— Ты, Ванюша, подожди немного, я сосватаю тебе невесту! — пообещала забежавшая на кухню официантка, белобрысая смешливая Любка.
«Вот тоже... привязались», — насупившись, думал Ванюшка, удивляясь нелепой привычке взрослых вмешиваться в чужие дела, когда их не спрашивают, и все мерить на свой аршин.
На дворе тоже поджидали Ванюшку огорчения.
— Нянечка! — завопил кто-то из зловредных скобарей, но, получив тумака, умолк.
— В землю вгоню! — пригрозил Ванюшка. Но встретившейся в подъезде матери Фроськи, круглолицей, еще не потерявшей румянца тетке Дарье, он ничего не смог ответить.
— Спасибо тебе, сыночек, — поблагодарила она, — что ты побаюкал мово Кольку! Задержала я Фроську по делу.
«По делу!» — кипел он, взбираясь быстрыми шагами сразу через две ступеньки на свой этаж.
На другой день Купчику он с упреком сказал:
— Видел? Какова Фроська? Послушался я тебя.
— А ты к Фроське больше не подходи, — предостерег Купчик.
— И не подойду... — согласился Ванюшка, собирая все свое мужество. Решил он с этого дня стать твердым как камень, неуступчивым, несмотря ни на какие посулы. В самом деле, почему девчонка командует им? — Не подойду... — снова подтвердил он.
Но Фроська сама подошла к Ванюшке. Как ни в чем не бывало, вынув из кармана пряник, она разломила пополам и протянула Ванюшке его долю. Ванюшка категорически отказался.
— Не хочешь? — изумленно спросила Фроська. — Ты попробуй только! Сладкий-пресладкий. Мне батя с получки купил.
— Пробуй сама, — насупившись, посоветовал он, поворачиваясь к ней спиной.
Но Фроська снова оказалась впереди.
— Ты, дутик, — заглянула она Ванюшке в глаза, — зачем меня змеей обозвал?
— А кто же ты? — удивился Ванюшка, чувствуя, как под теплым и ласковым взором Фроськи тает у него на сердце накопившийся там лед.
— Пойдем, Ванечка, посидим, — предложила она.
Фроська привела его к забору, посадила на лавочку и сама села рядом. Свою долю пряника он все же съел, напоследок проводил Фроську до подъезда.
— Не слушай ты ее, — предостерегла Ванюшку высунувшаяся из-за угла Катюшка, когда Фроська удалилась домой. Шепотом она добавила: — Знаешь, как она тебя вчера позорила?
— Пускай, — пробурчал он, не чувствуя неприязни к Фроське.
— А ты с ней не разговаривай, — продолжала науськивать Катюшка, то бледнея, то краснея.
Ванюшка с удивлением уставился на Катюшку. Она глядела на него своими голубыми, без всякой хитринки, жалостливыми глазами; у нее даже слезинки выступили на глазах — так она почему-то расстроилась.
— А тебе какое дело? Чего наговариваешь? — не вытерпел Ванюшка.
Катюшка, по-прежнему с жалостью взглянув на Ванюшку, неслышно, молча отошла.
«Кляузница», — подумал он, не одобряя поведения Катюшки. Считалась она закадычной подружкой Фроськи, но все на дворе видели — обращалась Фроська с ней, как царица со своей придворной дамой. Она могла обругать безропотную Катюшку, дать ей в сердцах тумака, обозвать дурехой, а потом милостиво обласкать и поделиться всем, что имела. Находясь вместе с Фроськой, Катюшка платила ей смирением, безотказно выполняя все ее причуды. Но в отсутствие Фроськи она становилась злоречивой и охотно сплетничала с девчонками про свою подружку.
«Наябедничала, — думал Ванюшка про Катюшку, в то же время настраивая себя против Фроськи. — а все же Катюшка славная девчонка. О чем ни попроси Катюшку, она все сделает. А Фроська?..» Подходящего сравнения он не нашел.
После разговора с Катюшкой он снова решил держаться твердо в присутствии Фроськи и не очень давать ей воли.
«Теперь меня не запряжешь, не поедешь, — думал он. — Не на таковского напала!»
Но на другой день решение Ванюшки рухнуло, как снежная глыба под весенним ручьем. Произошли новые события, глубоко потрясшие Ванюшку. И во всем была виновата только Фроська.
ЗАМАНЧИВОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ
Как обычно, на дворе Скобского дворца было шумно и людно. У замусоренных, со ржавыми железными половинками ворот толпились свои и пришлые оборванцы. Хотя по случаю войны казенную винную лавку и закрыли, но у ворот все равно распивали если не вино, так ханжу, политуру. По двору ходили и голосили разные пришлые люди: ремесленники в грязных фартуках, бродячие торговцы с корзинами, ящиками и мешками, певцы, музыканты, нищие, акробаты. Одни из них ходили медленно. Задрав голову, они щупали глазами верхние окна и, как песню, нараспев протяжно тянули:
— А во-от чини-и-ить!.. Паять!..
— Разна матерья-а... Шелка матерья-а...
— Шуру-ум-м!.. Бурум-м!.. Старье покупаю... Старье-о! Бутылки-и... Банки-и!
Другие торопились и голосили более горласто:
— Морожена-а... на-на-на...
— Селедки голландски-и... Селедки-и-и...
— Рыжичков пожалте-е... Рыжичко-ов!..
— Пироги-и горячие!.. Пироги-и... Подлетай, хватай!.. Три копейки пара. С пылу-жару... Пироги-и-и...
А среди ровесников Ванюшки выделялись громкие голоса Фроськи, Цветка, Копейки. Шла у них веселая, крикливая игра в войну. Подстерегали ребята друг друга, ловили. Побежденных отводили в лагерь — закоулок за уборной. Наиболее непокорных сажали в бетонную коробку помойки, прикрывали сверху крышкой, чтобы те не убегали. Только и слышалось:
— Лови! Держи! Крути ему руки! Сажай!
