- От нашего капитана, дона Рамона Райаса. Он преследовал мою сестру ежедневно, ежечасно, с какой-то жестокой назойливостью. Наконец это стало совершенно нестерпимо. Тогда я...
- Вы отослали ее куда-нибудь?
- Да. Один из моих друзей согласился приютить ее. Он обещал мне заботиться о ней до заключения мира, который снова превратит меня в свободного гражданина республики.
- Что же заставило ее прийти сюда сегодня ночью?
- Любовь ко мне, сеньор капитан, - гордо ответил юноша. - Беглецы рассказали ей, что я ранен и остался на поле сражения. Она решила отыскать меня, чтобы предать земле мое тело или же ухаживать за мною. Благодаря вам ей удалось застать меня в живых.
Наступило короткое молчание. Раненый погрузился в задумчивость.
- А ведь Райас непременно убил бы меня, - снова заговорил он. - О, как это было бы ужасно. Да, не будь вас, сеньор, меня бы уже не существовало. Лола бродила бы в это время по кустарнику и громко звала меня. Он бы услышал ее голос. Она бы подошла к нему. Волк и овечка встретились бы лицом к лицу во мраке чапарраля!
Фантазия молодого харочо разыгралась. Встреча Лолы с Райасом так ярко представилась его воображению, что он приподнялся на походной кровати и с ужасом посмотрел вокруг.
Едва он успел немного успокоиться, как мы услышали громкое восклицание.
Я сразу узнал серебристый голос Лолы. Раненый тотчас же соскочил с катре и несколько мгновений постоял на ногах, пошатываясь из стороны в сторону.
Слабость его, однако, была так велика, что он снова упал на постель. В это мгновение Лола вбежала в палатку, самим своим появлением доказывая, что с ней не произошло ничего дурного.
- Кто напугал тебя, дорогая? - поспешно спросил Калрос.
Я задал ей тот же вопрос.
- Он! Капитан Райас! Он бродит вокруг нашей палатки.
- Если он действительно бродит вокруг нашей палатки, прекрасная Лола, я обещаю вам, что его присутствие никогда больше не потревожит вас.
Я обнажил саблю и бросился к выходу.
- Подождите! Умоляю вас. Подождите! Не ходите туда один. Дон Рамон злодей, но он храбрый и опасный противник.
Эти странные слова были произнесены Лолой.
- Храбрый? - переспросил я, с мрачным удивлением глядя на нее. - Разве такой негодяй может быть храбрым?
Горькое сомнение закралось в мою душу. Что, если ненависть Лолы к Райасу только плод фантазии Калроса?
- Надеюсь, у него хватит храбрости подождать меня. Посмотрим!
С этим гордым заявлением я вышел из палатки и пустился на поиски дона Рамона.
Несколько проснувшихся от шума солдат поспешили присоединиться ко мне. Мы исходили чапарраль вдоль и поперек. Но никаких следов негодяя нам не удалось обнаружить.
Удвоив количество часовых и приняв целый ряд предосторожностей на случай возвращения непрошеного гостя, я вернулся в палатку, служившую убежищем молодому харочо и его сестре.
Успокоив раненого, я помог ему устроиться по возможности комфортабельно и снова направился к выходу. Молодая девушка решила спать на земле около катре, на котором лежал ее брат. Я предоставил в ее распоряжение свое шерстяное одеяло.
- Не бойтесь, дорогая Лола, - прошептал я, пожелав ей наконец спокойной ночи. - Человеку, который вздумает потревожить ваш покой, придется перешагнуть через мой труп. Я буду спать у входа в палатку. До свидания. Не бойтесь ничего. Приятных снов!
- Приятных снов! - отозвалась она.
Весь облик ее дышал такой невинностью, таким доверием, что мои дурные помыслы должны были бы рассеяться, как дым.
Глава XI
МЕКСИКАНСКИЙ ВРАЧ
Исполняя обещание, данное Лоле, я улегся на земле у самого входа в палатку, Офицерский плащ заменил мне одеяло. Заснуть мне помешала не ночная прохлада, а близость красивой девушки, от которой меня отделял только кусок тонкого полотна.
Не буду рассказывать о мыслях, волновавших меня в эту ночь. Они недостойны того, чтобы упоминать о них. Время от времени я впадал в дремоту. Но и во сне образ прекрасной харочо не переставал преследовать меня.
Долго лежал я неподвижно, чутко прислушиваясь к малейшим звукам. Но ничего необычайного вокруг меня не происходило. Ночь уже готова была уступить место дню, и ужасные стоны, оглашавшие ее, давно замолкли. Несчастные страдальцы как будто устали от собственных жалоб.
Лишь насмешливые крики сов, сидевших на верхушках акаций, нарушали предутреннюю тишину.
Но эти крики, как, впрочем и все другие звуки, раздававшиеся извне, мало занимали меня. Даже ружейный выстрел вряд ли мог бы отвлечь мое внимание от того, что творилось в палатке.
Сперва я слышал только тяжелое дыхание раненого. Потом он кашлянул и беспокойно заворочался на походной кровати. Вслед за этим я услышал нежный серебристый голосок Лолы, которая сначала задала Калросу несколько вопросов, а потом стала ласково успокаивать его.
По легкому шуму в палатке я догадался, что девушка встала и подошла к брату.
Скоро, однако, воцарилось молчание. Лола покончила со своими обязанностями сестры милосердия и улеглась спать.
По всей вероятности, она ни на минуту не задумалась о человеке, который сторожил вход в палатку, готовый в любую минуту превратиться из ангела-хранителя в демона и погубить ее.
