Другие мысли были у Витюшки. Он тоже смотрел на проходивших мимо в разрозненном строю красноармейцев и всей душой стремился к ним. Сказала бы мать: «Иди с ними, а я схоронюсь одна где-нибудь», — и Витюшка ушел бы с ними. Винтовку он сам бы добыл себе в бою. И орден Красной Звезды получил бы. А назад в Лихвин вернулся бы только с победой…
Саша стоял немного поодаль. Он видел, как сгорбилась, постарела за эти последние дни мать. Вот сейчас они —.расстанутся, разойдутся в разные стороны, и кто знает, когда увидятся снова. На душе его было тоскливо, так тоскливо, как никогда еще за всю его шестнадцатилетнюю жизнь.
Вдруг с глухим ревом, нараставшим с каждой секундой, из облаков прямо на колонну красноармейцев устремился огромный серый самолет с черными крестами на крыльях, за ним другой, третий…
Саша уловил, как от первого самолета отделился и стремительно понесся к земле, увеличиваясь на глазах, продолговатый черный предмет… Тяжело, со свистом бомба упала в стороне от дороги, вздыбив вверх густой черный фонтан земли и дыма. Вместе с землей взметнулись и разлетелись далеко по сторонам обломки разбитого в щепы сарая. Вторая бомба упала на дорогу, в самую гущу людей…
Когда вражеские самолеты, обстреляв из пулеметов шоссе, улетели и вдали затих гул моторов, мать и сыновья, бледные, перепуганные, вылезли из придорожной канавы, отряхивая с себя землю. Пахло дымом, гарью. Слышалась резкая, отрывистая команда. Подъехавшие санитарные Повозки подбирали раненых.
Молча, с посеревшими лицами прошли Чекалины мимо огромной воронки, разворотившей шоссе. Из осыпавшейся земли торчали окровавленные обрывки шинелей, обломки винтовок, разбитые колеса, повозки… А в стороне, на почерневшей от грязи луговине, лежали сложенные санитарами в ряд трупы красноармейцев.
— Мама! — прошептал Витюшка, прижимаясь к Надежде Самойловне. — Мама!..
Когда они поднялись на бугор, мать остановилась, посмотрела на Сашу.
— Иди, сынок… — глухо сказала она. — Иди. Не провожай больше… Мы сами дойдем…
— Ладно, мама. Я пойду, — покорно согласился, Саша, не узнавая своего голоса.
— Твой костюм я в чемодане под ветлой зарыла. Нужно будет — возьмешь.
— А зачем он мне, мама?
«В самом деле, зачем он ему?» — подумала мать, но она не могла в эту минуту не говорить. Хоть что-нибудь говорить, только не молчать.
— Посматривай за отцом… Рассеянный он. А теперь и вовсе…
— Ладно, мама, посмотрю.
Саша еще ниже опустил голову, а она тихо, словно боясь обидеть его, попросила:
— Береги себя…
Порывисто обняв Сашу, она подхватила свой узелок и, не оглядываясь, пошла по дороге. За ней, так же крепко обняв и поцеловав брата, поплелся Витюшка.
Саша постоял, посмотрел, как мелькал за кустами белый платок на голове матери, и пошел обратно.
Впереди, где-то далеко, снова загромыхали пушки. Приостановившийся было поток повозок и людей опять потянулся по дороге. А вдали все гремело, глухо и грозно…
Саша медленно, в глубокий задумчивости вернулся в опустевший дом. Постоял у крыльца, обошел вокруг. Заглянул в сарай, где хранились дрова и разная рухлядь. Потом поднялся на крыльцо, открыл дверь. Стояло все в комнатах на своих местах — комод, диван, кровати, стол, стулья. Торопливо тикали ходики на стене. Висели на окнах старые занавески. И все-таки комнаты имели уже нежилой вид. На полу валялись обрывки газетной бумаги, тряпки, раздавленная яичная скорлупа. С кровати были убраны подушки и одеяла, со стола снята скатерть. И шаги в комнате звучали как-то непривычно, глухо…
Саша подошел к полочке, где лежали его книги. Мать говорила — убрать бы их, но он так и не убрал ни одной. Тут были «Мертвые души» Гоголя, полное собрание сочинений Пушкина, «Как закалялась сталь» Островского, «Пятнадцатилетний капитан» Жюля Верна, «Три мушкетера» Дюма.
На столе стопкой лежали технические журналы по радио и учебники по электротехнике. Среди них Саше попалась его любимая толстая тетрадь в голубом переплете, в которую он записывал свои мысли, понравившиеся цитаты из книг, загадки, пословицы. Медленно листая тетрадь, Саша читал:
«Все минет, только правда останется» (ст. русская пословица).
«Человеку всегда хватает времени, если он умеет с ним обращаться».
«Объем Солнца в 600 раз больше объема всех планет, вместе взятых».
«Самая ближайшая к нам звезда Альфа находится в созвездии Центавра. Расстояние до нее 4 с лишним световых года (300 тысяч километров-1 секунда)».
«Самое дорогое у человека — это жизнь. Она дается ему лишь один раз, и прожить ее надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы…» (Н. Островский).
«Хорошая книга „Тарас Бульба“ Гоголя. Особенно то место, где Тарас покарал своего сына за измену родине».
«Мужественный человек не тот, кто совершает чудеса храбрости, а тот, кто мужественно выполняет все маленькие дела своей жизни».
«Любите его (будущее), стремитесь к нему, работайте для него, приближайте его, переносите из него в настоящее, сколько можете перенести..» («Что делать?» Чернышевского).
«Ленин любил приводить в пример слова Писарева (известный критик) о мечте, толкающей будущее».
«Ленивый человек всегда завистлив».
«Человек должен уметь пользоваться своими способностями, чтобы они не иссякали, а развивались гармонично» (М. Горький).
Дальше шли пословицы и загадки. Потом снова выписки из Горького, Пушкина… И тут же был список книг, которые Саша наметил прочитать во время каникул.