И в это самое веселое, суматошное время на дворе показался отец Фроськи Егор Зубарев. В измазанной мазутом рвано» холщовой блузе, в тяжелых сыромятных ботинках, шел он с работы навеселе. Покачиваясь и размахивая руками, негромко звучным тенорком тянул про себя:
Вдо-оль по улице молодчи-ик,
Моло-одчик идет...
Он останавливался везде, где встречались слушатели и была возможность показать себя. Широко растопырив свои заскорузлые пятерни, он вмешался и в игру ребят, задерживая то одного, то другого.
— Зятек! Желанный ты мой! — завопил Зубарев, облапив налетевшего на него впопыхах Ванюшку. — Хочешь, я за тебя Фроську отдам? А-а-а!
Ванюшка покраснел как кумач, растерялся. Зашумели скобари, голопузая мелюзга. С величайшим вниманием глазели, как плечистый, дюжий Егор Зубарев тискал Ванюшку в своих могучих объятиях и от избытка чувств лобызал своего будущего зятя.
— Пошел домой! — кричала Фроська, стараясь поскорее увести отца со двора.
Он упирался, не желая идти. Смуглое, цыганское лицо у Егора Зубарева, побагровев, ершилось смолисто-черными усами и бородой, белые как сахар зубы и белки глаз сверкали. Он гремел на весь двор:
— Вы кто передо мной? Заклепки! Ей-ей, заклепки! Зятек! Желанный ты мой! Да за Фроськой ты как за каменной стеной. Она у меня на все руки. И пол вымоет, и обед приготовит, и бельишко выстирает… Женю! Ей-ей, женю!
С трудом Ванюшке удалось вырваться, а Фроське увести отца домой. Но как только Ванюшка снова вернулся к ребятам, его сразу же встретили дружным общим хохотом. Скобари покатывались со смеху, показывая на его измазанные мазутом щеки.
— Вы чего? Чего вы? — недоумевал Ванюшка, не зная, смеяться или пустить в ход кулаки. И куда он ни поворачивался, везде встречал его смех.
— Зятек! — громче всех гоготал Копейка. — Зятек! — Щербинка у него во рту темнела, словно открытая калитка, в белоснежном частоколе зубов.
Хихикал Цветок, а Кузька Жучок так и прыгал от смеха, держась за живот.
Смеялись все. И только Царь молчал. Он смотрел на Ванюшку нахмурившись и по своей привычке шевелил кулаками, засунутыми в карманы штанов. Означало это, что Царь рассержен.
Первым кончил смеяться и нахально полез к Ванюшке Цветок.
— Пу-поч-ка! — сквозь зубы, умышленно картавя, приветствовал он Ванюшку, выпячивая губы сердечком. Он держал в руках ржавую кастрюлю с проломленным дном, издевательски предлагая: — Давай обвенчаю?
От такого коварного глумления и насмешек Ванюшка хотел было немедленно скрыться и не вылезать из кухни чайной. Но тут среди ребят появилась Фроська. Ее тоже встретили всеобщим гоготом и градом насмешек.
Фроська было растерялась, но, взглянув на кипевшего яростью чумазого Ванюшку, тоже засмеялась.
— Ты, чумич, утрись... — укоризненно предложила она еще более оторопевшему Ванюшке, который так и не понял, какой же он чумич.
Сразу же с новой силой поднялся такой гогот и гвалт, что Фроська тоже взбеленилась.
— Чего гогочете?.. — закричала она, решительно подступая к ребятам.
Смуглое лицо Фроськи загорелось гневным румянцем, большущие глаза еще более почернели.
— Мой женишок, вот и все! — с отчаянной и гордой смелостью бросила она в лицо всем мальчишкам и девчонкам, выскочив вперед и вызывающе подперев руками бока. — Что, завидки берут? Га-га-га... Хы-хы-хы...
В своем новеньком василькового цвета сарафанчике, босая, она стояла перед ребятами, поводя черноволосой головой, испепеляя всех горящим взором. Скобари перестали смеяться. Все с удивлением смотрели на Фроську, словно впервые ее видели. Никто не обратил внимания на Катюшку, которая сразу же после ошеломляющих слов Фроськи, изменившись в лице, поспешно ушла домой. А Фроська быстро успокоилась, словно ничего не случилось. Она слышала кругом перешептыванье и упреки своих подруг. Но если бы кто в этот момент заглянул к ней в душу, то пришел бы в большое изумление. Душа у нее была чиста, как стеклышко. Даже изображения Ванюшки, даже какого-либо намека на его след там не было. Была Фроська равнодушна к Ванюшке, как равнодушен может быть могучий дуб к зеленой былинке, примостившейся по соседству с ним. Если Фроська и могла быть неравнодушна, то отнюдь не к Ванюшке. Но никто из скобарей этого не знал. Не знал и Ванюшка, невольно любовавшийся гордой Фроськой.
Он готов был отдать за Фроську полжизни, если бы кто-нибудь ее тронул. Он даже намеревался подойти к ней, взять за руку и отвести подальше от злых врагов-насмешников, но не решился. Душа у него ликовала, появилась неведомая удаль и сила, заставившая на всех глядеть свысока.
Но Фроська, не удостоив своего «жениха» даже взглядом, повернулась и зашагала к своему подъезду.
НЕУДАВШИЙСЯ ПОЕДИНОК
Все теперь глядели на Ванюшку и на Цветка, который снова подошел к своему сопернику с кастрюлей в руках и, ни слова не говоря, водрузил проломленную кастрюлю на голову Ванюшки. В ответ Цветок немедленно получил сдачи.
— Ты... так... — еще более рассвирепел Цветок, по своей привычке засучивая рукава, и, не сдержавшись, бросил в лицо Ванюшки самое страшное оскорбление, которое мог только придумать: — Шкилет ты ползучий...
— А ты... — задыхаясь от ярости, выпалил Ванюшка. — ты... пуговица...