По мере того как летели часы, я проникался все большим уважением к Лоле Вергара и все большим презрением к себе.
Нежность, почудившаяся мне в ее взгляде, была вообще присуща ей, являлась естественным отражением ее дивной красоты. Придавать какой-то тайный смысл этому беглому взгляду было нелепо. Я вообразил, будто он полон страсти. Теперь мне стало ясно, что я заблуждался, и что мое заблуждение было оскорбительным для молодой девушки.
Придя к этому заключению, я, наконец, заснул. Сероватый свет наступающего утра медленно проникал во мрак чапарраля.
Должно быть, спал я недолго. Не успели солнечные лучи достигнуть полной яркости, как глаза мои открылись им навстречу. На этот раз мне помешали спать не шум внутри палатки, а мужские голоса, раздававшиеся неподалеку. Сперва я услышал окрик часового, потом разговор его с какими-то посторонними людьми.
Из этого странного диалога, который я привожу здесь целиком, мне стало ясно, что в наш лагерь забрели мексиканцы. С часовым они объяснялись на ломаном английском языке... Вот этот диалог:
- Кто идет?
- Друзья!
- Пароль?
- Сеньор часовой... мы лекаря... врачи, как принято говорить у вас... Врачи из мексиканской армии.
- Из мексиканской армии? В таком случае берегитесь! Что вам здесь надо?
- Мы доктора... врачи...
- Врачи? Гм... Если это действительно так, для вас тут найдется работа. Множество ваших солдат погибло от недостатка медицинской помощи. Но без пароля я все-таки не позволю вам ступить ни шагу дальше - до тех пор, по крайней мере, пока не переговорю с капралом.
Обернувшись в ту сторону, откуда раздавался голос, я увидел группу людей, просивших у строгого часового разрешения пройти. Группа эта состояла из двадцати человек, но только один из них носил военную форму. На нем был синий длиннополый мундир с позолоченными пуговицами, малиновым кантом и золотыми шнурами. Вместо военной фуражки или кепи на голове его красовалось черное сомбреро с широкими полями. Остальные части его одежды представляли собою смесь статского и военного платья. Во время похода такая смесь, конечно, допустима, но мексиканцы сильно злоупотребляли ею.
Прочие члены группы были одеты различно: одни - в полувоенных костюмах, другие - в обыкновенном платье, если только какую-либо одежду мексиканцев можно назвать обыкновенной. Некоторые из них держали в руках носилки. Остальные несли хирургические инструменты, бинты и склянки с ярлыками. Все это показало, что они составляли персонал военного госпиталя.
Их начальник и вел переговоры с часовым.
Появление медиков на поле битвы не нуждалось в объяснении. Их можно было пропустить без всяких формальностей.
Сообразив это, я крикнул часовому, чтобы он позволил им пройти, не спрашивая на то разрешения капрала.
Когда я вышел из палатки, ко мне приблизился мексиканский врач, только что изъяснявшийся с часовым на ломаном английском языке.
- Сеньор капитан, - сказал он, приветствуя меня по-военному, - я слышал, что вы говорите по-испански. Позвольте мне же перейти на мой родной язык и от души поблагодарить вас за доброту, которую вы выказали по отношению к нашим раненым. Мы не питаем к вам никаких враждебных чувств.
- Незначительные услуги, которые мне удалось оказать вашим соотечественникам, вряд ли заслуживают благодарности. Боюсь, что большинству этих несчастных они принесли мало пользы. По всей вероятности, многие из них скончались в течение ночи.
- Вы напомнили мне, что нам не следует терять времени. Вот пропуск, скрепленный подписью американского главнокомандующего.
С этими словами мексиканец протянул мне какой-то документ.
- Спрячьте вашу бумажку, - сказал я. - Звание врача для меня убедительнее всех пропусков.
- Хорошо, сеньор капитан. В таком случае я приступаю к исполнению своих обязанностей. От имени Мексики еще раз приношу вам благодарность за ваше человеколюбие.
Произнеся эти слова, он направился со своими спутниками к тому участку поля битвы, где его раненые соотечественники провели такую ужасную ночь.
Облик и манеры мексиканского врача отличались необыкновенным изяществом. Это был человек лет пятидесяти, с белоснежными волосами и смуглым, женственно тонким лицом. Большие ясные глаза, нежный музыкальный голос, маленькие выхоленные руки и благородная скромность осанки - все доказывало мне, что я только что разговаривал с настоящим джентльменом.
Обнаруженное им знание английского языка, правда, далеко не совершенное, нередко встречающееся среди его соотечественников, свидетельствовало о том, что это человек образованный, а может быть, и путешествовавший по чужим странам. Наружность этого мексиканца внушила мне доверие к его медицинским талантам.
Я вспомнил о раненом, лежавшем в моей палатке. Вот кто несомненно нуждается в помощи врача!
Но не успел я окликнуть удаляющегося мексиканца, как выбежавшая из палатки Лола предупредила мое намерение. Услышав диалог между мной и своим земляком, она прежде всего подумала о брате.
- О, сеньор! - умоляющим голосом сказала она. - Попросите, чтобы мексиканский доктор осмотрел Калроса.
- Я только что собирался вернуть его, - ответил я. - Смотрите! Он сам догадался сделать это.
Действительно, мое посредничество оказалось совершенно излишним. Услышав голос молодой девушки, изящный мексиканец остановился как вкопанный и обернулся к нам. Спутники его тоже обернулись. Взоры всех устремились на прекрасную харочо.
