреля. А этот день вспоминают на Арабском Востоке вплоть до наших дней. Об этом мы расскажем в следующем эпизоде.

Но пока вернемся в предшествующий вечер 8 апреля. Кастель вновь опустел: сотни арабов убыли в Эль-Кодс для участия в похоронах своего любимца. В деревне остались где-то 40 человек во главе с тем же Багетом Абу Гарбия. Надо полагать, это не укрылось от зоркого глаза еврейской разведки.

Чтобы операция «Нахсон» была продолжена, сионисты должны были вновь оккупировать Кастель. Ближе к полуночи две роты «палмахников» начали подъем все по тому же склону в направлении карьер Цуба — деревня Кастель.

Они шли открыто, не таясь, и это опять оказало свой психологический эффект. Услышав в ночной тишине слитный топот десятков ног, Багет понял, что он будет не в силах им противостоять. И первая же упавшая в их расположении мина укрепила его в этом решении. Решив сберечь жизни своих людей, которые и так уже столько претерпели в этот день, с тяжестью в душе он отдал распоряжение отступить без боя.

Мусульманский отряд исчез в темноте. На несколько последующих дней Кастель вновь стал еврейским опорным пунктом.

* * *

…Деир Яссин был небольшой деревней к западу от Иерусалима. Жители в основном занимались разработкой и добычей камня, который поставлялся на различные стройки в Иерусалим. Эта деревня каменотесов была абсолютно мирной, и есть данные, что «мухтар» даже запретил арабским агитаторам заходить в нее, дабы не будоражить население. Он надеялся, что беды весны 1948 года обойдут деревеньку стороной. Но так не случилось. С первых чисел апреля эхо битвы за недалекий Кастель долетало и до Деир Яссина. Моментами на окрестных проселках появлялись израильские патрули, сюда же перебрасывались подкрепления «джихадовцев».

Но все было спокойно вплоть до 4.30 утра 9 апреля. После этого мира в Деир Яссине уже не будет никогда. В деревню вошли 132 боевика, принадлежащих к экстремистским группировкам «Иргун» и «Штерн». За пару дней до этого они получили на руки оружие, причем командование «Хаганы» поставило им условие включиться в оборону Кастеля. Но у руководства «Иргуна» были свои соображения. Они решили самостоятельно захватить арабскую деревню и в известном смысле перехватить лавры у официальной «Хаганы». Вообще израильские публицисты утверждают, что кроме задачи «взять деревню» никто из «иргуновцев» подробной проработкой деталей не занимался и все, что случилось потом, произошло спонтанно и непредсказуемо. Не будем это комментировать, но их сторона тоже имеет право высказаться.

На подходе к деревне все-таки находился караул местной самообороны. Пока одни караульные пытались сдержать евреев выстрелами из старых турецких ружей, которые больше подходили для шумных салютов на свадьбах, другие побежали по деревне, поднимая жителей со сна. Вообще-то первоначально «иргуновцы» хотели предложить жителям просто покинуть деревню, но одновременно они не оставили им ни времени, ни шанса, когда уже вошли в нее. Так как в любом арабском доме всегда находилось хоть какое-то огнестрельное оружие, арабы попытались отстреливаться из-за каменных оград. Всего за весь день погибло четверо нападавших. Было несколько раненых, среди них двое из предводителей; затем получил ранение некий Джиора, «шеф-коммандо» «Иргуна». Вид собственной крови вызвал у боевиков своего рода массовый психоз. Оказалось, для неопытных боевиков овладеть деревней было гораздо сложнее, чем просто швырнуть бомбу в безоружную толпу на остановке.

По мере того как сопротивление таких же неопытных феллахов ослабевало, какая-то коллективная истерия все больше охватывала обезумевших евреев (так они говорят).

Показания 12-летнего Фахми Зейдан: «Яхуди выстроили всю нашу семью лицом к стене и стали стрелять. Уцелели только я, моя сестра Кадри, 4-х лет, сестра Сами, 8-ми лет, брат Мухаммед, 7-ми лет, потому что мы были малы ростом и взрослые нас прикрывали телами. Погибли моя мать и отец, мои дедушка и бабушка, мои дяди и тети и их дети».

