Бреннер сначала молча, с растущим беспокойством слушал эту перепалку, а затем выпрямился, сидя на постели, и обратился к врачу:



— Что случилось? Я, конечно, не просил прислать ко мне священника, но все же, думаю, нет никаких причин…

Глава XXXI. СИГНАЛ ШИКАРИ

— Священника? — врач невесело рассмеялся. — Так он представился вам священнослужителем?



Братья всё еще были под впечатлением пережитого ими смертельного ужаса, когда их мысли отвлек новый звук, долетевший со стороны озерка. Это был резкий, раскатистый свист, повторенный эхом. Через некоторое время сигнал донесся уже из другого места, доказывая, что Оссару что-то раздобыл и возвращается к хижине.

— А этот человек — разве не патер? — растерянно спросил Бреннер и взглянул направо, однако на этот раз он не увидел там очертания фигуры Йоханнеса. Видимый Бреннером мир был очень ограничен. Стоило человеку, находящемуся в поле его зрения, отойти на шаг в сторону, и из призрака он превращался для больного в бесплотный голос. — Я думал, что он — священник больницы.

Услыхав сигнал, Карл и Каспар многозначительно переглянулись.

— Во всяком случае, не нашей, — сказал врач. И Бреннер услышал, как он снова повернулся к Йоханнесу. — Вы все еще здесь?

- Итак, брат,- сказал Каспар, как-то странно улыбаясь,- ты видишь, Оссару со своим жалким луком и стрелами опередил нас. Но что было бы, если бы один из нас выстрелил раньше него?

— Прошу вас, господин доктор! — заговорил тот. — Я понимаю вашу озабоченность, но я непременно должен…

- Или,- заметил Карл,- если бы выстрелили мы оба? Слушай, Каспар,- прибавил он содрогнувшись,- ведь мы чуть было не уничтожили друг друга! Страшно и подумать!..

— Сестра Аннегрет, вызовите полицию, — холодно сказал врач.

- Не будем же об этом думать,- ответил Каспар,- а пойдем домой и посмотрим, что принес нам на завтрак Осси. Интересно знать, дичь это или рыба?.. Одно из двух,- продолжал он, помолчав.- Должно быть, дичь, потому что, обходя озеро, я слышал какие-то странные крики со стороны утесов, куда направился Оссару. По-видимому, это кричали какие-то птицы, но, мне кажется, я в первый раз слышу такой крик.

Йоханнес шумно вздохнул.

- А мне приходилось его слышать,- возразил Карл. - Кажется, я догадался, какая птица издает такие дикие крики. И если шикари застрелил одну из них, у нас будет царский завтрак. Думаю, сам Лукулл не отказался бы от него... Но пойдем на зов шикари и посмотрим, действительно ли нам выпало такое счастье.

— В этом вовсе нет никакой необходимости, — тоном смирения сказал он. — Я ухожу. Прошу простить меня за бесцеремонное вторжение. И… господин Бреннер, попытайтесь, пожалуйста, вспомнить эту девушку. Это очень важно.

Бреннер услышал торопливые шаги Йоханнеса, который обогнул кровать и вышел из палаты. Женский голос, который он слышал впервые, спросил:

— Может быть, все же следует вызвать полицию, господин профессор?

Братья уже успели подобрать свои ружья. Повесив их за плечо, они покинули полянку, едва не ставшую местом трагических событий, и, пройдя по берегу озера, быстро зашагали к хижине.

— Нет, — ответил доктор после короткого размышления. Бреннер вспомнил наконец, как его звали: Шнайдер. Профессор Шнайдер. — Этот тип больше не явится сюда. Поэтому не будем делать из мухи слона.

Подходя к ней, они увидели шикари, сидевшего на камне у порога, а на коленях у него - великолепную птицу, самую красивую из всех, какие только летают в воздухе, плавают по воде или ходят по суше: павлина. Это была не та похожая на индюка птица, что важно расхаживает по птичьему двору, гордясь своей красотой, а дикий индийский павлин, на диво изящный и стройный, с оперением, сверкающим, как драгоценные камни, и - что всего важнее для охотников - с нежным и вкусным мясом, как у самой лучшей дичи. Было ясно, что Оссару ценит павлина именно за это его качество. Изящную форму он уже уничтожил, блистательное оперение обрывал и пускал по ветру, как самый обыкновенный куриный пух.