В списке значились: «Обломов» и «Фрегат „Паллада“» Гончарова, «Клим Самгин» М. Горького, «Студенты» и «Инженеры» Гарина, «Сказки» и «История одного города» Салтыкова-Щедрина, «Былое и думы» Герцена, «Хождение по мукам» А. Толстого, «Цусима» Новикова-Прибоя, «Записки Пикквикского клуба» Диккенса…
Саша закрыл тетрадь. «Взять, что ли, с собой?» — подумал он. Но потом положил тетрадь вместе с книгами.
Собрав книги и журналы, Саша связал их бечевкой и отнес на чердак. У отца в большой комнате тоже были книги: «Справочник рыболова», «Руководство по пчеловодству». У матери остались лежать на этажерке старые конспекты по истории партии, разные брошюры. Все это Саша тоже завернул в газету, связал и спрятал на чердаке.
Так он медленно обошел все комнаты, внимательно вглядываясь в каждую остающуюся на своем месте вещь, в то же время думая, далеко ли ушли мать и братишка и успели ли они выйти с шоссе на проселочную дорогу: там самолеты не бомбят…
Побывал в чуланчике, где он обычно паял, чинил, строгал, ремонтировал предметы домашнего обихода. Выпустил из клеток кроликов. Кролики, громко стуча лапками, побежали на огород.
«Как это Витюшка про них забыл?» — подумал Саша, выходя во двор.
По двору мирно расхаживали куры. На кого-то сердился и ожесточенно цапал землю петух.
— Глупый… — сказал ему Саша. — Не чуешь, что немцы идут… Отец собирался всех вас порешить, да в спешке позабыл… Живите… Только прячьтесь получше…
Откуда-то появился пропадавший последние дни, всеми забытый кот Мурзик и стал ластиться к Саше, безмятежно жмурясь.
Саша погладил его. Разом нахлынула на сердце тоска. Даже стало трудно дышать.
— Бедненький… Остаешься… — прошептал он, лаская Мурзика, чувствуя, как у него разом пропал голос. — А ты не сиди дома. Уходи тоже в лес. Хочешь, я тебя с собой возьму? Нет… Лучше жди меня здесь.
Внезапно за окном, так что зазвенели стекла и распахнулась форточка, гулко прокатился взрыв, за ним — другой. Саша выскочил на крыльцо. Клубы черного дыма поднимались над окраиной города. Это наши взрывали временно налаженный мост на реке и нефтебазу МТС. Столб дыма висел над рекой, медленно оседая и рассеиваясь. Заморосил мелкий дождь, и на улице, осыпанной бурыми листьями, стало еще более уныло.
Саша заторопился. Он вспомнил, что мать говорила ему про молоко, жареную картошку, оставленную для него в кухне. Наскоро выпив молока и поев картошки, он завернул недоеденную краюшку хлеба в газету, сунул в карман. Оставшееся молоко из кринки вылил в плошку для кота. Поглядев на ходики, остановил маятник, принес из кухни ковшик воды и полил цветы.
Закрыв плотнее рамы и заперев калитку на замок, Саша вышел из дому. Немного спустя он уже шагал по большаку в сторону Песковатского.
К городу уже подходили вражеские танки, обстреливая с ходу улицы, наводя панику на переправе, где еще толпились запоздавшие беженцы.
В этот день Тимофеев, проводив раненного при бомбежке города секретаря райкома партии Калашникова за реку, получил предписание немедленно развернуть диверсионные действия на шоссейных магистралях района, становившихся теперь коммуникациями врага.
И в это время в Туле, на карте, висевшей в кабинете секретаря обкома партии, появилась отметка о новом партизанском отряде в тылу врага — на дальних рубежах обороны Москвы.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
В городе оккупанты. В центре и на прилегающих к площади улицах танки с черными крестами… вереницы рычащих автомашин. Толпятся солдаты… Чужая, отрывистая, словно лающая речь.
Тихо, безлюдно на окраинах. Редко покажется одинокая фигура прохожего. Торопливо, крадучись, проскользнет он вдоль посада — и снова улица кажется вымершей. Только иногда чуть звякнет у колодца ведро, скрипнет калитка, глухо промычит корова в закутке да кое-где скупо заструится в сером осеннем небе дымок из трубы. Лишь внимательный взгляд различит в окне за шевельнувшейся занавеской человеческую фигуру, чуткое ухо уловит за калиткой шорох, тихие голоса…
Первый день в городе прошел относительно спокойно. Утром немецкая танковая бригада, грохоча гусеницами, проследовала по шоссе дальше, обстреляла подготовленные на косогоре, безлюдные оборонительные сооружения, восстановила переправу через реку и, оставив подоспевшие моторизованные патрули, ринулась прямо на Черепеть.
Вскоре вдали загремели орудия, но через полчаса отзвуки дальнего боя стихли. Видно было, как над Черепетью поднимались густые клубы черного дыма. Черепеть горела…
В успокоившийся было Лихвин стали подходить пехотные и интендантские части. Гитлеровцы в темно-серых и темно-зеленых шинелях, с металлическими орлами на пилотках и фуражках заполнили город. Размещаясь на постой, сновали они по опустевшим улицам, нагруженные разными домашними вещами из разгромленных квартир. Слышались выстрелы, треск ломаемых дверей, чьи-то крики. Даже ночью слышались шум и треск. Продолжали гореть дома… Небо было зловеще-багровым от ближних и дальних пожарищ. Прошло еще несколько дней, и город принял более спокойный вид. Оккупанты стали обживаться.
Саперы с миноискателями обследовали общественные городские здания, и вскоре над ними забелели фашистские флаги со зловещей черной свастикой.
На перекрестках появились таблички на русском и немецком языках с новыми названиями улиц. На стенах домов и на заборах выделялись афиши тоже со свастикой, провозглашавшие новый порядок в городе.