Драка стала неминуемой. По законам скобарей нанесенное оскорбление могло быть смыто только кулачным боем. Ванюшка стоял как боец, гордо выпятив грудь и сжимая кулаки, готовый перед всем народом поддержать свою честь. Чумазое лицо у него горело. Он было снова шагнул к Цветку, но тут решительно вмешался Царь. Был он пасмурен и мрачен и заикался больше обычного.
— С-с-стой! — приказал он противникам, вклиниваясь между ними. — Ч-ч-чур, драться по-честному... — Хотя Царь и был заметно настроен против Ванюшки, кривить душой он не хотел.
Сразу же нашлись добровольные арбитры-секунданты и отвели соперников на положенное расстояние — дистанцию.
— Биться, пока кто-либо не плюхнется на землю, — заявили они.
— А ежели сразу очухается? — задал кто-то из скобарей вопрос.
— Тогда начинать сначала! — авторитетно разъяснил Копейка, нетерпеливо потирая руки.
Секунданты тоже засучили рукава. Были на земле прочерчены линии. За положенную черту ни один из бойцов не имел права отступать.
— Погоди!.. — по-прежнему бесновался Цветок.
— Посмотрим!.. — в свою очередь грозился Ванюшка, готовый умереть, но победить.
Неоднократно раньше они сходились на кулаки, но закрепить за собой первенство ни один из них так и не смог. Да и мешал Царь. Теперь сам Царь требовал драки. Теперь предстояла завершающая схватка. По сигналу секундантов противники пошли друг на друга, замахав кулаками. Ванюшка был сильнее, но Цветок увертливее. Первый удачный удар нанес Цветок, снизу вверх. Ванюшка тоже изловчился и сверху вниз отквитал свой промах.
Но тут на ребят неожиданно наткнулся вышедший из подъезда, как и обычно под хмелем, Черт. Он решительно повел руками и сразу отбросил противников на значительное расстояние.
— С-сгинь, нечистая сила! — прогрохотал он своим могучим басом.
Попавшийся на пути Черта Царь тоже отлетел в сторону. Остальные ребята брызнули от грузчика, как тараканы от огня.
— А-а-а-ми-инь! — снова прогрохотал Черт и тут же выругался.
Стоял он, засунув свои могучие ручищи в карманы широченных холщовых штанов, и, покачиваясь, глядел выпученными, налитыми кровью от постоянного пьянства глазищами, стараясь отыскать, на ком ему отвести душу.
Соперники немедленно разошлись. Продолжать поединок никто из них уже не хотел.
РАДУЖНЫЕ МЕЧТАНИЯ
Вернулся Ванюшка на кухню чайной «Огонек» в плачевном виде: с испачканными мазутом щеками, взъерошенный, с синяком под глазом, но гордый, сияющий. Ему не терпелось сообщить домашним или хотя бы одним словом при удобном случае намекнуть о том, что говорил отец и сама Фроська.
— Ты ли это, Якунькин-Ванькин? — осведомился дед, выходя из-за стеклянной стойки буфета и протирая очки. — Разукрасили тебя под орех!
— Посмотри на себя! — качая головой, ужаснулась и мать. — На кого ты, образина, только похож?
Ознакомившись со своим изображением в зеркале, сконфуженный Ванюшка долго отмывался над раковиной. Но радужное настроение не покидало его. «Не очень-то кричите, — думал он. — А то уйду на житье к Зубаревым, заплачете. Попросите: «Вернись обратно!» Не вернусь».
Устроившись поудобнее за столом, Ванюшка предался заманчивым мечтам о том, что говорили отец Фроськи и сама Фроська. «Интересно, что скажет мать? — думал он, развалившись за столом. — Пожалуй, ругать станет».
И тут он вспомнил про своего отца: «Одобрит ли он? Согласится ли?»
С первых дней войны отец Ванюшки ушел на фронт воевать с немцами и не прислал ни одного письма. Мать наводила справки. «Пропал без вести», — отвечали ей.
«Вернется, — думал Ванюшка. — Может быть, в плену находится...» Он никак не хотел примириться с мыслью, что отца уже нет в живых.
Сидевший на стуле его любимец, черный с белым галстуком старый кот Васька, сладко жмурился, поглядывая на своего хозяина.
«Ваську тоже с собой возьму», — решил Ванюшка, погладив кота.
Предстоящая жизнь заняла все его воображение. Как дальше себя вести с Фроськой, он никак не мог решить. Конечно, он должен приказывать ей, а она только слушаться... Первым делом приказать не любезничать с Цветком, не скалить с ним зубы. Гнать его от себя в шею! Пускай Цветок злится, сколько ему угодно. Не обращать на него никакого внимания. «Смотри... Я обидчивый, — мысленно предупредил он Фроську. — Дружить ты теперича со мной обязана постоянно и на веки вечные».
— О чем, Ивашка, задумался? — поинтересовался маркер Терентий, появившись на кухне с пустой тарелкой в руках. Терентий умел первоклассно гонять по зеленому сукну бильярда костяные шары с черными номерами, а в свободные часы равнодушно созерцать посетителей в чайной, подпирая спиной косяк дверного пролета. В таком положении он мог находиться часами.
— Так, ни о чем, — уклонился от ответа Ванюшка, не желая посвящать посторонних людей в свои сокровенные мысли.
Маркер Терентий Ванюшке нравился. Он порой разрешал Ванюшке гонять шары на бильярде. Вот и сейчас у Ванюшки появилось непреодолимое желание хотя бы в игре излить свое настроение.
— Можно? — спросил Ванюшка, появляясь в бильярдной вслед за Терентием. Глаза его просительно смотрели на маркера. — Только два шарика.
Маркер нерешительно почесал черноволосый затылок.
— Тю-тю, — протянул он нараспев. — А мне за тебя от Николая Петровича неприятность терпеть?
— Одну только минуточку... Миленький... Хорошенький... — упрашивал Ванюшка, уже держа в руках увесистый деревянный кий. — Дедушка не узнает. Я скажу, что сам без спросу взял.