Он повернулся к Бреннеру и подошел к его койке, вновь превратившись из бесплотного голоса в белеющий в сумраке расплывчатый призрак, лица которого не удается разглядеть. Когда врач заговорил, то Бреннеру сначала показалось, что тот обращается непосредственно к нему, но затем он увидел, как белые отростки призрачного пятна начали что-то шарить вверху: доктор возился с трубочками аппаратов, к которым был подключен Бреннер.

И жесты шикари показывали, что к великолепным хвостовым перьям и роскошному пурпурному нагруднику он питает не больше уважения, чем если бы на коленях у него лежал старый гусь или индюк.

— Надеюсь, этот парень не слишком побеспокоил вас. Я за это намылю шею вахтерам, дежурящим на входе… Обещаю вам, что подобного больше никогда не произойдет.

— Я… я так и не понял, что произошло, — растерянно промолвил Бреннер. — Так этот человек не был патером?

Оссару не проронил ни слова, когда подошли товарищи. С первого взгляда он обнаружил, что молодые саибы возвращаются с пустыми руками, и в глазах у него блеснуло торжество. Впрочем, Оссару, и не глядя, уже был уверен, что с добычей вернулся он один. Ведь если бы один из братьев убил дичь или только нашел ее, шикари услыхал бы ружейный выстрел, а между тем ни один звук такого рода не будил отголосков в долине. Поэтому Оссару знал, что охотники идут с пустыми ягдташами.

Профессор хмыкнул:

— Понятия не имею, кто этот парень на самом деле, однако у меня есть на этот счет свои предположения.

— И кто же он, по-вашему? — поинтересовался Бреннер.

— Скорее всего репортер, — ответил Шнайдер. — Вы не поверите, на какие только ухищрения не пускаются эти парни, когда хотят раздобыть сенсационный материал. Для них абсолютно нет ничего святого. Что вы ему успели рассказать?

— Ничего, — ответил Бреннер. — Честно говоря, в основном говорил он, а не я.

Не в пример молодым саибам, с ним не было никаких особых приключений. Его охота протекала без малейшего звука и, как большинство подобных охот, окончилась смертью преследуемой птицы. Он услышал крик старого павлина, сидевшего на вершине высокого дерева, подкрался к нему на расстояние выстрела и, пронзив стрелой сверкающее горло, свалил наземь. Потом он грубо схватил прекрасную птицу за лапки и поволок крыльями по земле, словно нес на калькуттский базар обыкновенную курицу, пойманную на навозной куче.

— В таком случае, мы вовремя успели прийти к вам на выручку, — доктор перестал возиться с аппаратурой и склонился над Бреннером. — А как мы себя сегодня чувствуем?

С языка Бреннера чуть не слетела довольно плоская острота: “Я — хорошо, а вы, господин доктор?”. Но он сдержался и, пожав плечами, сказал:

Карл с Каспаром решили не тратить времени, рассказывая шикари о происшествии, в результате которого он чуть было не остался единственным и неоспоримым владельцем их уединенного жилища и всех земель вокруг него. Голод подгонял их; пришлось отложить рассказ на будущее время и помочь Оссару в его кулинарных приготовлениях. С их помощью вскоре был разведен яркий огонь, и над ним жарился павлин, не слишком тщательно ощипанный, а Фриц быстро управился с потрохами.

— Не намного лучше, чем вчера, если уж говорить честно. Я все еще ничего не вижу.



— Да, я об этом уже слышал. Врач-окулист не работает, а послезавтра, обещаю вам, я с ним обязательно поговорю.

Бреннер испугался: ему предстояло еще по крайней мере два дня пробыть в этом мире туманных призраков и неопределенности.

Глава XXXII. КАМЕННЫЙ КОЗЕЛ

— А это… необходимо? — запинаясь спросил он.



Должно быть, в его голосе слышался страх — хотя Бреннер и не хотел показывать, что испугался, — потому что врач тут же поспешил успокоить его.

Правда, павлин был крупный, однако после столь изысканного завтрака от него почти ничего не осталось - одни кости, да и те были начисто обглоданы, так что Фриц имел бы основания жаловаться, если бы уже не угостился потрохами.