Запрещалось вечером появляться на улицах города — расстрел. Помогать советским войскам и прятать красноармейцев — расстрел. Нарушать порядок и относиться враждебно к оккупационным властям — расстрел.
Население призывалось мирно сотрудничать с оккупантами. Жителей в Лихвине осталось мало, едва одна треть. Но те, кто остался, хотели жить… Нужно было как-то приспосабливаться к новым условиям жизни. И люди стали приспосабливаться. Одни скрепя сердце и с болью в душе. Другие более спокойно. Стали появляться на улицах.
— Ну как?.. — спрашивали, встречаясь друг с другом.
— Пока живем…
— Мы тоже…
Общее горе сблизило многих, но не всех. Нашлись такие, которых оно еще более озлобило, толкнуло на путь предательства. В городе появились люди с белыми повязками на рукавах — полицаи.
Приглядывались к полицаям… Среди пришлых, незнакомых людей оказались и свои, лихвинские: продавец из пивного ларька Чугрей… сапожник Ковалев…
С полицаями жители города сталкивались часто. От этих людей теперь зависела их жизнь. С чужими было легче. Со своими тяжелее. От чужих можно отговориться, сослаться на болезнь, на старость, встретившись, не поздороваться и пройти мимо. От своих же не укроешься. В небольшом городе каждый на виду, как в зеркале. Появилась в Лихвине и городская управа. Так теперь назывался орган новой власти, разместившийся рядом с комендатурой в здании, где раньше помещался народный суд.
Появился и бургомистр, «хозяин» города, как почтительно именовали его полицаи. Город продолжал жить, ожидая, что-то будет дальше.
Никто толком не знал, что делается на фронтах войны. Одно было ясно. Немцы ушли далеко вперед. Они продолжают наступать. Возвращавшиеся обратно беженцы еще более усиливали гнетущее настроение. Говорили, что враг уже взял Тулу, подошел к Москве. В его руках Ленинград и весь юг страны с Украиной и Крымом. Неужели наши не остановят и не дадут отпор? Неужели не погонят оккупантов обратно? Вслух об этом говорили мало. Находились такие, которые считали, что все уже погибло и прежнее не вернется. Но большинство еще ждало, надеялось… верило. А когда же вблизи города был взорван вражеский склад с боеприпасами, многие воспрянули духом. А потом взлетели в воздух штабеля со снарядами в Черепети. Заговорили в Лихвине о партизанах. Тем более что о партизанах заговорили и оккупанты. На самых видных местах в городе появились напечатанные крупным шрифтом объявления, в которых жители города и района предупреждались, что за помощь или укрывательство партизан грозит расстрел.
Объявление читали, и многие.
— Наши-то… действуют!..
Оказывается, правда, что остались в районе и в городе люди, не пожелавшие склонить свою голову перед врагом… Слухи упорные и убедительные…
Говорили, что в партизанский отряд ушло все руководство района и, кроме того, к партизанам присоединился большой отряд красноармейцев, не успевших выйти из окружения.
Словно луч света забрезжил в непроглядной осенней темени. Стало как-то легче дышать и переносить разом навалившиеся невзгоды. Может быть, партизаны придут на помощь. В случае чего можно уйти к ним. Тем более что они действуют так смело и оккупанты так боятся их. Город ждал…
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Два человека в городе — Григорий Штыков и заведующий городскими банями Якшин, разные по возрасту, характеру и настроению, в эти трудные для Родины дни жили особой жизнью, не похожей на жизнь многих других. Тот и другой еще задолго до оккупации города ждали прихода немцев, но ждали каждый по-своему. Еще в июле, согласившись на предложение Тимофеева в случае необходимости остаться в городе на подпольной работе, Гриша Штыков стал готовиться. Он никак не ожидал, что именно ему предложат вступить в единоборство со столь грозным врагом.
Невысокого роста, сутулый, со впалой грудью и, может быть, поэтому несколько замкнутый, держался он всегда в стороне. И вдруг Штыков стал общительным, стал чаще чем когда-либо бывать на улицах, присматриваться к людям. Первое испытание он выдержал с трудом. В сентябре, когда комсомольцев позвали на помощь — рыть оборонительные сооружения, Гриша пришел в райком комсомола и заявил:
— Работать не буду… Здоровье не позволяет. — И демонстративно выложил на стол свой комсомольский билет.
Секретарь райкома комсомола Чернецова удивленно взглянула на Штыкова. Отбирать у него комсомольский билет никто не собирался и никто ни в чем не обвинял его.
— Струсил?.. — резко спросила она.
У Гриши похолодело на сердце. «Не знает… — подумал он. — Ничего не знает…»
Опасаясь, что Чернецова станет его расспрашивать, уговаривать, Штыков, еще более сгорбившись, повернулся и пошел к двери, не зная, обижаться ему или радоваться. Так непривычна для него была новая роль.
Только выйдя из райкома комсомола, Штыков успокоился. Чернецова права. Обижаться на нее глупо.
«Так нужно… Держись, Гришка!..» — приказал он сам себе, крепко, до боли стиснув зубы.
Теперь, когда пути были отрезаны и Штыков изолировал себя от товарищей, стало еще труднее. В городе узнали о случае в райкоме, но в суматохе военных дней быстро позабыли.
«Ну, а дальше что?..» — спрашивал он сам себя.
Дальше, как его предварительно проинструктировали, жить в городе и ждать, когда придут немцы.
Самое же главное — он не мог нарушить запрета пойти к Тимофееву. Даже если до Лихвина и не дойдут фашисты — терпеливо ждать, пока не разрешат ему снова стать комсомольцем, снова стать прежним Григорием Штыковым.
Но фронт приближался, и Гриша все более входил в свою роль. Он по-прежнему не жалел, что согласился стать подпольщиком. Наоборот, на каждого здорового, сильного человека в городе, кто встречался ему на пути, Гриша смотрел с некоторым превосходством и даже с вызовом.
Мысленно он говорил; «Не смотри, что я небольшого роста и грудь у меня впалая, но я сильнее тебя… и для врага я буду страшнее, чем ты».