- Сеньорита, - сказал врач, сделав несколько шагов по направлению к палатке и вежливо приподняв шляпу, - никогда еще не случалось мне видеть на залитых кровью полях сражений такой прекрасный цветок. Если слух не обманул меня, вы желаете, чтобы я осмотрел какого-то раненого. Должно быть, это близкий вам человек?
- Это мой брат, сеньор.
- Ваш брат? - повторил мексиканец, с некоторым изумлением глядя на Лолу. Где же он?
- В палатке, сеньор. Калрос! Дорогой Калрос! Сейчас тебя осмотрит настоящий доктор.
Сообщив раненому это известие, девушка быстро вбежала в палатку. Мексиканский врач последовал за ней.
Глава XII
ПОДСЛУШАННЫЙ РАЗГОВОР
Я тоже хотел войти в палатку. Но несколько слов, произнесенных одним из спутников доктора, так поразили меня, что я замер на месте.
- Это Лола Вергара, - сказал санитар. - Можете верить мне на слово. Человек, имевший счастье хоть раз видеть эту девушку, уже никогда не забудет ее и всегда будет рад случаю встретиться с нею вторично.
- Ты прав, Энтон Чико. Я сам знаю парня, который охотно дал бы несколько золотых за один ее взгляд. С удовольствием дал бы!
- Кто это? Кто это?
Санитары были живо заинтересованы.
- Храбрый капитан гверильясов - Райас. Мне доподлинно известно, что ему очень бы хотелось увидеть эту девушку.
- Да ведь брат красотки служит в отряде Райаса. Она проделала с ним весь поход. Три дня назад я видел ее собственными глазами около Пуэнте-Насиональ.
- Совершенно верно. Я тоже видел ее, - заметил первый санитар. - Она была там вместе с другими женщинами, сопровождавшими гверилью. Но потом я потерял ее из вида. Она исчезла неизвестно куда. Так же, как и другие, капитан Райас не имеет понятия о ее местопребывании. Иначе, зачем бы ему понадобилось предлагать золотой за сообщение о том, где она находится.
- Он давал за это золотой?
- Ну да. Я сам присутствовал при этом.
- Кому же он предлагал это?
- Тому отвратительному метису, который все время вертелся вокруг нашего лагеря. Дело было, как я уже сказал, в Пуэнте-Насиональ. Я стоял под мостом у последней сваи. Начинало темнеть. Вдруг вдали показались две фигуры. Я узнал капитана Райаса и метиса. Разговор у них шел об этой самой красавице. Несколько раз доносилось до моего слуха ее имя. Что именно говорили они о ней, я не знаю, так как мне приходилось держаться на почтительном расстоянии, чтобы меня не заметили. Но это предложение я слышал вполне отчетливо.
- Какое предложение?
- То самое, о котором я уже говорил вам. Райас пообещал метису золотой. \"Узнай, Сантучо, - сказал он, - куда он спрятал девушку\".
- Да кто ее спрятал-то?
- Карамба! На этот вопрос я не берусь ответить. А впрочем, кто же мог спрятать ее, кроме ее родного брата Калроса?
- Во всей этой истории есть что-то нехорошее, - задумчиво заметил один из санитаров.
- Во всяком случае, не девушка, - шутливо отозвался Энтон Чико.
- Зато метис в достаточной мере противен. Не правда ли, товарищи?
- Человек, пользующийся его услугами, тоже не слишком привлекателен, сказал санитар, до тех пор не принимавший участия в разговоре. - В прошлом его много черных пятен.
Говоривший пододвинулся к своим приятелям и понизил голос до шепота.
- Готов побиться об заклад, что его физиономия мне знакома. Да, столкнулся однажды с Райасом нос к носу. Но тогда он был в маске.
- В маске? - переспросило несколько голосов.
- Да, в черной шелковой маске. Я встретил его во время моей предпоследней поездки. Я сопровождал караван Хозе Виллареса. Мы везли товары в Калледе-Мерседерос. В Пинале, между Перотой и Пуэбло, на нас напали разбойники. И пока они развьючивали наших мулов и растаскивали наше добро, все мы, не исключая Хозе, принуждены были лежать на животе, уткнувшись лицом в траву. Негодяи забрали только самые ценные товары. Но все-таки бедный Хозе совершенно разорился, и с тех пор ему так и не удалось снова стать на ноги.
- При чем тут все это, друг? - спросил один из присутствующих, видимо, желая вернуться к основной теме разговора. - Какое отношение имеет это к капитану Райасу?
- Я и забыл про капитана Райаса! - воскликнул рассказчик. - Впрочем, моя разбойничья история имеет к нему прямое отношение. Сальтеадоры, напавшие на наш караван, были в масках. Просматривая украденные у Хозе бумаги, предводитель на минуту приподнял свою черную шелковую маску. Я успел бросить беглый взгляд на его гнусную физиономию. Но одного этого взгляда было достаточно, чтобы она навсегда запечатлелась в моей памяти. Увидев в нашем лагере Райаса, я сразу понял, с кем мы имеем дело. Он и предводитель разбойников, ограбивших Хозе, - одно лицо. Это так же верно, как и то, что я умею отличить вино от воды.
- А если и так! - воскликнул один из санитаров, не страдавший, по-видимому, избытком нравственной строгости. - Что за беда, если капитан Райас и в самом деле немного погулял по большой дороге? В нашей армии много таких офицеров. Я берусь назвать нескольких генералов, которые в свое время тоже нападали на караваны с криком \"Кошелек или жизнь!\"
- Замолчи, приятель, - перебил его другой. - Доктор выходит из палатки. Осторожней! Рассуждения такого рода считаются изменой.