— Не бойтесь, вы снова будете видеть. Окулист заверил меня, что ваши зрительные нервы серьезно не пострадали. Но вы должны еще немного потерпеть.

Вкусный завтрак значительно подбодрил охотников; но все же они с тревогой помышляли о том, как будут впредь добывать себе провизию: обстоятельства резко изменились с тех пор, как погиб их порох.

— А что вы подразумеваете под словом “немного”? — спросил Бреннер. — Три дня? Три недели? Три месяца?

На секунду — которая для Бреннера, находящегося в призрачном мире, показалась необычно долгой — в комнате установилась давящая тишина, а затем прозвучал звонкий, но от этого не ставший более убедительным смех Шнайдера.

— С каких это пор от врачей стали требовать точных сроков выздоровления? — спросил он.

У Оссару еще оставались лук и стрелы; можно было сделать и другие луки, если этот сломается.

— Иногда все же случаются чудеса и даются знамения.

Каспар собирался даже завести собственный лук и упражняться в стрельбе под руководством шикари, пока не овладеет этим старомодным и всемирно известным оружием.

— Возможно, но для этого скорее нужен тот господин, который только что ушел отсюда… Если говорить серьезно, то я не специалист в этой области и не хочу опережать своего коллегу, но думаю, что в ближайшие дни у вас должно произойти ощутимое улучшение состояния. А теперь после пережитых треволнений постарайтесь заснуть.

Старомодным его вполне можно назвать, так как он существовал еще на заре истории, и всемирно известным - также, ибо, куда бы мы не отправились, даже в самых отдаленных закоулках земного шара, мы найдем в руках у дикаря лук, не скопированный с какого-либо образца и не привезенный из других мест, но, очевидно, искони находившийся в этой стране и у этого племени, словно это оружие было вложено человеку в руки, как только он был создан.

В самом деле, факт распространения лука и его неизбежной союзницы - стрелы - среди диких племен, которые обитают в различных странах света и, разумеется, не могли заимствовать друг у друга это изобретение,- один из самых странных фактов в истории человечества; его можно объяснить лишь тем, что использование энергии туго натянутой струны было, вероятно, весьма ранним открытием человеческого разума и что эта идея зародилась самостоятельно у различных народов, всякий раз воплощаясь по-новому.

Бреннер ничего не ответил. За эти три дня он хорошо усвоил одно: бессмысленно дискутировать о чем-либо с врачами. Поэтому он тут же откинулся на подушки и закрыл глаза, и прежде чем затихли удаляющиеся шаги медсестры и профессора, Бреннер неожиданно для самого себя действительно крепко уснул.

Ему снова привиделся кошмарный сон, но на этот раз Бреннеру снились не скорпионы, выползающие из расщелин тусклого меркнущего мира для того, чтобы мучить людей, а девушка, у которой не было лица. По крайней мере, сначала.

Лук и стрела, безусловно, очень древний вид оружия и чрезвычайно распространенный. Опытному этнографу этот предмет может рассказать немало интересного о быте и нравах наших далеких предков...

* * *

Теперь ему было удивительно легко. Слишком легко. Если бы Салид оставался все тем же человеком, который не так давно приехал в эту страну, то вероятнее всего он ощутил бы по этому поводу сильное разочарование. Потому как то, что он прежде считал величайшим вызовом своей жизни, оказалось детской игрой.

Как уже сказано, после вкусного жаркого охотники почувствовали себя бодрее, но все же их весьма беспокоил вопрос, как добывать пищу.

Салид любил, когда жизнь бросала ему вызовы. Более того, он испытывал в них такую же необходимость, как наркоман в регулярных и все увеличивающихся дозах наркотика. Все это — как и у наркомана — могло иметь самый непредсказуемый конец.

Ловкость Оссару обеспечила им завтрак. Но как быть с обедом, а потом с ужином? Даже если для следующей трапезы и подвернется что-нибудь, в дальнейшем им не всегда будет так везти. Ведь питаться лишь тем, что попадется под руку, - ненадежный способ существования, и они постоянно будут под угрозой голодной смерти.