И это ощущение своей скрытой силы, своего превосходства поднимало Гришу в собственных глазах, заставляло смело глядеть на встречных. Он не сомневался, что выполнит задание и этим совершит подвиг. Как и все в юности, он тоже думал о подвиге и стремился к подвигу.
Фронт приближался… Мать и сестра эвакуировались из города. Мать хотела было остаться, но он уговорил ее уехать к родным в Тулу. Он остался дома один. Одиночество не пугало и не угнетало его. Он ждал…
За несколько дней до эвакуации города Тимофеев встретил Гришу на улице, остановил. Очевидно, он поджидал Штыкова.
— Ну как?.. — спросил он.
— Все в порядке, Дмитрий Павлович… — бодро ответил Гриша, приосаниваясь, и осторожно оглянулся, не идет ли кто близко.
Познакомив Гришу с заданием и пожелав ему удачи, Тимофеев пошел своей дорогой, а Гриша вернулся домой. Правила конспирации запрещали длительный разговор.
Другой человек в городе — Якшин тоже готовился, но по-своему. Он тоже стал вопреки своему характеру общительным, разговорчивым и чаще обычного появлялся на улицах города. Составлял он список людей, которых, по его мнению, как только фашисты займут город, следовало бы немедленно изолировать, а некоторых и уничтожить. Сам придумывал какой-нибудь повод, ходил Якшин по учреждениям, организациям и приглядывался к окружающим. А вечером дома, склонившись над столом, вносил все новые фамилии в свой список. Столь необычная работа воодушевляла, кружила голову. Чувствовал он себя начальником, а весь город находился в его зависимости. Живет человек, а не знает, что он, Якшин, распоряжается его судьбой — внесет в список или сохранит жизнь. Сознание своего превосходства заставляло теперь Якшина высоко поднимать свою голову. Он готовился и ждал.
В первые дни оккупации, прочитав расклеенные на заборах объявления, предлагавшие всем коммунистам и комсомольцам зарегистрироваться в комендатуре гестапо, Гриша решился на очень рискованный шаг — пошел регистрироваться как бывший комсомолец.
В комендатуре Гриша встретился с заведующим городскими банями Якшиным. Тот, нарядившись в старо-модное драповое пальто и хромовые сапоги, сидел у двери, очевидно дожидаясь, когда его вызовут. Гриша вежливо поздоровался. Он вообще и раньше со всеми был вежлив. В данном случае он не хотел отступать от своей привычки.
— Какая нужда, молодой человек, привела к нашему начальству? — спросил Якшин, как-то дружески осклабившись.
«Враг… — решил Гриша. — Самый настоящий враг…»
— Насчет работы… — уклончиво ответил он Якшину, продолжая готовить себя к предстоящему разговору с немецкими оккупантами.
— А меня вот вызвали… — Якшин продолжал откровенничать, явно напрашиваясь на такую же взаимность. — Вызвали… А зачем и почему, сам не знаю.
«Врет!.. — подумал Гриша. — Нахально врет. По лицу видно…» Гриша не ошибся. Этот обрюзглый, коренастый человек с лисьими, заискивающими глазами и медоточивым, тихим голосом сразу же внушал к себе недоверие. Из комнаты вышел переводчик — видно, из обрусевших немцев. Он записал Гришу и повел Якшина в кабинет коменданта. Часовой у двери настороженно смотрел на Гришу, словно старался проникнуть в его мысли. А рядом в кабинете в это время комендант гестапо с железным крестом на кителе вел с помощью переводчика разговор с Якшиным. Лежал перед комендантом обширный список, представленный Якшиным, с пометками, кто остался в городе, а кто отсутствует. Но почему-то список мало интересовал коменданта. Слушал он Якшина со скучающим видом.
— Давно дожидался этого часа… — льстиво рассказывал Якшин, сидя на кончике стула и всем своим видом стараясь доказать свою преданность. — Жил все эти годы по подложным документам. С двадцать первого года здесь поселился… И вот выжил. Дождался вас…
— Знаем… — прервал его немец и, вынув из папки какое-то дело с фотокарточкой на заглавном листе, показал Якшину.
— Так точно… Это я… — удивился тот. На него с фотокарточки смотрел молодой Якшин в тюремной форме надзирателя Литовского замка в Петербурге.
Жил он все эти годы в тени, стараясь держаться как можно незаметнее, и думал, что все уже позабыто. Оказывается, нет, не позабыто. Кто-то на стороне держал его на примете… думал о нем.
— Мы все знаем… — повторил немец и небрежно протянул Якшину сигарету, которую тот осторожно, словно какую-то драгоценность, взял двумя пальцами.
Случилось то, чего менее всего ожидал Якшин. Список не расположил к себе коменданта, а, наоборот, вооружил его против Якшина. Комендант в свое время пострадал от кляузников и поэтому относился к ним, несмотря на свою должность, с явной неприязнью. Сознавая, что Якшин все же полезный человек, комендант одновременно презирал его.
— Хорошо… хорошо. Докажите преданность новому порядку… — распорядился он и что-то добавил, очевидно, какое-то распоряжение переводчику. Тот только согласно кивнул головой.
Якшин растерялся. Он стал заверять немца в своей преданности. Но комендант, подыскивая слова, уже по-русски проговорил:
— Будете и дальше… фалып… фалып…
— Фальшивить… — перевел переводчик.
Подойдя к Якшину, комендант покровительственно похлопал его по плечу:
— Будете стараться… одарим. Богатым человеком станете…
При последних словах Якшин приободрился.
Более благоприятное впечатление сложилось у коменданта, когда он допрашивал Гришу Штыкова.
— Коммунист?
Гриша отрицательно покачал головой.
— Комсомолец?
— Был, но недавно исключили…
Задав еще несколько вопросов, комендант спросил:
— Зачем пришел, если не комсомолец?
— Я закону люблю подчиняться, — пояснил Гриша.