Показания 16-летнего Нани Халил: «Я видел, как человек каким-то огромным ножом разрубил моего соседа Джамиля Хиш, прямо на ступеньках его дома, затем таким же способом убил моего кузена Фати». Назра Ассад, 36 лет: «Я видела, как у моей молодой соседки Сальхед Эйсса мужчина выхватил из рук ребенка, бросил его на землю и стал топтать ногами. Потом он изнасиловал ее, а затем убил и мать, и ребенка».

Сафия Аттийя, сорока лет: «Мужчина набросился на меня, сорвал одежду и стал насиловать. Рядом со мной насиловали и других женщин…»

Из некоторых домов еще продолжали звучать выстрелы, тогда «штерновцы» стали динамитировать их вместе с обитателями.

Зейнаб Аттийя, 25 лет, сестра предшествующей свидетельницы: «Нас, группу женщин, среди которых были и беременные, согнали в один дворик. «Как вы хотите умереть?» — кричал нам по-арабски один еврей. Одна из женщин в ужасе упала на землю и стала целовать ему ноги, прося о пощаде…»

Другие свидетели указывали, что среди нападавших было на удивление много женщин и в своем варварстве они не уступали мужчинам.

Именно в это время в недалеком Иерусалиме проходили похороны Абделя Кадера, тело которого было найдено в Кастеле ровно за сутки до этого. Эти похороны по своему размаху затмили все, что когда-либо видел арабский Эль-Кодс. Однако для уроженцев Деир Яссина — для 254 мужчин, женщин, детей и стариков — погребальная церемония не будет столь грандиозной.

Первым на место трагедии прибыл швейцарец Жак де Рейнье из «Международного Красного Креста». Здесь ему оказал содействие один из «штерновцев», которого он в свое время вытащил из нацистского концлагеря. Его свидетельства являются особо ценными, так как они должны быть беспристрастными: «Я увидел множество молодых парней и девушек, они были вооружены до зубов пистолетами, автоматами, гранатами, очень возбуждены и все испачканы кровью… это живо напомнило мне действия СС-коммандос при расправах с гражданским населением Афин…»

Пока в арабской половине города еще шли похороны, боевики решили представить доказательства своей победы. В кузова трех грузовиков погрузили тех, кому подарили жизнь, и три машины с пленниками, с руками поднятыми вверх, медленно прокатили по авеню Короля Георга Пятого. На лицах пленных был написан непередаваемый ужас.

Весьма достоверные слухи о случившемся быстро распространились по городу и достигли британских властей, которые в конце концов несли ответственность за все, что творилось на подмандатных территориях. Верховный комиссар сэр Алан Каннингхэм был вне себя от гнева: «Мерзавцы! Наконец-то они попались с поличным! Генерал МакМиллан, приказываю срочно задержать этих подлецов!». Но по ряду причин этого сделать не удалось. На место событий сначала прибыл Эли Ариели с группой «Гадна», затем адъютант Шалтиеля Ешу Шифф с вооруженной охраной. Они увидели множество арабских трупов, при этом, как представлялось, «ни один из мусульман не погиб с оружием в руках».

«Негодяй!» — бросил Шифф в лицо командиру группы «Штерн». Террористов собрали в центре деревни. Обе группы стояли лицом к лицу, сжимая в руках оружие. На виду у всех присутствующих Шифф подробно доложил по радио Шалтиелю об увиденном. «Разоружить их! Если откажутся, открывайте огонь!» скомандовал Шалтиель.

Но это было слишком для его адъютанта, он не мог стрелять по своим единоверцам. «Я не спрашиваю тебя, ты можешь или нет! Это приказ!» — кричал в микрофон Шалтиель. «Давид, — умолял Шифф, — ты навсегда покроешь свое имя братской кровью. Еврейский народ тебя никогда не простит…»

В конце концов, палачи получили приказ «убраться за собой». Тела погибших были утащены в каменный карьер, нагромождены в кучу, облиты бензином и подожжены.