Поэтому, как только покончили с павлином и пока Оссару, который ел медленнее всех, еще шлифовал зубами павлиньи косточки, братья уже завели речь о необходимости иметь запасы. И все согласились, что главная задача наполнить кладовую провизией. Поэтому они решили заняться охотой, пользуясь всеми известными им средствами и придумывая новые, если этих окажется недостаточно.

Итак, надо прежде всего решить, что у них будет на обед: рыба, дичь или мясо? Они не надеялись достать сразу и то, и другое, и третье - в их положении не приходилось думать о настоящем обеде. Хватит с них и одного блюда, лишь бы быть уверенным, что оно у них всегда будет.

Идти ли им за рыбой с сетью, которую сплел Оссару, или попытаться поймать еще одного павлина, фазана-аргуса или несколько гусей, или же им лучше пойти в лес и разыскивать там более крупную добычу - этот вопрос все еще оставался открытым, когда произошел случай, сразу решивший проблему их обеда. Без малейшего усилия, не затратив ни одного патрона, ни одной стрелы, им удалось раздобыть мясо не только на один обед, но и на целую неделю, а обрезков хватило и для Фрица.

Они сидели, по своему обыкновению, на больших камнях, лежащих перед хижиной. Утро было ясное и тихое, но холодное; ослепительно сверкали снега на горных вершинах; охотники отдыхали и грелись на солнышке.

В хижине было немного дымно, так как пришлось долго жарить павлина, поэтому они предпочли завтракать на воздухе и там же совещались о своих дальнейших предприятиях.

Беседуя, они услышали звук, несколько напоминавший блеяние козы; казалось, он доносится с неба, но они знали, что его издает какое-то животное, которое находится на вершинах утесов.

Взглянув наверх, они увидели это животное, и если его голос показался им похожим на козий, то и внешность подтверждала это сходство.

Сказать по правде, это и была коза, хотя и необычной породы, вернее - это был каменный козел.

У Карла еще раз оказалось преимущество перед своими спутниками: как опытный естествоиспытатель, он сразу определил породу животного.

С первого же взгляда он решил, что это каменный козел. Он никогда еще не видел их живыми, но по характерному облику, по лохматой шкуре и особенно по огромным кольчатым рогам, плавно загибающимся назад, Карл узнал это животное, сравнив его с рисунками, какие приходилось видеть в книгах, и с чучелами, которые рассматривал в музеях.

Оссару тоже подтвердил, что это козел,- верно, какая-то порода диких коз, решил он; но Оссару раньше никогда не поднимался так высоко в горы, не бывал в тех местах, где часто встречается каменный козел, а потому и не знал его. Он сразу увидел только, что животное похоже на козла, и это сходство уловил и Каспар.

Животное, величаво стоявшее на выступе скалы, было видно им с ног до головы; с такого расстояния оно казалось не больше козленка, хотя в действительности было гораздо крупнее всякой домашней козы. На ярко-синем небе четко вырисовывались контуры его стройного тела и длинные, красиво изогнутые рога.

Первой мыслью Каспара было схватить ружье и выстрелить в козла, но товарищи поспешили его остановить, сказав, что в него невозможно попасть с такого расстояния. С первого взгляда казалось, что козел не так далеко, но на самом деле он находился от них значительно дальше, чем в ста ярдах, ибо стоял на утесе высотой по крайней мере в четыреста футов.

Поразмыслив об этом, Каспар отказался от своего намерения и через минуту сам подивился своему безрассудству: он чуть было не потратил заряд, да еще предпоследний, на животное, находящееся в добрых пятидесяти ярдах за пределами досягаемости для его пули.



Глава XXXIII. КОЗЫ И ОВЦЫ



Каменный козел все еще оставался на краю обрыва, видимо не собираясь уходить; он стоял неподвижно, как статуя, и охотники продолжали за ним наблюдать. Но это не мешало им вести беседу. Животное стояло, словно позируя для портрета, и Карл решил набросать его портрет словами. Он говорил, обращаясь к обоим своим спутникам, но ему хотелось сообщить эти сведения главным образом Каспару.