— Ну ладно, — согласился Терентий и вернулся к дверному пролету созерцать посетителей.
Ванюшка с увлечением стал гонять шары по зеленому нолю. Но Терентий скоро покинул свой дверной косяк и подошел к Ванюшке, чем-то встревоженный.
— Ивашка, — с непонятной таинственностью зашептал он на ухо Ванюшке, — у Михеля в мундштуке папироса торчит. Мне самому неудобно брать. Будь другом, возьми. Покурить хочется. Какой-то дурак оставил.
Ванюшка с удивлением взглянул на маркера и, ни слова не говоря, отправился за папиросой.
«Сам же ее в мундштук всунул, а теперь кого-то ругает», — думал Ванюшка, влезая на стул в малом зале и дотягиваясь до мундштука. Вынув папиросу, он отнес ее Терентию.
— Важнеющая, — бормотал Терентий, — дукатовская, — но курить почему-то не стал, снова устроившись у косяка.
К странностям Терентия Ванюшка уже привык. То казался ему маркер умным и хитрым, то дурашливым и суматошным.
Погоняв шары, Ванюшка отправился на кухню и, снова устроившись за столом у окна, вернулся к своим прежним мечтам.
Довольно ярко он представил себе, как придет в чайную «Огонек» вместе с Фроськой, усадит ее за стол и закажет пару чая с лимоном. Деньги у него есть дома в копилке. Конечно, из кухни будут выглядывать и мать и дедушка. Пускай глядят... Мысленно опорожнив вместе с Фроськой два чайника кипятку и сжевав свою дольку лимона, Ванюшка отправился в гости к Фроське на пятый этаж. «Накормлю я тебя рыбой — треской», — предупредила его Фроська, усаживая за стол.
Ванюшка согласился. Напротив за столом сидели Егор Зубарев и тетка Дарья, наперебой они упрашивали Ванюшку угощаться без стеснения. «Ладно, не упрашивайте, — думал Ванюшка. — Я капризничать за столом не умею». Тут же он счел уместным задобрить родителей Фроськи: «Когда потребуется, если нужно, я могу снова Кольку понянчить... Только, чур!.. — Он строго взглянул на Фроську и предупредил при всех: — Смотри, с Цветком больше не водиться...»
Как дальше развернулись бы события, Ванюшка не успел решить. Шорох за окном прервал его мысли. Обернувшись, он увидел в окне... Катюшку. Поднявшись на цыпочки, она настойчиво пялила глаза и тихим шепотком взывала:
— Ванюша, выйди-ка сюда! Что я тебе скажу...
«Наверно, Фроська послала», — догадался он и опрометью выскочил на двор. Но он горько ошибся.
ТРУДНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ
Катюшка, прислонившись к стене, стояла у подъезда в своем заношенном до дыр пестром ситцевом платьишке, как-то криво опустив одно плечо и подняв другое. Белобровое, с черной родинкой возле носа лицо ее уныло вытянулось, а глаза часто моргали, словно она собиралась пустить слезу.
— Ну-у? Чего тебе? — спросил Ванюшка, неспокойно поглядывая по сторонам в поисках Фроськи.
Катюшка молчала. Собиралась она сказать ему многое, в первый раз в жизни поговорить по душам, но слова почему-то застряли, не шли с языка. Так они стояли с минуту и молчали: он — со все усиливающимся нетерпением ожидая и глядя вопросительно на нее, а Катюшка — потупив глаза, с виновато-убитым видом, тяжело вздыхая. Наконец, когда молчать стало уже нельзя, она подняла глаза, жалобно взглянула на Ванюшку и, собравшись с духом, разом отчаянно выложила:
— Ты Фроське не верь... Фроська Петьку больше уважает, чем тебя!
— Ну и пускай! — рассердился Ванюшка.
— Фроська тебя Чайником обзывает... «Нужен он мне, говорит, как гвоздь в сапоге». Вот лопни мои глаза! — скороговоркой спешила высказаться Катюшка, преданно и по-прежнему жалостливо глядя на Ванюшку своими простодушными, без какой-либо хитринки, бирюзовыми глазами. Очень Катюшке не хотелось, чтобы Фроська окончательно завладела Ванюшкой, о чем теперь во весь голос говорили все девчонки на дворе.
Ванюшку покоробило от такого сравнения его с гвоздем.
Но все же он мужественно выстоял. Он молча слушал, в душе удивляясь, какая сила могла толкнуть Катюшку на черное предательство. По законам Скобского дворца следовало ей дать хорошего подзатыльника: не ябедничай. Но он всегда относился к девчонкам снисходительно.
— Подумаешь, — сурово ответил Ванюшка. — Мне-то ничуточки ни жарко ни холодно.
Снова пытливо взглянув Катюшке в глаза. Ванюшка вдруг все понял и... покраснел.
Ему даже стало жаль Катюшку. Он добродушно глядел на впалое, чуть курносенькое, но все же приятное личико Катюшки, с маленьким ртом и бирюзовыми глазами. Смотрел на ее длинное, до босых пяток, ветхое ситцевое платьишко с какими-то косыми складками на боках, неумело перешитое из старой материнской юбки. Смотрел и думал: как объяснить ей, чтобы она не наговаривала больше на Фроську? Все равно бесполезно. Катюшка тоже ему нравилась, дружить с ней он не отказывался. Но ни в какое сравнение с Фроськой она не могла идти. Даже если бы все девчонки Скобского дворца дружно ста голосами стали бы хаять Фроську, все равно ничего бы у них не получилось.
На счастье, подошел Купчик, и Ванюшка вместе с ним удалился, очень смущенный.
Катюшка осталась одна. Две слезинки выкатились у нее из глаз. Ожидала, что Ванюшка скажет ей: «Пойдем, Катюшка (или, еще лучше, назвал бы Катей), пойдем на улицу», а он даже ласкового слова не оставил.