…Тошнотворный запах сгоревшего человеческого мяса встретил членов британской следственной комиссии, которые наконец-то прибыли на место трагедии. Спустя несколько дней ее руководитель сэр Катлинг представил Алану Каннингхэму под грифом «срочно и секретно» свой доклад за № 179.11.17.65, где содержались многочисленные показания потерпевших и уцелевших, а также выводы комиссии, гласившие: «…нет никакого сомнения, что были совершены многочисленные акты зверств, насилий и просто убийств, включая убийства новорожденных и еще не родившихся».

Однако есть сведения, что позднее израильские власти формально подвергли сомнению аутентичность этих данных. При этом упоминалась антисемитская позиция Катлинга, и что вообще-то они не собирались выслушивать нравоучения от арабов.

Но в момент совершения этого злодеяния шок был велик.

Деир Яссин надолго останется грязным пятном на совести будущего Государства Израиль. Совершив это гнусное преступление, «коммандосы» групп «Иргун» и «Штерн» превратили маленькую деревушку в «шахида», то есть в жертву, а ее павших жителей в символ тех несчастий, которые обрушились на Палестину с приходом туда сионистов. В наступающие месяцы во многих случаях услышат теперь израильтяне в момент своего пленения мстительный крик «Деир Яссин». И многие из них лягут в могилу, искупая вину за то преступление, которое они не совершили.

Еврейское Агентство поторопилось официально заявить, что оно было в абсолютном неведении о планах этих двух групп и было «потрясено» этой новостью. Давид Бен-Гурион направил королю Абдалла личную телеграмму, где выразил свое сожаление о происшедшем, а Великий Раввин Иерусалима наслал свои проклятья на всех, кто участвовал в этой атаке. Таким образом, израильское руководство признало вину и свою ответственность (пусть хоть в какой-то степени) за действия своих граждан.

Однако арабы оказались в не менее сложном положении. В течение часов Хуссейн Халиди, Генеральный секретарь Высщего Арабского комитета, и Хасем Нуссейби, который 29 ноября предыдущего года объявлял новость о Разделе по антеннам «Радио-Палестайн», спорили, как преподнести эту новость арабскому миру. В конце концов, решили изложить ее во всей «красе», с описанием всех мерзопакостных деталей. Как позднее рассказывал Нуссейби о мотивах данного решения: «Мы все еще сомневались в решимости руководителей соседних государств послать свои армии для спасения палестинских братьев. Поэтому считали, что создав психологический шок, мы заставим народы надавить на свои правительства…» Это оказалось «фатальной ошибкой». Позиция арабских вождей не претерпела серьезных изменений, зато арабские пропагандисты, изображая еврейских поселенцев какими-то безжалостными чудовищами, способными к совершению самых мерзких и вообще немыслимых в человеческом обществе преступлений, сумели посеять в своем народе такую панику, последствия которой они не смогли ликвидировать и поныне.

Таким образом, «erreur de jugement» — то есть ошибка или просчет в суждениях — нескольких арабских интеллигентов в сущности послужила, помимо прочего, одной из первопричин всей последующей палестинской драмы.

Израильское руководство принесло свои извинения по поводу случившегося в Деир Яссине, и, наверное, многие рядовые израильтяне считали, что как-нибудь все обойдется. Но не обошлось. И арабский ответ был ужасен. Он случился всего лишь на четвертый день после 9 апреля.