Комендант, вначале смотревший на него сурово, смягчился. Этот небольшого роста паренек со впалой грудью и большими грустными глазами ничего не просил для себя, как перед этим Якшин, и очевидно, покорно дожидался, какой приговор вынесет ему новая власть.
— Пускай живет как хочет… — решил комендант и милостиво кивнул головой.
— Проваливай домой, — по-своему перевел Грише молодой юркий переводчик, одетый в коричневую форму, но без погон и знаков отличия. — Можешь спокойно жить в городе.
Гриша низко поклонился и вышел, держа шапку в руках.
«Не догадались… — весь красный от волнения, подумал он, с некоторым вызовом взглянув на часового. — Стой… стой, немчура… А я все же сильнее тебя…» Если бы можно было, он по-мальчишески показал бы часовому кулак.
Уже дома мысленно приказал себе: «Гришка!.. Ты теперь представитель Советской власти в Лихвине. Смотри в оба! Ты должен все видеть и все знать». А насчет Якшина твердо решил: «Нет, не мог быть Якшин при Советской власти коммунистом! Но тогда зачем являлся он в комендатуру? Ясно, что не регистрироваться». Ход дальнейших событий чуть не сбил Гришу с толку.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Совершенно с другим настроением вышел из комендатуры Якшин. Домой он вернулся крайне разочарованным. Было ясно, что список и биография Якшина не очень заинтересовали немцев. Во всяком случае, то, что ему предложили, никак не оправдало его надежд. А мечтал Якшин быть в Лихвине бургомистром.
Дома Якшин снял праздничный пиджак и жилетку. В подавленном состоянии он сидел за столом и пил чай. Разговаривал со щеглами в клетках:
— Живете за хозяином, как в раю… Ни забот, ни тревог мирских…
Только с птицами дома и разговаривал Якшин, даже кошку не держал — терпеть не мог животных. Не успел Якшин закончить чаепитие, как вдруг раскрылась незапертая по его оплошности дверь и на пороге, покашливая, показался неряшливо одетый усатый человек в измятой солдатской шинели, с вещевым мешком за плечами и с толстой суковатой палкой в руках.
— Вам кого? — испуганно вскочил Якшин.
— Не узнал? — скривил губы вошедший.
— Кирька… Кирилл? — широко раскрыл глаза Якшин, узнав своего давнишнего знакомого Кирьку Барина.
— Вернулся с окопных работ… Теперь я полноправный гражданин, — пояснил Кирька, бесцеремонно усаживаясь за стол.
Так же бесцеремонно предложил:
— Угощай, друг… Может, чего и покрепче найдется. Редкий я у тебя гость. Связаны мы теперь с тобой одной веревочкой… Одному хозяину служим.
Неохотно достал Якшин бутылку. Поставил на стол закуску, жалея, что в свое время неосторожно связался с Кирькой по одному темному делу и тот не позабыл своего компаньона.
Некоторое время спустя у гостя с хозяином уже шел деловой разговор.
— Получил назначение в комендатуре… старостой в село Батюшково, — хвастался Кирька.
— А в Песковатское почему не назначили?
— Опоздал немного. Там уже есть староста. — Глядя на Якшина, спросил: — Не ты меня тогда выдал? Обещал прийти в лес, документами помочь…
От строгого, пытливого взгляда гостя Якшин трусливо съежился.
— Шутник ты… — насильно улыбнулся он. — Мог такое подумать.
Оба долго молчали.
Прислушавшись к птичьему щебетанию, Кирька поинтересовался:
— Это для какой надобности?.. Любитель?.. Неохотно Якшин пояснил:
— Я тоже как в клетке при Советской власти существовал: взгляну — легче… Не один я в неволе…
Кирька с удивлением поглядел на Якшина. Похвалил:
— Мозговатый ты человек… Не бойся… Ночевать не останусь. — И, уже уходя, пояснил: — Знаешь, зачем я пришел к тебе? Послали из комендатуры. Связь со мной будешь держать. Рекомендацию я тебе выдал отличную…
— Понятно… — пробурчал Якшин, тяжело вздохнув и вспомнив неудачу с получением должности бургомистра. Даже и при новом порядке приходилось с боем пробиваться к лучшей жизни.
С этого дня, к удивлению соседей, с Якшиным стали происходить разные неожиданности. Едва успел уйти Кирька Барин, как к Яншину нагрянул немецкий патруль.
— Кто у тебя был? Партизан? — допытывался немецкий ефрейтор, водя Якшина вокруг дома и заглядывая во все закоулки. При этом солдаты так основательно потрудились, что об обыске у Якшина стало известно всей улице.
На другой день Якшин, теперь уже в обычной будничной одежде, снова побывал в комендатуре. Похищенное при обыске ему вернули. Домой он пришел с узлом в руках, жалуясь по пути всем встречным на фашистов. Наутро его арестовали и несколько дней продержали в подвале комендатуры.
— Какой Якшин-то твердый человек оказался! — удивлялись соседи, глядя на бывшего заведующего банями. А некоторые добавляли: — Только в беде люди и познаются… — Примечали, что к нему заходят какие-то неизвестные. Прошел слух, что Якшин держит связь с партизанами.
Встречаясь на улице с Гришей Штыковым, Якшин приветливо отвечал на поклон, считая того своим единомышленником. Тяжелый взгляд Якшина смягчался. Очевидно, он был не прочь остановиться и поговорить, но Штыков быстро проходил мимо. Как разведчик, он старался вести себя неприметнее, никому не мозолить глаза. Слух его необычайно обострился, глаза моментально, на лету схватывали все новое, и все это откладывалось в памяти для передачи партизанам. Но самое главное, для чего он был оставлен в городе, — это служить передаточным звеном между партизанами и их тайным агентом. Кто-то был еще оставлен на подпольной работе. Но кто, Гриша не знал. Между неизвестным и Гришей должен был состояться следующий разговор.