Любопытство, с которым я прислушивался к этому интересному разговору, помешало мне войти в палатку. В надежде, что я не понимаю их языка, санитары говорили довольно громко. Каждое слово их отчетливо доносилось до меня. Чтобы не возбудить у них подозрений, я делал вид, что шепотом беседую с одним из американских солдат, стоявших поблизости.
С появлением доктора тотчас же воцарилась тишина. Сделав несколько шагов ему навстречу, я осведомился о здоровье раненого.
- Благодаря вам, кабальеро, состояние его не оставляет желать ничего лучшего. Но, судя по тому, что он поведал мне, и что вы, по-видимому, тоже знаете, - дальнейшее пребывание его здесь невозможно.
Их этих слов я вывел заключение, что Калрос рассказал доктору о происшествиях минувшей ночи.
- Сколько времени предполагаете вы еще простоять здесь? - спросил мексиканец.
- Я получил приказ сняться с лагеря и ровно в полдень двинуться дальше.
- Вероятно, в Халапу?
- Да, в Халапу.
- В таком случае молодого человека лучше всего отправить в Эль-План. Должно быть, часть вашей армии останется здесь?
- Таково намерение нашего главнокомандующего.
- В Эль-Плане раненый будет чувствовать себя превосходно. Маленькое путешествие на носилках не причинит ему вреда. Я могу прислать за ним полдюжины санитаров или, если это окажется затруднительным, несколько мирных крестьян.
- Не лучше ли отвезти его в Халапу? - спросил я. - К тому же и климат там гораздо лучше.
- Это верно, - согласился со мною врач. - Но до Халапы очень далеко. У нас нет ни одной санитарной кареты. Кто согласится нести туда простого солдата?
- Это на редкость симпатичный юноша. Я думаю, что мои товарищи с удовольствием перенесли бы его, если только вы...
Говоря это, я оглянулся в надежде, что кто-нибудь услышит и поддержит меня.
Лицо молодой харочо, стоявшей у входа в палатку, светилось глубокой благодарностью. Должно быть, благодарность эта относилась к доктору, обещавшему скорое выздоровление ее брату. Но, по обыкновению, я принял все на свой счет. В блеске ее прекрасных улыбающихся глаз мне почудилось согласие на мое предложение.
Разумеется, доктор не понимал, почему я проявляю такое горячее участие в судьбе раненого харочо.
Гораздо больше занимал меня вопрос о том, догадывается ли об этом Лола. Одаренная проницательностью, свойственной ее расе, она, по всей вероятности, уже заподозрила истину.
Ласковая полуулыбка, игравшая на ее устах в то время, как она слушала мое предложение, как будто подтвердила это.
Но может быть, вся ее ласковость была только проявлением признательности за мое дружеское отношение к Калросу?
- Против отправки раненого в Халапу мне возразить нечего, - после некоторого размышления заявил доктор.
Он пристально посмотрел на меня.
- Вы очень добры, кабальеро. Великодушие чужестранца и врага особенно ценно.
Легкая усмешка появилась на его лице.
- Впрочем, продолжая быть гуманным, вы только останетесь верны себе.
Усмешка на его губах стала немного явственнее. Она сопровождалась беглым взглядом в сторону Лолы.
- Прежде всего, - продолжал он, заметив мое смущение, - нам следует поговорить о предстоящем путешествии с самим пациентом. Не правда ли, сеньорита?
- Да, сеньор, - ответила девушка. - Я сейчас поговорю с братом. Калрос, сказала она, повернувшись лицом к палатке, - молодой офицер, спасший тебе жизнь, предлагает отправить тебя в Халапу. Согласен ли ты ехать туда? Доктор утверждает, что воздух Халапы будет тебе полезнее здешнего.
С сильно бьющимся сердцем ждал я ответа раненого.
Ждать мне пришлось довольно долго. Калрос, очевидно, размышлял.
\"Что-то будет?\" - мысленно восклицал я.
- По-моему, тебе следует согласиться, - решительно заявила девушка. - В Эль-Плане слишком жарко.
\"Благодарю тебя, дорогая Лола!\" - подумал я, ожидая решения Калроса с таким же нетерпением, с каким преступники ждут приговора.
Глава XIII
РАЗЛУКА
Если бы на раненого не оказали давления со стороны, он, по всей вероятности, выбрал бы Халапу, представлявшую своего рода санаторий для всех обитателей Тиерры-Калиенте.
Не знаю, успело ли сложиться в его душе какое-нибудь решение. Во всяком случае, он его не высказал. В то время как я, стоя около катре, пытался подкрепить своими доводами простодушные советы его сестры, к палатке подошли какие-то мужчины, изъявившие желание повидаться с Калросом Вергарой.
- Это наши друзья! - воскликнул молодой харочо, услышав знакомые голоса. Друзья из Лагарто! Выйди к ним Лола, и скажи, что я здесь.
Молодая девушка скользнула к выходу.
- Ты прав, Калрос, - сказала она, бросив взгляд на пришельцев. - Это Виценте Вилагос, Игнацио Вальдец, Розарио, Тресс-Виллас, маленький Паблито.
- Вот счастье-то! - воскликнул больной, приподнимаясь на своем ложе. Наверное, они пришли сюда, чтобы перенести меня домой.
- Ты угадал, - отозвался высокий, статный харочо, только что вошедший в палатку. - Ты угадал, Калрос. Мы пришли именно для этого. Я очень рад, что пуля янки не уложила тебя в могилу. Ты скоро поправишься. Так сказал нам доктор, которого мы встретили. Он сказал также, что тебя можно перенести в Лагарто. Не беспокойся. Мы будем нести тебя очень осторожно. Захватим с собой и Лолу. Не желаете ли прокатиться на моих плечах, сеньорита?