— Что ты такая кислая? — участливо осведомилась подошедшая к ней подружка Дунечка Пузина.
— Нет... я не кислая, — не созналась Катюшка, стараясь держаться мужественно. Но в душе у нее продолжала бушевать неприязнь к Фроське.
Если бы была у Катюшки сила воли, она незамедлительно перестала бы с Фроськой дружить и при случае сама бы ее так ущипнула и дала такого тумака, что Фроська невзвидела бы света. Но такой силой воли Катюшка еще не обладала.
Ванюшка же отошел с Купчиком от Катюшки, решив немедленно отыскать Фроську. Намеревался он теперь же при всем народе засвидетельствовать ей свою преданность: угостить ее сахаром, несколько кусочков которого он припрятал в кармане, и уже больше не отходить от нее ни на шаг.
— Зятек! Зятек! — завопила мокроносая голопузая мелкота, когда Ванюшка появился среди ребят.
По опыту зная, что лучше в таких случаях и виду не показывать, что обижаешься, Ванюшка притворился глухим.
И тут навстречу попался Царь со своей свитой в полдюжину скобарей. Он даже не взглянул на Ванюшку и проследовал мимо с холодным как камень лицом. На сердце у Ванюшки стало нехорошо. Он понял, что Царь его разжаловал.
— Что это он? — спросил Ванюшка у Купчика.
— Бешеный, — уныло подтвердил Купчик, поглаживая свой затылок.
В этот день Царя не узнавали. Собравшуюся было в закоулке «государственную думу» он разогнал. Многих своих приближенных, подобно Ванюшке, тоже разжаловал. Царь даже поругался с крестовым братом Серегой Копейкой.
Совершенно непонятно вела себя и Фроська. Спустя несколько минут она встретилась Ванюшке, но почему-то не обратила на него никакого внимания, даже не взглянула. Носилась как ветер по всему двору. То там, то тут мелькал ее новый, василькового цвета с белыми полосками сарафан; тормошила она девчонок, лезла с разговорами к ребятам, а к Ванюшке и близко не подходила.
Тогда он сам подошел к ней, намереваясь учинить строгий допрос и больше не отпускать от себя, зная ветреный характер своей подруги.
— Ты чего? — сердито осведомилась она.
Недоуменно пожав плечами, Ванюшка обиделся и хотел отойти. Но к нему подлетел Цветок.
— Чайник, сто да сто, сколько будет? — обратился он к Ванюшке, глубокомысленно наморщив лоб.
— Двести, — сразу же ответил тот, не ожидая подвоха.
— Сиди, дурак, на месте! — победоносно обрезал его Цветок, нахально улыбаясь, и умчался, блеснув своими золотистыми вихрами, дальше искать таких же, как Ванюшка, простаков.
Фроська во все горло захохотала. Засмеялись и остальные. Закусив губу, Ванюшка немедленно удалился.
Теперь все было кончено. Фроська больше для него не существовала. Если бы даже она куда уехала или даже умерла, он и слезинки не пролил бы. Дома он завязал узелок на платке и положил платок на приметное место. Предстояло этому узелку на платке напоминать ежечасно Ванюшке о вероломстве Фроськи.
ЛЕГКОМЫСЛЕННЫЙ ПОСТУПОК
Дома Ванюшка долго не усидел и снова вышел на двор. Он уже больше не глядел на Фроську, даже близко не подходил к ней. Разом освободившись от унизительной рабской зависимости, Ванюшка снова почувствовал себя вольным человеком. Но сердце у него все еще щемило, и в кармане лежал припасенный для Фроськи сахар.
Встретившись с Катюшкой, заговорил первый.
— Ты Купчика не видала? — с озабоченным видом осведомился он, хотя только что перед этим расстался с Купчиком. Катюшка отрицательно покачала головой.
— Фефелушка! — ласково пожурил он, одернув на голове Катюшки сбившийся белый ситцевый платочек.
Катюшка зарделась, не зная, что подумать.
— Вечером дождик будет, — сказал Ванюшка, глубокомысленно посмотрев на сгущавшиеся над Финским заливом темно-багровые тучи.
Катюшка сразу охотно согласилась:
— Будет.
Вынув из кармана два куска сахару, один из них он протянул Катюшке:
— Хочешь, бери.
Вспыхнув, Катюшка взяла сахар.
— Спасибочко! — поблагодарила она.
— Ешь, я еще принесу. — Он вынул весь свой запас сахара и точно разделил пополам.
Хотелось ему положить Катюшке руку на плечи и так пройтись с ней по двору. Пускай все глядят. Чтобы больше ни один зловредный голос не смел бы обозвать его зятьком. Они отошли к подъезду и присели у забора на лавочку, продолжая дружелюбно разговаривать.
И тут совершенно неожиданно, заложив за спину руки, подошла к ним Фроська. Очевидно, ей кто-нибудь уже насплетничал. Увидав Фроську, Ванюшка растерялся. Решимость снова стать независимым человеком мигом испарилась под насмешливым взором Фроськи. Он хотел отодвинуться подальше от Катюшки и посредине посадить Фроську, но не тут-то было. Катюшка цепко держала его за рукав.
— Кать! Поди сюда! — повелительно сказала Фроська.
Катюшка сидела неподвижно, не подавая признаков жизни.
— Кать, на минуточку, — уже ласково попросила Фроська.
— Не пойду, — отозвалась Катюшка. Лицо у нее пылало.
У Ванюшки было такое ощущение, что Фроська сейчас же растерзает Катюшку, а ему плюнет в глаза. Но терзать Катюшку Фроська не стала. Больше ничего не сказав, она недовольно вздернула плечами и отошла. В эту минуту Фроська была злая-презлая. Глаза у нее метали огонь и молнии. Видно, отдавать Ванюшку под власть своей тихони подружки она не желала.