Но сначала несколько слов о месте действия. Если Деир Яссин представлял собой Богом забытую деревушку (расположенную хотя и вблизи самого Иерусалима), то гора Скопус с находящимися там «Хадасса-госпиталь» и университетом «Хебрю» была центром израильской медицины и научной мысли того времени. Она находилась на некотором расстоянии от города, и путь на нее — так называемая Хадасса-Роуд — пролегал через плотно заселенный арабский квартал Шейх Джерра. После 29 ноября сообщение с еврейским анклавом было затруднено. «Легковушки» и автобусы с еврейскими пассажирами обстреливались, грузовики с грузами перехватывались. Постепенно «Хагана» перешла на систему конвоев. И вот такой очередной конвой выходил утром 13 апреля. В его состав входили две бронемашины (естественно, передовая и замыкающая), две «скорых помощи» (где, кстати, находились два террориста из «Иргун-Штерн», получившие ранения в Деир Яссине), два автобуса с медиками, преподавателями и исследователями и четыре грузовика, которые везли продукты, а также стальные балки, цемент и «колючку», необходимые для укрепления позиций на горе Скопус. Необходимо отметить, что «Хагана» использовала гору Скопус уже чисто в оперативных целях. Оттуда открывался хороший обзор всех северных и восточных подходов к городу и даже внутренней части Старой крепости.

Уходивший около 9 часов утра конвой не знал, какая судьба ему уготована. Зато об этом почти точно знал портной по имени Мохаммед Неггар. Он возглавил операцию того дня. Очевидно, в промежутках между сеансами примерок и глажкой готовых изделий он с сообщниками изготовил, как мы сейчас говорим, фугас, затем в ночной тьме закопал его прямо посреди дороги на выезде из Шейх Джерра.

К утру 13 апреля все было готово. Укрывшись в окрестных домах, Неггар и помощники с напряжением следили за движением конвоя. Где-то около 9 часов утра передняя аутомитрайеза вышла в нужную точку, и Неггар лично замкнул электродетонатор (вот такие тогда были в Палестине портные!). Но он не рассчитал буквально чуть-чуть, и взрыв прозвучал ровно на секунду раньше, чем требовалось. Броневик не разнесло на куски, он просто упал в кратер, разверзшийся перед ним. Тут же из окрестных домов на машины конвоя обрушился шквал ружейного огня. Поняв, что дело плохо, четыре грузовика, одна машина «скорой помощи» и замыкающий броневик сумели развернуться и уйти в Западный Иерусалим. Передний броневик, вторая «скорая» и, самое главное, два автобуса с людьми были выведены из строя, потеряли ход, и теперь уже их оставалось только добить. Судьба почти что ста человек была во власти храброго портного. Но, наверное, на тот момент эта сотня евреев считала, что еще не все потеряно и что так или иначе их выручат.

Полковник Джек Черчилль, ответственный за эту зону Иерусалима, не был ни антисемитом, ни сторонником арабов. Несмотря на свой богатый боевой опыт, включавший десантную операцию во французском Дюнкерке и высадку на итальянской Сицилии, он продолжал оставаться «человечным человеком». Поэтому, получив известие о непонятной, но очень интенсивной стрельбе, разгоревшейся в квартале Шейх Джерра, он лично отправился на место событий.

Быстро разобравшись, что происходит, он сначала попытался утихомирить арабов с помощью громкоговорителя. Но это не удалось. После этого Джек Черчилль срочно попросил подкреплений и разрешения применить силу для разгона арабских стрелков, засевших в укрытиях вдоль Хадасса-Роуд.

Но вот дальше случилось непонятное: в течение долгих часов полковник не получил ни помощи, ни разрешения. Что это было: полное безразличие, какая-то глупость или мстительное желание покарать евреев за содеянное в Деир Яссине — до сих пор неясно.

Солнце поднималось все выше, бронированные кузова автобусов раскалялись все больше и больше. Внутри, в удушливом пороховом дыму, над головами сгрудившихся пассажиров, несколько сопровождавших охранников разряжали обоймы своих «маузеров» сквозь бойницы. Хотя арабы подбирались все ближе и ближе, осажденные все еще надеялись, что помощь и спасение придут в лице братьев из подпольной армии «Хагана».

Но и тут им не повезло. Именно в тот день все руководство Еврейского Агентства находилось в другом месте, принимая на Центральном автовокзале второй пришедший после 6 апреля конвой из 165 грузовиков. Узнав о нападении, Шалтиель сделал попытку уговорить начальника конвоя срочно отрядить все эскортные броневики на Хадасса-Роуд. Но тот категорически отказался, сославшись на строгий приказ немедленно возвращаться в Тель-Авив.