К этому времени и остальные мексиканцы вошли в палатку. Их было шесть или семь человек. Толпясь около катре, на котором лежал их земляк, они по очереди здоровались с ним и кланялись его сестре. Рыцарская изысканность их поклонов напоминала времена Сида.
Стоя в стороне, я с любопытством наблюдал эту дружескую встречу. Впрочем, мною руководило не одно только любопытство. Другие, более серьезные мотивы заставляли меня внимательно присматриваться к мексиканцам. Я дрожал при мысли, что один из них окажется моим соперником.
Особенно неспокойно было у меня на душе в то время, когда они приветствовали Лолу. Со страхом смотрел я на ее прекрасное лицо. К счастью, мне не удалось заметить на нем ничего необычайного.
Посетители Калроса, стройные, высокие, смуглые, черноволосые молодые люди точно сошли с полотен Сальватора Розы. У всех были остроконечные бородки, как на портретах Ван-Дейка.
Старшему из них вряд ли было больше тридцати лет. Все они показались мне более или менее красивыми. Но несмотря на это, ни один из них не внушил мне того неприятного чувства, которое обычно возникает у влюбленных при виде возможного соперника.
Постепенно я пришел к убеждению, что заклятый враг Калроса, Райас, гораздо опаснее для меня, чем друзья молодого харочо.
Главную роль среди пришельцев играл, по-видимому, старший из них, Виценте Вилагос.
О путешествии Калроса в Халапу больше не могло быть и речи. Обитателям Лагарто оно показалось бы величайшей нелепостью. И со стороны Лолы было бы неразумно настаивать на нем.
Молодая девушка стояла потупившись. Сознание того, что приход односельчан не особенно радует ее, доставляло мне большое удовольствие.
Окруженный ее восторженными друзьями, я некоторое время не имел возможности заговорить с ней. Мне приходилось быть в высшей степени осторожным. Представители этого племени на редкость наблюдательны. В качестве хозяина я невольно привлекал их внимание. Правда, они смотрели на меня довольно благосклонно. Очевидно, им были уже известны кое-какие подробности о происшествиях минувшей ночи.
- Пора, - сказал наконец Вилагос, поговорив в течение нескольких минут со своими друзьями. - Мы должны немедленно тронуться в путь. Ведь отдохнуть в тени пальм Лагарто нам удастся не раньше заката солнца.
Эта поэтическая фраза нисколько не удивила меня. Я знал, что подобные выражения употребляют все харочо.
Калроса положили на носилки и тотчас же вынесли из палатки. Несколько банановых листьев, укрепленных над ним в виде зонта, защищали его от палящих лучей солнца.
Вилагос подошел ко мне с дружески протянутой рукой.
- Вы спасли жизнь одному из наших односельчан, - сказал он. - Благодарю вас, сеньор чужестранец. Пока вы еще наш враг. Надеюсь, война скоро кончится. Но во время войны и во время мира вы будете для нас другом. Если судьба когда-нибудь занесет вас в маленькую ранчерию Лагарто, мы докажем вам, что двумя хорошими чертами харочо могут похвастать, во всяком случае. Я имею в виду благодарность и гостеприимство... До свидания.
Остальные мексиканцы столь же сердечно попрощались со мной.
Попрощаться с Долорес так, как мне этого хотелось, было невозможно. Присутствие ее друзей стесняло меня.
Четыре коротких словечка я все-таки успел шепнуть ей:
- Я люблю вас, Лола...
Ответа не последовало. Тщетно ждал я от Лолы слова или хотя бы вздоха. Но из больших темных глаз ее, похожих на глаза мазаме, струился горячий и нежный свет, пронизавший все мое существо.
Произнеся последнее \"прощайте\", я был почти в бреду. При расставании мексиканцы обычно говорят друг другу \"с Богом\" или \"счастливого пути\". Я не сказал ни того, ни другого. На английском языке эти слова прозвучали бы совсем иначе, чем по-испански.
Но я дал себе клятву во что бы то ни стало отыскать Лолу Вергара.
Скоро прекрасная харочо была уже далеко.
Встречусь ли я с ней когда-нибудь?
Этот вопрос не давал мне покоя.
Может быть, она предпочла бы идти по дороге в Халапу?
В этом я был почти уверен.
Во всяком случае, она исчезла, не дав никакого обещания, не оставив мне ничего, ничего, кроме воспоминаний о своей волшебной красоте, глубоко запечатлевшейся в моем сердце.
Встречусь ли я с ней когда-нибудь?
Опять и опять всплывал передо мной этот вопрос.
И в ответ на него мне каждый раз слышалось: \"Может быть, никогда\".
В самом деле, рассчитывать на повторную встречу с прекрасной харочо было довольно трудно. Хладнокровно обдумав положение вещей, я волей-неволей пришел к этому печальному выводу. Правда, я знал название родной деревни Лолы и дал себе клятву во что бы то ни было разыскать ее.
Но что из этого? В связи с продолжавшейся войной мне предстояло направиться как раз в противоположную сторону. У меня было приблизительно столько же шансов погибнуть, сколько и остаться в живых. Когда при таких условиях удастся мне попасть в Лагарто?
На этот вопрос возможен был только один ответ: \"При первом же благоприятном случае\". Эта мысль служила мне некоторым утешением.