Сразу же после ухода Фроськи Ванюшка расстался с Катюшкой. Разговаривать им стало не о чем. Настроение испортилось. Ванюшка одиноко слонялся по двору, испытывая угрызения совести. Как случилось, что он, не поговорив толком с Фроськой, так легкомысленно изменил ей, Ванюшка и сам не понимал.
Подошли Купчик и Жучок, все вместе они направились в глубь двора. И... наткнулись на Фроську. Она стояла с Царем и оживленно беседовала.
Ванюшка насторожился. Со стороны он внимательно осмотрел того и другого и пришел к выводу, что говорит одна Фроська, а Царь только слушает. «Хитрюга, к Царю подлаживается», — подумал он.
Царь глядел особенно мрачно и сурово. Глубокая морщинка лежала у него на лбу, губы были крепко сжаты. Видно, находился Царь в глубоком раздумье. Фроська, мельком взглянув на Ванюшку, села с Царем рядом у забора на лавочку, а по другую сторону от себя положила камень, чтобы Ванюшка не вздумал присоединиться.
И, уже больше не обращая никакого внимания на Ванюшку, Фроська стала заигрывать с Царем. Она шутливо сдернула ему картуз на глаза, потом легонько толкнула в бок. Ванюшка все зорко примечал. Царь впервые за весь день улыбнулся, и глубокая морщина, прорезавшая лоб, стала разглаживаться.
Для Ванюшки стало все ясно. «Хитрюга!» — снова подумал он. Не Цветок его соперник, а сам Царь. По сердцу Ванюшки словно кто скребнул железиной. Так оно заныло. Подобного поворота событий он никак не ожидал. Впервые в жизни он почувствовал себя обездоленным и глубоко несчастным.
«Хитрюга! Ну и хитрюга!..» — повторял он про себя, качая головой.
Не желая быть свидетелем, как они любезничают, Ванюшка в то же время был не в силах и уйти домой. Он вертелся возле подъезда. Несколько раз с деловым, озабоченным видом прошел мимо них, давая ясно понять Фроське, что он не ушел домой. Только бы Фроська перестала любезничать с Царем. Проходили мучительно долгие минуты, но Царь и Фроська все находились вместе.
И тут к убитому горем Ванюшке подошел Копейка, как и обычно белозубо улыбаясь во весь рот.
— Хмырь! Давай сыграем? — предложил он, показывая Ванюшке медный пятак.
— Давай, — уныло согласился Ванюшка, ощупывая в кармане фантики. С Копейкой он неоднократно играл, и всякий раз с большим убытком: Ванюшкины фантики быстро перекочевывали в многочисленные карманы жилетки Сереги. На этот счет Копейка был ловкач из ловкачей.
— Фи! На фантики, — неодобрительно хмыкнул Копейка, тряхнув головой в картузе. — Давай по грошику? Не жадничай.
Ванюшка в нерешительности остановился.
В руках у Копейки снова соблазнительно блеснул пятак, в кармане штанов звякнули медяки. Копейка последнее время торговал на перекрестке вечерними газетами, играл он уже теперь на деньги, а Ванюшке это строго-настрого запрещалось.
— Проиграешь — запишу в долг. Выиграешь — все твои, — идя на уступки, пообещал Копейка, снова звякнув в кармане медной мелочью и белозубо улыбнувшись.
Ванюшка нерешительно оглянулся на сидевшую рядом с Царем Фроську, словно спрашивая совета. Но Фроська, увлеченная беседой с Царем, по-прежнему не замечала Ванюшку.
«Вот назло тебе буду играть на деньги, — подумал Ванюшка и согласился. — Смотри, как я буду играть», — беззвучно приказал он Фроське.
Копейка высоко подбросил свой пятак.
— Решка! — крикнул Ванюшка. Но не угадал.
Копейка снова подбросил свой пятак.
— Орел! — громогласно заказал он. Словно подчиняясь воле хозяина, двуглавый орел, распластав свои медные крылья, покорно лег на землю.
Ванюшка проигрывал.
Начали они играть по грошику, но потом удвоили ставку. Игра продолжалась. А Фроська по-прежнему не обращала на Ванюшку никакого внимания. Проигрывая, Ванюшка все более ожесточался на Фроську, Царя, на всех окружающих. Играли уже по две копейки, по пятачку. Так надеялся Ванюшка быстрее отыграть свой проигрыш, который рос, как снежный ком.
Вскоре, к великому облегчению Ванюшки, возле забора появилась повязанная крест-накрест вязаным платком хилая, сгорбленная тетка Царя Иваниха и, как обычно сердито выговаривая, погнала его домой. Царь безропотно подчинился, расставшись с Фроськой. Иваниха была единственным человеком на свете, которому гордый Царь добровольно подчинялся и даже терпел от нее побои. Почему-то он боялся своей тетки как огня. На дворе об этом все знали и удивлялись.
После ухода Царя Фроська должна была бы обратить внимание на Ванюшку. Но она снова занялась разговором, на этот раз с Цветком, и вскоре ушла. А игра все продолжалась...
ОБЪЯВЛЕНИЕ В ГАЗЕТЕ
Никто из ребят на дворе не догадывался, что в жизни Типки Царя намечалась крутая перемена.
Был Царь круглый сирота. Воспитывала его тетка Иваниха.
Хотя с той поры, как случился пожар в деревне, унесший на тот свет родную сестру Иванихи — мать Типки, прошло уже много лет, о случившемся Иваниха ни на один день не забывала. Ходила она по квартирам сердобольных купчих и чиновниц собирать на «погорелое место» и на «сиротскую долю», сдавала внаем в своей каморке на нижнем этаже углы и койки одиноким жиличкам. Тем Иваниха с Царем и кормились.
Порой Иваниха ворчливо напоминала племяннику:
— Своими руками, родимый, тебя, несмышленыша, из огня вытащила.
Показывая сухие, сморщенные руки, изуродованные белесыми рубцами от ожогов, добавляла:
— Сама, как кудель льна, пылала. А бог-то милостив... — Она набожно крестилась. — Не дал твоей душеньке младенческой погибнуть. И меня из огня вывел.