«Ваша мать дома?» — должен был спросить неизвестный.
«Эвакуировалась», — следовал ответ Гриши.
«А сестра?»
«Тоже эвакуировалась».
«Вот незадача-то…» — А потом самое главное: — «Старик шлет тебе привет».
Только после этого следовало выслушать, что хотел сообщить тот партизанам и, в свою очередь, передать ему задание партизан.
Но пока от партизан никто не приходил, и неизвестный тоже не появлялся.
Прохаживаясь часто по улицам, Гриша заприметил трех бывших тимуровцев: Генку, Славку и Костю.
Из тимуровцев и вообще из ребят мало кто остался в городе. Одни эвакуировались с родными, другие разъехались по деревням, Бесследно исчез, даже не простившись с ребятами, Витюшка. Никто из ребят в городе не знал, что он вместе с матерью ушел в соседний район. Из тимуровской команды осталось всего человек восемь.
И самыми боевыми из них оказались Генка, Славка и Костя. Гриша видел, как они безбоязненно шныряли среди вражеских солдат, выходили на шоссе, наблюдая, как мимо идут фашистские машины, громыхая гусеницами, ползут серые, заляпанные грязью танки и тяжелые самоходные орудия с длинными хоботами.
В зданиях, где раньше находились военкомат, райком партии, райисполком, теперь разместились штабы немецких воинских частей.
— Раз часовой стоит, значит, штаб… — толковали ребята. — Здесь танкисты… А здесь пехота.
От зоркого глаза ребят ничто не ускользало.
Первыми они заметили полицаев. Люди с белой повязкой на рукаве появились в городе почти одновременно с оккупантами. Вначале это были пришлые люди, и жители города их не знали. Но когда среди полицаев появились свои, лихвинские, — отец Егора Астахова — Чугрей, дядя Наташи Ковалевой — сапожник Ковалев, и другие, — это насторожило всех. Насторожило и Гришу Штыкова.
Вскоре на улице с одним из полицаев у Гриши произошел такой разговор.
— Прогуливаешься, молодой человек? — спросил полицай, дружелюбно улыбаясь.
— По делу иду, — проговорил Гриша, останавливаясь.
— Мать дома?
— Эвакуировалась, — ответил Гриша, несколько растерявшись.
— А сестра?
— Тоже… — ответил Гриша, заметно побледнев.
И когда полицай произнес остальную часть пароля, Гриша понял, что его ловят на слове, испытывают.
— Никакого старика я не знаю… — резко ответил Гриша на следующий вопрос и, повернувшись, пошел своей дорогой, ожидая, что его тут же арестуют. «Попался, Гришка…» — думал он, чувствуя холодный пот на спине.
«Попался…»
Полицай внимательно посмотрел ему вслед и пошел в комендатуру.
Лишь вернувшись домой, Гриша понял, что поступил опрометчиво. Следовало, не раскрывая себя, спокойно выслушать полицая, узнать, про какого старика он говорит, и потом уже принимать решение. А он поспешил, показал, что боится разговора. «Плохой я подпольщик», — думал Гриша.
И тут новая мысль осенила его: «А что, если полицай тоже шел на встречу, как подпольщик?.. Не может быть. Тимофеев предупредил бы меня».
Нужно было как можно быстрее узнать, с какой целью полицейский назвал ему пароль. «Надо проверить, — решил Гриша, — если только меня не заберут в гестапо».
А что, если, встретившись с полицаем, самому заговорить с ним? Дерзкая мысль, но, пожалуй, надо подождать. Ко всему он теперь относился с подозрением.
Прошло несколько тревожных дней. Гестапо молчало. Очевидно, арестовывать его не спешили. Молчал и Тимофеев. Как-то снова выйдя на улицу, Гриша увидел Митю Клевцова и Сашу Чекалина. По тому, как ребята шли и настороженно поглядывали по сторонам, Гриша понял, что пришли они в город не случайно и, наверно, издалека.
И тут же Гриша заметил, что за ребятами из закоулка следили. Это были Егор Астахов и Наташа Ковалева. С какими целями? «Наверно, с недобрыми», — подумал Гриша.
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
На оборонных работах в Смоленской области Егор Астахов, Володя Малышев и Вася Гвоздев находились вместе.
Когда фашистские войска прорвали фронт и устремились в глубь прорыва, окружая Москву, ребята неожиданно оказались в глубоком тылу врага.
Весь обратный путь ребята прошли уже по оккупированной территории, насмотревшись в дороге на людское горе, слезы и смерть. В город они вернулись оборванные, грязные, изголодавшиеся.
Первым человеком, с кем они встретились уже в сумерках вечера, была Наташа Ковалева. Они видели, как она в сопровождении двух закутанных по самые глаза женщин осторожно пробиралась по улице.
— Наташка! — окликнул было ее Володя Гвоздев, но она не остановилась, только ускорила шаг.
Вернувшись в город, ребята затосковали, поняв, что оказались не у дел. Как жить дальше, чем заниматься, никто из них не знал.
Раньше была школа. Теперь в помещении школы казармы, и там разместились вражеские солдаты.
Была библиотека. Можно было брать книги на дом и в свободное время читать. Теперь нет библиотеки и читать тоже нет никакого желания. Было кино… вечера в школе… Все было. А теперь нет ничего. Осталась только комната за закрытыми ставнями, в которой они сидят, будто в заключении. Даже разговаривать друг с другом нет никакого желания.
— До солдат мы не доросли, а из мальчишеского возраста вышли… — жаловался Вася, часами лежа на кровати. — В полицию, что ли, поступить?..
Володя хорошо понимал настроение своего друга, В пути им уже пришлось жить двойной жизнью. Улыбаться просительно и даже дружески врагу, когда его смертельно ненавидишь и жаждешь уничтожить. Молчать, стиснув зубы, когда хочется кричать от сознания своего бессилия.
Володя понимал, что Вася шутит.