Глаза мои все еще были устремлены на поворот дороги, где широко раскинувшиеся ветви акации внезапно скрыли от меня постепенно удалявшуюся фигуру Лолы. В течение некоторого времени ее светлое платье еще мелькало на фоне зеленой листвы. Я видел, как бахрома шали, накинутой на ее плечи, внезапно взметнулась кверху. Должно быть, это было вызвано не порывом ветра, а быстрым движением руки. Да, она обернулась в мою сторону, махнула рукой и взглядом сказала мне: \"Прощай навеки!\"
\"Каким безумием с моей стороны было не воспротивиться этой разлуке!\" думал я, машинально посылая Лоле воздушный поцелуй.
Я вернулся в палатку и бросился на катре, еще так недавно занятое раненым. Уныние овладело мною.
Последнюю ночь мой сон тревожили страстные мысли, предпоследнюю я не спал из-за проклятых гаубиц, которые пришлось втаскивать на крутые скалы Эль-Плана. Все это до крайности утомило меня. И, несмотря на отчаянье, терзавшее мое сердце, я отдался во власть Морфея - божка, как известно, не менее могущественного, чем сам Купидон.
Глава XIV
ВОЗМУТИТЕЛЬНОЕ ПИСЬМО
Вряд ли кто-нибудь остается совершенно безучастным к приходу почтальона, особенно в том случае, когда следы этого посещения обнаруживаются при пробуждении в виде письма, засунутого под подушку или лежащего на стуле рядом с кроватью.
Совсем особое удовольствие доставляют надушенные маленькие конвертики, надписанные изящным женским почерком.
Такое же сильное, хоть и гораздо менее приятное впечатление производят голубоватые казенные конверты, запечатанные синим сургучом.
Отлично выспавшись в палатке, еще недавно служившей убежищем его превосходительству дону Антонио Лопес де Санта-Анна, я открыл глаза и, убедившись в том, что уже светло, хотел было начать одеваться.
Но не успел я вскочить с кровати, как взгляд мой упал на валявшееся на земле письмо.
При виде этого письма, не похожего ни на любовную записку, ни на служебный приказ, я невольно вздрогнул. Оно было адресовано мексиканскому тирану. Имя и звание его полностью красовались на конверте.
\"Его превосходительству сеньору дону Антонио Лопес де Санта-Анна, главнокомандующему мексиканской армией\".
Присутствие этого письма объяснялось в высшей степени просто. Я спал на той самой походной кровати, на которой в предыдущую ночь покоился анагуакский деспот. Вероятно, письмо выпало из-под кожаного катре, куда Санта-Анна засунул его после прочтения.
Чувство, овладевшее мною при виде этого письма, нельзя назвать простым любопытством. Конечно, ознакомиться с перепискою такого важного, хотя и не внушавшего мне уважения человека, каким был диктатор Мексики, казалось весьма заманчивым. Но гораздо больше волновали меня надежды на то, что таинственный конверт заключает в себе какое-нибудь донесение, могущее принести пользу американскому главнокомандующему.
Совесть нисколько не мучила меня. Письмо было уже распечатано. Впрочем, если бы оно даже и не было распечатано, я вскрыл бы его без колебаний. Мне казалось смешным проявлять какую бы то ни было деликатность по отношению к человеку, который, по моему глубокому убеждению, являлся не только врагом Америки, но и всего человечества.
Вынув из конверта четвертушку бумаги, написанную в достаточной мере скверным почерком, я прочитал следующее:
\"Высокоуважаемый сеньор!
Молодая девушка исчезла из нашего лагеря. По всей вероятности, это дело рук ее брата. Предложение, переданное мною от имени вашего превосходительства, красотка выслушала чрезвычайно благосклонно. Я сделаю все возможное. В ближайшем будущем она будет спать в палатке вашего превосходительства.
Это так же верно, как и то, что меня зовут
Рамоном Райасом\".
Чтение этого возмутительного письма окончательно разогнало мой сон. Мне стало ясно, о ком идет речь. Красотка, о которой писал Райас, была Долорес Вергара.
Разумеется, среди девушек, сопровождавших мексиканскую армию, нашлись бы и другие красотки, имеющие братьев. Но недавнее исчезновение избранницы Санта-Анны из лагеря красноречиво свидетельствовало, что это была именно Лола.
Более, чем всякая другая девушка, она могла возбудить в мексиканском тиране чувственное желание, - конечно, это было только сластолюбие, об удовлетворении которого так заботился сводник Райас.
Я удивился не столько содержанию обнаруженного мною письма, сколько обстоятельствам, благодаря которым я нашел его и разобрался в его смысле.
Характер Санта-Анны, хорошо известный всем, вполне соответствовал тому впечатлению, которое создавало письмо его корреспондента. Это был необыкновенно чувственный человек, насчитывавший в своем прошлом не меньше любовных приключений, чем политических интриг. Добрую половину досугов он посвящал местным Далилам. А в подобного рода женщинах его родина не испытывала недостатка.
Даже потеря ноги - следствие раны, полученной при Веракрусе - не излечила его от таких наклонностей. Со времени знаменитой осады прошло десять лет, а он оставался все таким же легкомысленным. Но с приближением старости ему приходилось все чаще и чаще прибегать к помощи различных негодяев.
Обычно он действовал путем подкупа. Многие молодые офицеры были обязаны своими эполетами исключительно красоте своих сестер.
Таков был дон Антонио Лопес де Санта-Анна, диктатор и генералиссимус Мексики.
Имея о нем некоторое представление, я не особенно удивился содержанию прочитанного мною \"конфиденциального\" письма. Если бы моя собственная совесть была чиста, я, по всей вероятности, дал бы волю охватившему меня негодованию. Но ведь и мои намерения относительно сестры Калроса не отличались безупречностью. Вследствие этого я не чувствовал себя вправе бесповоротно осуждать кого бы то ни было.