Больше к своему рассказу о прошлом Иваниха не добавляла ни слова.
Типка в меру своих сил, как умел, помогал тетке, ходил вместе с ней по «благодетелям». А последний год все чаще наведывался он в Коммерческий порт неподалеку от Скобского дворца, где порой перепадала таким, как он, подросткам случайная работа. Пробовала его Иваниха устроить торговать газетами, но ничего из этого не получалось. Смелый и боевой на улице и в Скобском дворце, Царь с пачкой газет в руках терял дар речи. Сверстники его бегали словно оглашенные по улицам и громко вопили о разных происшествиях. А Царь ходил с пачкой газет в руках по улицам и только хмурился. Не оказалось у него «торговой жилки», о чем Иваниха жаловалась на дворе соседкам и не раз вгорячах попрекала племянника.
Типка и сам понимал, что становится в тягость тетке. Одна она еще могла кое-как прокормиться. А вдвоем жить становилось не под силу.
Тяжелые для Царя разговоры начались уже с зимы. Тетка уговаривала его пойти в люди. Царь не возражал. Уже несколько раз они с теткой ходили по объявлениям. Но одним не нравился суровый, диковатый взгляд Типки, обличавший своевольный, непокорный характер; для других требовался паренек «на побегушках» более старшего возраста. Определить Царя в люди Иванихе все не удавалось.
Только на днях, когда они сидели у себя в комнате за колченогим столом и ели холодец с картошкой, Иваниха загадочно намекнула племяннику:
— Надоумили меня благодетели. Помогли в газету мою кровную просьбу изложить. Бог даст, возьмут тебя, Типушка, к себе хорошие люди. Станешь ты человеком.
Царь встрепенулся. Окончив два класса начальной городской школы, Царь умел читать. Разбирался он и в газетах, на последних страницах которых печатались чуть ли не вершковыми буквами объявления о продаже домов, магазинов, лошадей, собак... Теперь, по словам Иванихи, в газете должно было появиться объявление и о Типке.
На этот раз, пригнав Царя домой, Иваниха, очень взволнованная, сунула ему в руки «Петроградскую газету», которую ей дали «благодетели».
— Читай, Типушка! — коротко приказала она и надела очки, хотя сама не знала грамоты.
Не сразу Типка нашел, что требовала от него Иваниха. На предпоследней странице среди других объявлений он все же заметил и громко, медленно прочитал:
Дорогие наши благодетели!
Окажите божескую помощь безродному сироте-отроку Антипу Цареву. Не дайте ему умереть с голоду!
Помогите, Христа ради, устроить его в люди на какую угодно работу.
Живет горемыка-сирота Антип Царев у престарелой тетки, его возрастившей, которая сама не имеет средств для своего пропитания.
В конце следовал адрес и фамилия Иванихи.
Хотя подобные объявления-призывы о помощи встречались в газетах часто, Типке стало не по себе, больно защемило сердце. С немым укором он посмотрел на сморщенное, как печеное яблоко, лицо Иванихи. А Иваниха, выслушав внимательно объявление, по привычке истово перекрестилась перед иконой на божнице:
— Теперь, бог даст, Типушка, пойдешь ты в люди.
Сразу же подобрев, она погладила своей изуродованной рукой Царя по ершистой голове и заплакала. Все же Иваниха по-своему любила племянника.
От ужина Царь отказался.
ЧУДОДЕЙСТВЕННОЕ ЗЕЛЬЕ
Ночью во сне мерещились ему разные купчихи и чиновницы-благодетельницы. У одного хозяина Царь, пыхтя и обливаясь потом, тащил тяжелый самовар с кипятком. В другой квартире он долго чистил ваксой сапоги, а злющая хозяйка последними словами ругала его. Дородная, жирная купчиха в байковом капоте заставляла Царя мыть пол, нянчить какого-то черноволосого малыша, а тот щипал его за нос и бил по щекам. Потом купчиха и ребенок исчезли, и рыжий верзила-продавец водрузил на голову Царя огромную тяжелую корзину, заставив во все горло кричать: «Пироги горячие! Пироги-и!»
Проснулся Царь на рассвете, обливаясь холодным потом, и больше уже не мог уснуть. Разбудил Типку Иванихин голос, когда она, подняв грязный ситцевый полог, настойчиво будила своих жиличек, снимавших у нее «углы»:
— Ба-а-абы-ы! Ба-а-быньки-и! Вставайте, родимые!
В душном промозглом сумраке под низко нависшим мокрым сводчатым потолком, за занавесками и развешанным вдоль стен бельем зашевелились люди.
— Ох-хо-хо-хо! — слышались протяжные вздохи, негромкие, хриплые спросонья голоса, кашель.
Заскрипели гнилые половицы пола. Первой оделась ткачиха с ситценабивной мануфактуры «Лютч и Чешер» — бездетная молчаливая солдатка Стеша. Завязывая узлом на голове черный ситцевый платок, она остановилась на пороге и тихо, заискивающе попросила Иваниху:
— Вы уж, Ивановна, будет письмецо, примите? Может, доплатное...
— Ладно, родимая, ладно! — успокоила ее Иваниха, зная, что та ждет письма от мужа-солдата из госпиталя.
Стешу Типка уважал за серьезный, спокойный характер, за немногословную, скупую речь.
Вслед за Стешей торопливо и шумно собралась и ушла служившая в чайной «Огонек» голубоглазая, с крутым румянцем во всю щеку официантка Любка. Типке она нравилась. Любка обладала неистощимо-веселым характером. Частенько приносила она Царю то булку, то котлетку, что оставались от посетителей.
Долго мешкала у своей койки рябая судомойка Аксинья. Выдвинув небольшой, кованный белой жестью сундук, она достала из сундука завернутую в полотенце объемистую бутылку.