После этого Шалтиель распорядился собирать всех свободных людей с оружием и начинать их переброску на место инцидента. Но здесь англичане сработали на удивление быстро. В категорических выражениях «Хагана» была предупреждена, что любая попытка несанкционированного вмешательства в создавшуюся ситуацию вызовет жестокий отпор со стороны британских властей. Шалтиель был вынужден отменить свое распоряжение.

С крыш и из окон, с террасс и балконов, с Масличной горы и горы Скопус половина жителей Иерусалима следила за агонией конвоя на Хадасса-Роуд. Одни — с торжествующим злорадством, другие — с невысказанной болью. Только после полудня англичане стали выдвигать свою бронетехнику, но все время что-то мешало: то заклинило пушку у переднего броневика, то долго решали, какого рода дымовыми снарядами обстрелять арабские позиции. К 15 часам пополудни все было кончено. Осажденные так и не получили помощи, а их собственные силы иссякли. Сначала автобусы забросали «молотовскими коктейлями», затем просто облили бензином и подожгли. Увидев заполыхавшие костры, англичане дружно пошли в атаку и в 15.30 полностью овладели дымящимися останками машин. С разными степенями ожогов и ранений удалось спасти где-то с дюжину человек. Итог смерти был внушителен: погибло 75 человек, из них 24 трупа так и не были до конца опознаны. Все 75 человек за 6 часов до этого были абсолютно здоровыми людьми, и, как говорят израильские авторы, «они прибыли в Палестину лечить, а не убивать». Приводятся их имена: Хаим Ясский, офтальмолог с мировым именем, и его жена, доктор Ехуда Матот, Эстер Пассман, доктор социологических наук и другие.

Нет сомнений, что жизнь любой неграмотной арабской крестьянки, погибшей со своим невинным ребенком и стариком отцом в Деир Яссине, являлась такой же ценной. Авторы не приводят здесь никаких параллелей или сравнений, но ясно, что сгоревшие семьдесят пять совсем не заслуживали такой печальной участи, так же как и такой ужасной смерти.

По итогам этого дня запись в журнале Хайлендского пехотного полка лаконично гласила: «…остатки автомобилей были подорваны и сброшены с дороги, после этого движение вновь было восстановлено».

Никаких извинений за содеянное арабская сторона не принесла.

* * *

И вот на этом фоне, когда еще вовсю шла операция «Нахсон», а обе стороны с разрывом в три дня совершили свои злодеяния — евреи в Деир Яссине, а арабы на Хадасса-Роуд, — открылась очередная конференция Лиги арабских стран в Каире. Как и на декабрьской конференции, центральным вопросом в повестке дня оставался палестинский, а момент был действительно поворотным.

Первоначальные успехи «герильи» (т. е. партизанской войны против евреев) были сведены на нет их мастерски реализованной операцией «Нахсон». Путь на Иерусалим был открыт, а самый талантливый и опасный для иудеев палестинский военачальник был убит. Хотя кроме Кастеля так и не удалось овладеть другими «бандитскими» деревнями, из многих из них наблюдался исход жителей, объятых ужасом после совершенного в Деир Яссине.

Вывод напрашивался сам собой: с провалом герильи только комбинированная атака регулярных арабких армий могла развернуть ситуацию. Это означало одно: объявление тотальной войны еврейским поселенцам в Палестине. Все присутствующие арабские руководители были людьми умеренными, если не сказать консервативными. Даже английские колонизаторы были им ближе, чем уличные экстремистские массы. В приватных беседах между собой они высказывали весьма реалистичные, умеренные и продуманные мысли, но как только оказывались на публике…

Хвастовство и фанфаронство заводило их очень далеко, и они совсем не соразмеряли свою браваду с теми тяжелыми и даже трагическими последствиями, которые могли бы возникнуть (и действительно случились в реальности).