Я с трудом представлял себе человека, который встретившись с Лолой, остался бы равнодушен к ее красоте и не пожелал бы стать ее мужем или любовником. Будучи женат, Эль-Кайо не мог предложить ей руку и сердце. Но, занимая высокое положение в обществе и обладая большой властью, он, разумеется, имел все основания рассчитывать стать любовником Лолы.
Со стыдом признаюсь, что все это мало удивило меня и что негодование, овладевшее мною, относилось не столько к намерениям Санта-Анны, сколько к тому способу, при помощи которого он хотел осуществить их. Негодование это было вызвано в равной степени и старым сластолюбцем, и его клевретом.
- Презренные негодяи! - невольно воскликнул я, комкая письмо в руках. Какая низость! И этот отвратительный Райас уверял Лолу в своей любви, предлагая ей выйти за него замуж! Впрочем, он, наверное, и в самом деле не прочь жениться. Ведь таким образом он получит двойную плату за свои труды. Подлец! Трудно допустить даже, что такие люди живут на свете!
Я ходил взад и вперед по палатке, то разражаясь громкими проклятиями, то предаваясь мрачным размышлениям.
Кроме отвращения к диктатору и его помощнику, меня волновало другое, более мучительное чувство. Какое основание имел Райас утверждать, что \"красотка\" благосклонно выслушала предложение, сделанное им \"от имени его превосходительства?\" Характер этого предложения был совершенно очевиден.
Несмотря на то, что я ни в какой мере не доверял дону Рамону, в душу мою закрались подозрения, а вместе с ними и тоска.
Эти подозрения были вызваны не самой Лолой - я еще слишком мало знал ее, а некоторым знакомством с другими девушками из племени харочо. Трудно было допустить, чтобы под знойным небом Тиерры-Калиенте такая очаровательная и пылкая девушка могла жить без любви.
В том, что она пользуется успехом, я не сомневался. Я не сомневался и в том, что поклонников у нее легион. Неужели же ни один из них не внушил ей страсти? После двенадцатилетнего возраста сердце ее соотечественниц редко остается свободным. А Лоле, по всей вероятности, было уже лет шестнадцать.
Беспокойство, овладевшее мной, лишний раз доказывало, что я полюбил молодую мексиканку. Самая мучительность моих подозрений говорила о том, что я продолжал бы любить ее, даже если бы убедился в их справедливости.
Моя любовь грешила недостатком благородства. Это не мешало ей быть сильной. Обвинение, возведенное на Лолу в письме низкого сводника, не потушило, а разожгло пожар, пылавший у меня в груди. Допуская, что в словах негодяя таится доля правды, я горько раскаивался в своем слишком почтительном отношении к прекрасной харочо. Что, если оно показалось ей ненужным и смешным?
Однако я не был до конца испорченным человеком. Вскоре эти грубые, пошлые мысли показались мне недостойными. В памяти моей ярко всплыли прекрасные черты, невинные глаза, движения, полные грации и скромности.
Я вспомнил, какую трогательную привязанность питала эта девушка к своему брату. И подозрения мои рассеялись, как дым. Для меня стало ясно, что внутренний образ Лолы Вергара так же соответствует внешнему, как низкая душа Райаса соответствует его поступкам.
Несколько успокоенный этим выводом, я овладел собою и стал более хладнокровно размышлять о содержании мерзкого письма.
Оно являлось наглядным доказательством низости обоих - и того, кто писал его, и того, к кому оно было обращено. Но на Лолу письмо это не бросало ни малейшей тени. Ложь Райаса объяснялась, должно быть, желанием польстить тщеславию патрона или успокоить его нетерпение.
Вторичное чтение письма пробудило во мне другую тревогу. Если не сердцу Лолы, то чести ее во всяком случае грозила серьезная опасность. Жестокий негодяй, собиравшийся убить своего товарища по школе, раненого и беспомощного Калроса, вряд ли остановится перед каким бы то ни было препятствием. И так же упорно будет преследовать свою цель тот, кто обещал щедро вознаградить его труды.
Я не мог не испытывать тяжелого беспокойства за судьбу девушки, единственным защитником которой был раненый юноша.
При наличии двух таких противников, как разбойник Райас и Санта-Анна, пользовавшийся еще достаточной властью, жизнь Калроса подвергалась не меньшей опасности, чем честь Лолы.
Правда, старый интриган, только что бежавший с поля битвы, был теперь занят делами гораздо более важными и неотложными, чем похищение красивой деревенской девушки. Зато Райас мог всецело посвятить себя этому предприятию.
Если бы связь между диктатором и его клевретом оборвалась, если бы негодяй потерял надежду на близкое вознаграждение, он, вероятно, начал бы действовать за свой собственный счет, что также грозило гибелью Лоле Вергара.
Эти тревожные размышления так взволновали меня, что я приказал немедленно оседлать лошадь. План мой был очень прост. Я хотел догнать кортеж, сопровождавший Калроса, и сообщить ему и сестре его так неожиданно открытый мною заговор.
С момента их ухода прошло около пяти часов. Однако, принимая во внимание медленное движение носилок, они вряд ли могли быть дальше, чем на несколько миль от эль-планского моста. Догнать их было нетрудно.
Но какой был бы в этом прок? Конечно, можно посоветовать им быть настороже.
Но ведь они и без меня знают о грозящей опасности и о необходимости соблюдать всяческую осторожность.