«Приворотное зелье!» — решил Царь, одним глазом неотступно наблюдая за Аксиньей. О том, что у Аксиньи есть приворотное зелье, Типка впервые узнал, когда к ней зашел бравый, рослый черноусый матрос с военного корабля «Орел». Типка тогда заметил, как Аксинья, собирая на стол закуску, долго встряхивала свою бутыль, прежде чем налить небольшую стопку черноусому моряку.
«Настоечка», — предложила она.
«Зубодер?» — шутливо спросил он.
Типка не расслышал ответа Аксиньи. Стопку матрос охотно выпил, довольно крякнул, обтирая усы, закуску с аппетитом съел и, недолго пробыв, ушел.
Все соседи не только по квартире, но и по подъезду в один голос удивленно ахнули, узнав, что рослый, бравый моряк — законный муж Аксиньи. Разом дружно зашушукались, что не пара он рябой Аксинье, вдобавок она старше его на добрый десяток лет.
«Отобью!..» — пригрозила ей тогда Любка.
«Выплюнешь, не жевавши, — резко заявила Аксинья. — За своего Гришутку я спокойна».
При этом Аксинья проговорилась, что помогает ей приворотное зелье. Все женщины на дворе снова в один голос удивленно заахали.
«Крепко-накрепко приворожила!» — хвасталась Аксинья. Красноватое, словно луженое медью, с черными густыми бровями лицо у нее горделиво сияло.
И в самом деле бравый моряк Григорий частенько наведывался к Аксинье. Слух же о чудодейственном зелье гулял по всему дому, будоража многих.
Было это совсем недавно, каких-нибудь полтора месяца назад. И вот теперь, осторожно развернув бутыль, Аксинья вытащила пробку, понюхала, словно в чем удостоверяясь, и, снова закупорив бутыль, поставила обратно в сундук. Из узелка, который лежал в сундуке, она достала несколько брошюрок, завернула их и сунула к себе за пазуху. Поторопившись, Аксинья задвинула сундук под койку, не заперев. Она и не подозревала, какие мысли зароились в этот момент в голове следившего за ней Царя. А мысли появились у него неожиданные и недобрые.
Низкая, словно крышкой, придавленная тяжелым сводчатым потолком каморка Иванихи напоминала сундук, оклеенный изнутри порыжелыми шпалерами и лубочными картинками. У запыленного окошка на своем топчане шевелился Типка, а напротив него у стены за широким ситцевым пологом тяжело вздыхала и что-то шептала про себя Иваниха. Наконец поднялась и она, оделась и подошла к Царю.
— Спал бы, Типушка, — посоветовала ему тетка, — пока спи да гуляй. У чужих людей не отоспишься.
Царь молча встал, сходил в коридор, где находилась плита и в углу капелью разговаривал водопроводный кран с раковиной. Умылся, не жалея воды. Царь любил чистоту и порядок.
С нетерпением ждал он, когда Иваниха хоть на полчаса выйдет из квартиры. Время тянулось медленно. Не спеша позавтракали они, напились чаю.
— На чужих людях не будь молчуном! — продолжала она наставлять племянника. — Поразговорчивее веди себя. Ты к людям с лаской, и они к тебе не с таской. Тоже приголубят сироту, скажут доброе слово.
Когда, прибрав посуду и наговорившись досыта, Иваниха ушла по своим делам, Царь облегченно вздохнул. Он был суеверный человек, верил в колдунов, домовых, чертей и во всякие приворотные зелья.
Царь осторожно выдвинул из-под койки Аксиньи обитый белой жестью сундук, раскрыл и вынул бутыль с чудодейственным зельем. Понюхав, он зажмурился. Пахнуло крепким спиртным духом.
«Водка! И не простая... с приворотными корешками», ~ определил он, внимательно разглядывая бутыль с зеленоватой жидкостью. Чувствуя угрызения совести (от Аксиньи он ничего плохого не видел), Царь решил: «Ладно, ей тоже оставлю». Разыскав порожнюю посудину, Царь ополовинил Аксиньино зелье, поспешно долил бутыль из чайника. «Не догадается», — подумал он, успокаиваясь.
Поставив бутыль на прежнее место, Тапка задвинул сундук под койку, а свою бутылку спрятал в угол за иконы, куда Иваниха заглядывала только раз в год, перед пасхой.
ПРОИГРЫШ
Ванюшка в это утро тоже проснулся необычно рано — почти одновременно с дедом, еще до заводских гудков.
— Ты что таращишь глаза? — удивился дед, не спеша вылезая в нижнем белье из-под байкового одеяла и поглаживая рукой бороду. — И во сне-то все играешь в орлянку. Задам я тебе порцию горячих!
Ванюшка молчал, слушая, как под одеялом тревожно стучит у него сердце. Побранив Ванюшку, дед перешел к более серьезным житейским размышлениям.
— По такой погоде только спать и спать, — бормотал он, натягивая на ноги сапоги. — Хороший хозяин и собаки не выпустит.
Дед говорил вполне резонно. Сумрачный с раннего утра день явно занедужился, словно он тоже горевал — оплакивал незадачливую Ванюшкину судьбу. По стеклам окна струились мелкие, но частые капли дождя. Надрывно завывая, кашляя, гремел ветер сорванным с крыши железным листом. Над Невой грязной мокрой дерюгой повис клочковато-серый туман. Он лез и в комнату, прижимаясь к стеклу.
— Ох-хо-хо! Грехи наши тяжкие. Теперь бы в деревню... на печку забраться да косточки погреть... — сладко зевая, рассуждал дед.
Зачем деду понадобилось забираться на печку и там прогревать свои косточки, Ванюшку не интересовало. Какие у деда случались грехи, Ванюшке тоже было совершенно безразлично: волновали и мучали его свои собственные невеселые мысли. Что было во сне и что накануне наяву, теперь все перепуталось в голове Ванюшки. Он закрыл глаза, и снова ярко, до мельчайших подробностей в памяти всплыла вчерашняя игра, уже после ухода Фроськи.
На дворе у подъезда толпились ребята.