Отвергнув мир, арабы должны были готовиться к войне. А это уже было не так просто. Из 4 миллионов фунтов, которые выделялись на войну, реально поступило лишь 400 000, то есть всего 10 процентов, и это была одна из причин провала кампании закупок оружия. Реально подготовка к войне выразилась пока в составлении одного документа из 15-ти страниц и 3-х карт. Это был план вторжения арабских армий, который в одиночку разработал блестящий штабист, иорданский офицер Васфи Телль. По этому плану наступление должно было развернуться одновременно на трех фронтах. Иракские танки при поддержке войск Сирии, Ливана и добровольцев «генерала» Эль-Каукджи должны были разрубить страну надвое, выйти к Средиземному морю и занять порт Хайфу. Египетская армия, наступая с запада, должна была занять порт Яффа, а затем и сам Тель-Авив. Центральную часть страны должны были оккупировать полки элитного Арабского легиона, при этом всю необходимую помощь ему окажут «Воины джихада», а также марокканцы, алжирцы, саудовцы, — если сумеют прибыть вовремя на место сражения.

План был неплох и при его толковой реализации вполне мог бы стать причиной многодневных кошмаров у Давида Бен-Гуриона и всего израильского руководства.

Много пришлось приложить посредникам сил, чтобы суметь уговорить короля Фарука принять решение вступить в войну. При этом часто повторялся тот тезис, что нельзя позволить его хашемитскому сопернику королю Абдулле узурпировать Эль-Кодс в одиночку.

Наконец-то было объявлено: Египет собирается воевать.

Когда египетский премьер Нукраши вызвал к себе главнокомандующего Хайдар-Пашу, то задал ему один вопрос: «Готова ли армия к битве?» Тот на секунду задумался. Ответить «нет» означало конец всей его военной карьере. Но Хайдар-Паша, несмотря на свою устрашающую внешность, был человеком совсем не того калибра. И поэтому он ответил «да!», добавив для собственного успокоения: «…войны ведь все равно не будет. Будет наш парад на Тель-Авив, который мы возьмем через две недели».

Нукраши-Паша удовлетворенно кивнул головой, ведь приблизительно такого ответа он и ожидал.

Настало время встряхнуть и начать готовить египетское общество к предстоящим сражениям. При этом западные авторы справедливо указывают, что на тот период египтяне и иудеи, граждане Египта, жили бок о бок в полной гармонии, а народ в целом был еще равнодушен к палестинской драме. Поэтому с подачи, как бы мы сейчас сказали, «черных пиарщиков» был изготовлен и на многих столбах в Каире развешан плакат, где над картой Палестины был занесен в волосатой руке окровавленный кинжал с шестиконечной звездой Давида на рукоятке (благо, трагедия Деир Яссина давала неизвестному художнику право изобразить все «как надо»).

Одновременно в канцелярию премьер-министра был вызван молодой, но очень проницательтный журналист ведущей столичной газеты «Аль-ахрам» Мохаммед Хейкал. Он только что совершил поездку в Палестину и опубликовал серию «дорожных репортажей». Из них, помимо чисто этнографических описаний, думающий читатель мог узнать, что евреи представляют собой мужественного, умного и изобретательного противника, они хорошо организованы, сплочены единой идеей, поставили себе на службу все новинки технической мысли того времени и т. п. В канцелярии премьера журналисту Хейкалу настоятельно рекомендовали кардинально изменить тон его статей, чтобы не подрывать морально-политическое настроение нации накануне решающих событий. И последний штрих. Где-то в это же время у одного из братьев Диб, упомянутых в Главе без номера, раздался телефонный звонок. Звонил знакомый офицер египетского генерального штаба. Он попросил Диба срочно разыскать и при первой возможности переправить ему в Каир не меньше пятидесяти экземпляров карт с указанием дорожной сети Палестины.

Иначе египетская армия и не знала бы, по какой дороге ей триумфально маршировать на Тель-Авив. (Отдадим должное этому египетскому офицеру просьба его была очень своевременной, хуже, если бы этот вопрос возник в самый последний момент.)