Конечно, они не будут служить фашистам, как Чугрей, сапожник Ковалев и другие предатели. В пути ребятам пришлось встречаться и с полицаями и со старостами, недружелюбно относившимися к «окопникам». Но здесь, у себя в городе, предателями оказались отец их товарища Егора и дядя Наташи, с которой они учились все годы вместе.
Услышав о предательстве Чугрея, ребята инстинктивно стали сторониться Егора, избегая разговаривать с ним. Казалось подозрительно странным, что Егор при первой встрече ни словом не обмолвился про отца-предателя, а только жалел, что вернулся домой.
— Ты понимаешь, живет с по-ли-ца-ем… — подчеркивал Вася.
— Думаешь, Егор тоже… враг? — спрашивал Володя.
— А зачем он живет вместе с полицаем?
— А где же ему жить иначе?
Володя продолжал сомневаться, но Вася был настроен непреклонно. Война заставила ребят на многое смотреть по-иному. Володя не стал спорить. Может быть, Вася и прав. Озабочен он был и собственной судьбой. Пока они были на оборонных работах, мать Володи эвакуировалась, а квартиру заняли немцы. На время он устроился у Васи Гвоздева, который жил на краю города в старом деревянном домишке рядом с заросшим кустарником оврагом.
— И не помышляй переходить к родным. Живи у меня… — настаивал Гвоздев. Он был рад, что остался не один.
В окно ребята видели, как по разбитому грязному шоссе движется на машинах вражеская пехота, танки. Немцы продолжали наступать. Где-то под Тулой, а возможно, и под Москвой шли ожесточенные бои — обратно на запад везли много раненых.
Ребята выходили из дому, осторожно наблюдали за немецкими патрулями, которые в серых касках и с автоматами на груди молча расхаживали по улицам.
Рядом с домом в овраге белели раздетые почти догола трупы расстрелянных красноармейцев. Расстреляли их фашисты еще до возвращения ребят в город. Никто эти трупы не хоронил — было запрещено. Ребята порывались их засыпать, но Вася боялся за мать-могли заподозрить ее.
День начинался с разговора, с ничегонеделания.
Поднявшись с постели, ребята смотрели друг на друга и думали: а дальше что?
— Надо уходить, — предлагал Малышев.
— Куда?.. — не без иронии интересовался Вася.
— За линию фронта… к нашим…
— А где линия фронта? Где наши?.. Ты знаешь?..
Как решительно ни сдвигал свои светлые брови Малышев, он не мог ответить. Широкоскулое, обветренное лицо его становилось еще более мрачным.
Впервые в жизни Володя оказался в таком положении — без родных, без дома, не зная, что предпринять.
— А куда ты пойдешь? — рассудительно доказывал Вася. — Кругом немцы. Надо думать, как здесь жить.
— Жить здесь? Многие из наших ребят остались в городе? Кого ты видел? Ну, скажи, кого? Это только мы застряли… Может быть, предложишь регистрироваться пойти, сказать, что мы комсомольцы?
— Ну-у… регистрироваться-то мы не пойдем, — твердо отвечал Вася. — Если только силой нас поведут…
В комнату часто заглядывала мать Васи, скорбно вздыхала и уходила, чтобы не мешать ребятам, которые, как она слышала, все собирались каждое утро куда-то уходить. Порой они вспоминали и про Егорку Астахова. Но сразу же умолкали, словно затронув больное место.
Еще более томился дома Егор Астахов, когда узнал о предательстве отца. В первую минуту он не поверил матери, думал, она шутит. Но когда отец с белой повязкой на рукаве вечером вернулся домой, Егору стало все ясно. Встретившись на другой день с ребятами на улице в условленном месте, Егор понял, что он потерял не только отца, но и своих школьных друзей. Его товарищи больше не доверяли ему.
Обычно болтливый, жизнерадостный, Гвоздев прошел мимо, словно не заметив его. Малышев остановился, сухо, сквозь зубы поговорил немного и, ничего не спросив, не прощаясь, ушел.
Егор молча посмотрел ему вслед, вздохнул и, тяжело передвигая ногами в разбитых ботинках, поплелся домой. Дома он заперся. Впервые за свои семнадцать лет Егор почувствовал, как тяжело на душе, когда нет друзей.
Как и Вася и Володя, он тоже чувствовал себя дома, как в клетке.
«Только не жить здесь… — думал он. — Но куда уходить, особенно теперь?»
Мысль о том, чтобы уйти из дому и самостоятельно зарабатывать на, жизнь, мелькала у него уже давно. В последнее время отец все чаще попрекал его, говорил, что он дармоед, потому что не хочет помогать ему торговать в ларьке. И только любовь к матери, тихой, преждевременно постаревшей женщине, удерживала его в опостылевшем доме.
— Ты что насупился, как сыч? — спрашивал иногда отец, вернувшись домой навеселе и видя мрачное лицо сына.
Переход от веселого настроения к озлобленному, так же как и от слов к кулачной расправе, мог произойти у отца почти мгновенно. И Егор знал это, стараясь в таких случаях помалкивать и не попадаться на глаза отцу.
Мать убеждала Егора, что отец по-своему любит его, а если и бьет, то это от характера.
А Егор все больше убеждался в том, что отец чужой для него человек. Особенно он почувствовал это, когда началась война и отец стал злорадствовать по поводу временных неудач Красной Армии. Егор горячился, доказывая, что фашисты напали на Советский Союз врасплох и что им все равно не победить — победа будет за Советским Союзом.
— Врасплох, врасплох… — бурчал отец. — А укрепления где? Что ж укрепления-то не удерживают?
Встречаясь раньше с ребятами, Егор не любил рассказывать о своих домашних делах. Только Шурка Чекалин да отчасти Наташа Ковалева знали о том, как тяжело приходится Егору дома и как одинок он в своей семье.
Когда Егор вернулся с оборонных работ, отец встретил сына очень радушно, сам заговорил с ним, наобещал всяких благ. Но понял, что сын озлоблен.