К тому же молодой харочо направляется в родную деревню, где у него множество друзей. При таких условиях ему и Лоле как будто нечего бояться.
Моя тревога неразумна. Зачем я приказал оседлать коня? Может быть, я сделал это совсем не потому, что считал нужным предупредить Калроса, а по иным, более сокровенным мотивам?
А вдруг Лола поймет эти мотивы, будет недовольна мною, найдет меня навязчивым? Может быть, ей уже известно все, о чем я собираюсь рассказать ей? Может быть, ей известно гораздо больше? Если так, она не поблагодарит меня за непрошеное вмешательство.
В то время, когда я стоял в нерешительности у моей палатки, мне доложили, что, согласно отданному накануне приказу, нам пора сниматься с лагеря и спешить навстречу американской армии, расположившейся в Халапе.
Мои солдаты уже выстроились, готовые двинуться в путь. Мне пришлось присоединиться к ним.
Ровно в ту минуту, как солнце достигло зенита, горнист протрубил \"вперед\". Заняв свое место во главе маленького отряда, я простился с Сьерро-Гордо, где люди воздвигали жертвенник войне, а я научился поклоняться другому, более светлому божеству.
Глава XV
ДВА НЕГОДЯЯ
Оставив за собою Сьерро-Гордо, мы двинулись по следам разбитой мексиканской армии.
Она отступала в полном беспорядке. Мы убедились в этом при виде тех печальных картин, которые постепенно развертывались перед нашими глазами.
Мы проехали мимо лошадиного трупа, непомерно вздувшегося из-за жары, единственная уцелевшая нога его торчала кверху.
Недалеко валялось тело всадника, тоже страшно вздувшееся. Пальцы на руках его почти слились с ладонью, образуя бесформенную массу, более похожую на перчатки, надеваемые при боксе, чем на человеческие руки.
Несмотря на то, что жизнь покинула этого человека всего каких-нибудь тридцать часов тому назад, тело его уже почти совершенно разложилось. Причиной этого было тропическое солнце, весь предыдущий день беспрерывно сиявшее над мертвецами.
Я заметил, что наши мертвые враги уже были потревожены кем-то. Посетители, являвшиеся к ним, не сочли нужным предать их земле. Единственной целью этих негодяев был грабеж.
На трупах не осталось ни одной ценной вещи. Мародеры украли у них все, вплоть до одежды.
Некоторые мертвецы были раздеты догола. На вздувшейся блестящей коже их зияли почерневшие раны, нанесенные холодным или огнестрельным оружием. Одежду сохранили только те из них, чьи мундиры были разорваны и запачканы кровью. Эти жалкие лохмотья так плотно облегали обезображенные тела, что снять их было уже невозможно.
Разговорившись с охотниками, случайно присоединившимися к моему отряду, я немного отстал и скоро очутился в самом арьергарде. Последним, не считая капрала, ехал плотный, сутулый и мешковатый солдат. Руки и ноги его болтались как-то нелепо, а фуражка все время съезжала с головы. Словом, более жалкого кавалериста трудно было себе представить. Я нарочно заглянул ему в лицо. Оно производило такое же неприятное впечатление, как и вся фигура всадника.
На этом продолговатом мертвенно-бледном лице тускло светились стекловидные глаза. Длинная борода солдата с застрявшими в ней остатками пищи и крошками табака низко свисала на грудь. Неестественно красные губы не закрывали громадных белых зубов. Большой нос, вдавленный посередине, загибался к левому углу рта.
Впрочем, мне не нужно было видеть лицо этого человека, чтобы узнать его. Рассмотрев как следует его спину, я решил, что солдат, ехавший передо мной, не кто иной, как Иоганн Лаундрих.
- Что вы нашли в нем? - спросил я шепотом.
- А разве у вас нет своих глаз, капитан? Взгляните-ка на эти сапоги. Говорят, прошлой ночью вы помешали ему стащить их с какого-то покойника. Но он все-таки завладел ими. Что вы на это скажете?
Рэб снова сделал легкое движение рукой, указывая мне на скатанную и прикрепленную к седлу шинель кавалериста.
Между полями этой небрежно скатанной шинели торчали два желтых сапога, вряд ли составлявшие часть амуниции Иоганна Лаундриха.
С первого же взгляда я убедился в том, что это те самые сапоги, которые Лаундрих пытался снять с мертвого мексиканского генерала.
Мое вмешательство не достигло цели. Дождавшись моего ухода, негодяй вернулся в палатку Васкеца и докончил свое гнусное дело.
Мое громкое и гневное \"стой\" сразу остановило маленький отряд.
Я приказал Лаундриху выехать из рядов, отвязать от седла шинель и встряхнуть ее. Он повиновался. Пара светло-желтых сапог тотчас же упала на землю.
Двукратное нарушение дисциплины так возмутило меня, что я не совладал с собою и, подъехав к негодяю, ударил его саблей плашмя по голове.
Он не сделал ни малейшей попытки избежать удара, а получив его, не тронулся с места. Только белые зубы его оскалились, как у наказанного пса.
Когда Лаундрих снова уселся на лошадь, мы собрались двинуться в дальнейший путь. Вдруг ко мне подъехал капрал.
- Простите, капитан, - сказал он, прикладывая руку к козырьку. - Среди наших солдат есть негодяй почище этого. Он позорит весь наш отряд. В его ранце спрятана вещица поинтереснее сапог.
- Как зовут этого солдата?
- Булли.
- Прикажите Булли подъехать ко мне.
Получив от капрала соответствующее приказание, Булли крайне неохотно покинул свое место в ряду других кавалеристов.