* * *

Итоги апрельской конференции Лиги были широко обнародованы в арабском мире. Твердое обещание вступить в войну и покончить с сионистами гальванизировало действия «Воинов джихада», и в промежутке с 15 до 20 апреля операция «Нахсон» сошла на нет. Кастель наконец-то был оставлен, и к 21 апреля бригада «Харель» была выведена из Баб-эль-Уэда. Она понесла достаточно серьезные потери, особенно в период 3–8 апреля, да и солдаты просто-напросто устали, гоняясь в пешем строю за арабскими снайперами и лазутчиками по горным склонам в секторе Хулда — Латрун — Бейт Джиз — Кирьят Анавим. Ведь вертолетов тогда у них не было, точно так же как и БТР с БРДМами. Но была и еще одна причина для такого решения военного руководства: с грифом Top secret поступили агентурные данные, что англичане планируют вывести свои войска с ряда объектов досрочно. Поэтому резервы потребовались в другом месте.

Три автомобильных конвоя были проведены в Иерусалим, начиная с 6 апреля, четвертый и последний вышел из Кфар Билу утром 20 апреля. В нем насчитывалось почти 300 грузовиков. Его арьергард уже был атакован в обычной манере, 6 грузовиков сожжены, а троих убитых и 30 человек раненых евреи сумели забрать с собой в Иерусалим.

Дов Джозеф лично встречал каждый подходящий конвой, делая записи в своем рабочем блокноте. Итог был следующим: 1800 тонн продовольствия за все четыре конвоя, что составляло всего лишь половину потребности в 3500 тонн, необходимых, чтобы город мог выдержать двухмесячную осаду.

Ночью 21 апреля он еще продолжал обрабатывать свои записи, а в это время арабы под наблюдением Эмиля Гори вновь начали громоздить громадные валуны поперек автомобильной дороги.

Иерусалим вновь был в осаде.

* * *

Вторая половина апреля стала свидетелем массового исхода арабов со своих земель. В соседних арабских странах образовалась проблема лагерей палестинских беженцев. Многие из них существуют уже 50 с лишним лет, и в них уже выросло третье поколение изгнанников с родной земли. Все происходившее стало предметом оживленной полемики у израильтян и арабов, причем с участием посредников и миротворцев ООН, мировой прессы и т. д.

На тот момент многие палестинцы были убеждены, что только присутствие британских войск удерживает евреев от тотальной атаки на их владения, и поэтому лучше убраться оттуда, пока еще есть время. Решающее воздействие оказал действительно трагический эпизод с резней мирных жителей в деревне Деир Яссин (хотя израильская сторона продолжала утверждать, что это было непреднамеренное, случайное стечение обстоятельств, и даже принесла свои извинения).

В первую очередь стали уезжать влиятельные уважаемые лица. Дело кончилось тем, что накануне 14 мая в самом Иерусалиме осталось только два действующих члена Высшего арабского комитета. Это были два почтенных старца, люди безусловно мужественные, но бессильные.

Глядя на своих руководителей, стали массово уезжать и рядовые палестинцы с семьями. При этом подразумевалось, что они всего лишь освобождают пути для скорого подхода наступающих арабских армий, и не пройдет и 8… 11… 14… 20 дней, как они вернутся обратно.

Израильские полемисты, как правило, утверждали, что слухи о таинственных телефонных звонках в квартиры арабов со словами «Убирайтесь, пока целы!», о черных метках в виде шестиконечных звезд, нарисованных углем на дверях понравившихся им арабских квартир, — это все чушь. Наоборот, они побуждали арабов остаться и жить «в мире и согласии».

И вообще, «человек, который считает себя патриотом и который любит свою землю, не бежит с нее, он остается и защищает ее». Видно, не нам судить, сколько здесь правды и сколько простого лукавства.

В свою очередь, европейские авторы часто вспоминают, как ровно за восемь лет до описываемых событий, в мае 1940 года, толпы французских и бельгийских беженцев запрудили дороги перед наступающими германскими армиями. Если образованные европейцы поддались такой панике и психозу, то что же можно было ожидать от арабских масс, гораздо менее развитых и часто вообще неграмотных?