Все же он предупредил Егора:
— Смотри… Ни слова, что ты был комсомольцем. Слышишь?.. Если будут в комендатуре спрашивать, отрекись, сразу же отрекись. Скажи, что по глупости записался… Из-за тебя и я могу пострадать.
Егор поднял голову, взглянул на отца чужими, словно невидящими глазами, и не сдержался:
— Я и теперь комсомолец…
Отец задохнулся от ярости, но промолчал, боясь привлечь внимание соседей. Больше разговаривать отцу с сыном было не о чем.
«Ничего, сломлю… — самоуверенно думал Чугрей. — Не лаской, так таской…»
На время Чугрей оставил сына в покое. Все, кто встречался с Егором, удивлялись, как он изменился, похудел. Причиной было то, что куда бы теперь Егор ни пошел, он чувствовал на себе отчужденные взгляды, повсюду встречал неприязненное молчание.
Такое же подавленное настроение, если не хуже, было и у Наташи Ковалевой. В Лихвине она появилась совершенно неожиданно и для себя и для людей. Дома ее тоже не ждали. В городе знали, что уехала она с детдомом в глубокий тыл. Мать и телеграмму от нее получила: «Доехали благополучно..» Детдом остановился в Саратовской области, а Наташу определили на постоянную работу воспитательницей. И тут она проявила срой характер — отказалась.
В Саратове Наташу не приняли на курсы медсестер. Санитаркой на фронт тоже отказались отправить. Тогда Наташа, недолго думая, без билета — билет давали только по брони — села на попутный поезд и отправилась в… Москву, думая там скорее достичь своей цели. Но до Москвы она не доехала, ссадили по дороге. Решила пробиваться к Туле, а оттуда в крайнем случае к себе в Лихвин. Впервые в жизни она одна, самостоятельно совершала такой длинный путь. Трудно было ехать на запад. Навстречу многоводной бурной рекой лился поток людей, уходивших от надвигающегося фронта. Но Наташа упорно пробиралась к себе.
Чего только не пришлось перевидать по дороге! Разбитые, покореженные составы, изрешеченные теплушки, непохороненные трупы на обочинах дорог, санитарные поезда, битком набитые ранеными, нескончаемо длинные составы с платформами, нагруженными разными машинами, заводским оборудованием. Потом Наташа удивлялась, как она, шестнадцатилетняя девчонка, сумела уцелеть в этом хаосе. В Тулу она тоже не попала, оказалась южнее. Было это в октябре, когда враг особенно усиленно бомбил железнодорожные магистрали. На небольшой железнодорожной станции, в глухой безлесной местности Наташе встретился застрявший эшелон с беженцами. Накануне он попал под бомбежку, Покореженный паровоз вздыбился под откосом в груде щепы и железного лома. Возле немногих уцелевших теплушек собрались старики, женщины с детьми. Кто был помоложе, хоронил убитых. Слышались плач, вой.
И тут Наташе попались свои, лихвинские, и среди них жена и мать Тимофеева. Все они теперь находились на оккупированной территории. Немецкие танки перерезали железную дорогу. К себе в Лихвин Наташа уже пробиралась с земляками.
Пришли они в Лихвин перед вечером. Своих попутчиц Наташа провела к себе, совсем не ожидая, что ведет их на верную гибель, прямо в руки к врагу.
То, что она узнала дома, сразу ошеломило.
— Полицай… — плакала мать, говоря о дяде Наташи. — Стыдно людям на глаза показаться.
Узнала Наташа, как дядя ходил в комендатуру, как кричал там «Хайль Гитлер!» и как за это его сразу назначили старшим полицаем.
— В почете он теперь у немцев, — говорила Дарья Сидоровна, — выслуживается…
На счастье, дяди дома не было. Своих спутниц Наташа устроила на ночь в старом амбаре, где хранился разный хлам. Нужно было что-то делать и как можно быстрее перевести семью Тимофеева в безопасное место. Но, измученная дорогой, Наташа еле держалась на ногах. А тут снова слегла Елизавета Дмитриевна…
Первая же встреча с предателем дядей в тот же день вечером убедила Наташу, что ничего хорошего ждать нельзя.
Дядя, увидев ее, рассердился:
— Теперь я начальство в городе. Ты ни гугу, что комсомолка… Тоже вернулась, прилетела… Карьере моей урон нанести можешь…
Прохор Сидорович был похож на пьяного, хотя глаза смотрели трезво и вином от него не пахло. Очевидно, он не знал, как вести себя с племянницей. Под конец разговора он все же предупредил:
— Лучше бы ты, Наташка, ушла от греха подальше. Тут тебя все знают. Жила бы спокойно в чужом месте.
Дарья Сидоровна снова заплакала, а дядя, махнув рукой, ушел из дому. Таким взволнованным, напуганным Наташа не видела его раньше.
Ночевать он не пришел.
Наступили тревожные, страшные для Наташи с матерью и для семьи Тимофеева дни. Ложилась спать и вставала Наташа с одной мыслью: живы ли ее подопечные и как они проведут наступающий день, может быть, последний на свободе. За себя Наташа не боялась. Напало какое-то равнодушие. Но то, что она сама уговорила и привела к себе доверившихся ей женщин, угнетало более всего.
— Надо разыскать Дмитрия… — просила ее жена Тимофеева, — он где-то здесь, в лесу с партизанами…
Но где?.. В семье Тимофеева не знали. Кто-то должен был знать в городе? Но кто?..
Про партизан говорили ей и мать и дядя, избегавший встречаться с племянницей, очевидно не догадываясь, что сквозь тонкую дощатую перегородку Наташе все слышно. Так она узнала, что почти каждый день на шоссе, на проселочных дорогах взрывались вражеские автомашины, из-за кустов стреляли в немецких солдат, что неспокойно чувствовали себя оккупанты и в городе. По ночам рвалась вражеская связь, оказывались порезанными шины у автомашин, плакаты и объявления на стенах домов срывались, замазывались.