Вопрос такой запутанный, что на страницах данного тома нам его просто не распутать. Да мы и не ставим эту цель, а просто рассказываем о развитии событий. 18 апреля евреи заняли Тибериаду — древнюю столицу римских наместников на землях Палестины. Не прошло и недели, как в результате 24-часового сражения они заняли крупный портовый город Хайфа. В это же время был взят и другой важный порт — Яффа, который фактически стоял в городской черте Тель-Авива. По приказу из Лондона английские войска вновь вошли в него, чтобы вернуть этот порт арабам. Оказалось — его некому возвращать, так как из 70 тысяч арабского населения бежало 65.

Но не все так гладко проходило и для израильской стороны. К этому времени Давид Шалтиель уже неоднократно обращался к Бен-Гуриону с посланиями о необходимости эвакуировать близлежащие киббуцы. Постепенно лидер сионистов пришел к выводу, что последний утратил свои боевые качества, а его воля ослабла. В результате Шалтиель был освобожден со своего поста, а на его место назначен ветеран «Хаганы» Ицхак Садех.

Новый командующий решил, естественно, отличиться и предложил провести операцию «Джебусси». Джебусси — это древнее название деревни, которая еще четыре тысячи лет назад стояла на месте нынешнего Иерусалима и принадлежала одному семитскому племени.

Операция «Джебусси», которую Ицхак Садех планировал как своего рода маленький еврейский «блицкриг», началась с двойного провала. Попытка захватить доминирующие высоты Неби Самюэль (запомните это название) на северо-запад от города закончилась неожиданным и обидным разгромом роты «палмахников»; причем сразу погибло 35 человек, а высоты остались в арабских руках.

Атака на квартал Шейх Джерра увенчалась не менее обидным, хотя и не столь кровавым финалом. Здесь боевики наткнулись на решительное противодействие англичан, причем генерал Джонс, военный комендант Иерусалима, счел, что «Хагана» пытается поставить под угрозу пути эвакуации его войск на морской порт Хайфа. В силу этого он вывел на улицы батальон Хайлендского легкопехотного полка (Highland Light Infantry), поддержанный танками и орудиями на мехтяге. Завидя их, боевики сочли более благоразумным рассеяться без выстрела.

Провалившись на севере и востоке, Садех обратил свое внимание на юг. Здесь «Хагане» сопутствовал успех, но какой это далось ценой!

Итак, настало время решить судьбу квартала Катамон. После кровавого злодеяния в начале января, когда был взорван отель «Семирамис» со всеми его мирными арабскими обитателями, население квартала заметно уменьшилось. Многие из наиболее обеспеченных семей предпочли уехать. Тем не менее Ибрагим Абу Дайя, благополучно вернувшись со своим отрядом из-под Кастеля, продолжал нести караульную службу. Он и не догадывался, что иудеи приготовили ему новое испытание…

Сражение за Катамон началось на рассвете 30 апреля. Главным опорным пунктом квартала являлся греческий православный монастырь Сент-Симон. Его огромное здание с окружающими постройками доминировало над всеми окрестностями.

Командовал группой захвата все тот же герой Кастеля Давид Элазар.

Прикрываемые залпами ружейного огня и бросками ручных гранат, еврейские боевики отвоевали так называемый «гостевой дом» и затем ворвались в главное здание. Под командованием Абу Дайя находились палестинцы из Вифлеема-Хеврона и отряд добровольцев из Ирака. Поняв, что отступать некуда, они вцепились в молитвенный зал монастыря буквально «когтями». Последовала жестокая битва, вплоть до рукопашных схваток и ударов кинжалами и штыками. В клубах порохового дыма со стенных росписей Богоматерь с младенцем на руках грустно взирала на представителей двух ветвей одного семитского народа, которые у нее на глазах полосовали друг друга ножами. Перебросив все те же четыре 80-мм миномета, арабы накрыли всю окружающую территорию плотным огнем, отсекая возможную переброску еврейских подкреплений.