- Каменный козел,- начал он,- это животное, еще издавна знаменитое, о котором кабинетные ученые написали немало ерунды, как, впрочем, почти обо всех животных, существующих на Земле. По их мнению, это попросту коза конечно, дикая, но все-таки коза, повадками и внешностью весьма напоминающая свою домашнюю тезку. Как известно, разновидностей обычной козы примерно столько же, сколько стран, где она водится. Впрочем, это не совсем так, ибо в пределах одной страны можно встретить три - четыре породы,например, в Великобритании. И эти козьи породы почти так же различаются между собой, как и породы собак; поэтому среди зоологов было немало споров о том, от какой именно породы диких коз они произошли. И вот, по моему мнению,- продолжал охотник за растениями,- домашние козы, встречающиеся у различных народов, произошли не от одного дикого вида, а от нескольких, подобно тому как породы домашних овец произошли от нескольких диких видов, хотя многие зоологи отрицают этот очевидный факт.

- Значит, существует несколько видов диких коз? - спросил Каспар.

- Да,- отвечал молодой ботаник,- правда, их не слишком много - вероятно, десять - двенадцать. До сих пор зоологам известны далеко не все породы диких коз, но несомненно, когда центральные области Азии и Африки с их обширными горными цепями будут исследованы учеными-натуралистами, будет установлено, что этих пород не менее двенадцати.

Существо мазнуло кровью Приториуса себе по щеке, как индеец, решивший встать на тропу войны. Гэвин не смог скрыть отвращения.

Отвлеченные теоретики, определяющие род и вид животных на основании какого-нибудь маленького бугорка на зубе, уже создали удивительную путаницу в семействе коз. Они разделили это семейство на пять родов, которые почти все состоят лишь из одного вида. Таким образом, они напрасно усложняют и затрудняют изучение предмета.

— Это что, большая потеря? — поинтересовался истукан.

Не подлежит сомнению, что все козы, дикие и домашние, включая каменного козла, образуют в мире животных отдельное семейство, которое легко отличить от овец, оленей, антилоп и быков. По внешнему виду дикие козы иногда очень похожи на некоторые породы диких овец, но козы гораздо смелее диких овец и вообще значительно отличаются от них всеми своими повадками.

Ответ был, конечно, отрицательным. Смерть Приториуса вовсе не была потерей — и какая уж там потеря, если какой-то накачанный наркотой мальчишка-хреносос потерял немного крови и сна, потому что этому размалеванному чуду нужно есть, чтобы расти. Каждый день повсюду происходят вещи и пострашнее — настоящие кошмары. И все-таки…

Вот этот каменный козел,- продолжал Карл, бросив взгляд на животное, стоящее на утесе,- относится к диким козам. В Гималаях есть и другие виды дикой козы - например, тагир, который сильнее и крупнее каменного козла. Можно думать, что когда эти великие горы как следует обшарят,- тут Карл невольно улыбнулся, поймав себя на том, что употребил далеко не научное выражение, - то обнаружат еще несколько видов.

— Не можешь найти оправдания моим действиям, — подсказала статуя, — они противны твоей природе? Вскоре и я стану таким же. Я откажусь от прошлого, перестану мучить детей, потому что увижу жизнь твоими глазами, получу частицу твоей человечности…

Существуют и другие виды каменного козла, обитающие в Альпах, в Пиренеях, на Кавказе и в горах Африки.

Истукан поднялся, и его движениям по-прежнему не хватало упругости.

Что касается животного, находящегося перед нами, или, вернее, над нами, то оно мало отличается от других представителей этого семейства; а так как оно превосходно описано одним знаменитым натуралистом, то я лучше всего процитирую вам его слова.

— А пока что, я буду поступать так, как считаю нужным.

\"Самец,- пишет он,- бывает величиной почти с тагира. Кроме периода непосредственно после линьки, когда шерсть у него сероватая, каменный козел бывает обычно грязного желтовато-бурого цвета. Шерсть у него короткая и в холодное время года смешана с очень мягким, пушистым подшерстком, похожим на тибетскую шалевую шерсть. Характерный вид каменному козлу придают главным образом красивые рога, подаренные ему природой. У взрослого животного рога, грациозно изогнутые над спиной, достигают трех-четырех футов в длину. Борода у него черная, лохматая, длиной в шесть-восемь дюймов. Самка отличается светлой желтовато-бурой окраской и втрое меньше самца; рога у нее трубчатые, суживающиеся к концу, длиной всего в десять-двенадцать дюймов. Это очень ловкое и грациозное создание.

Летом каменные козлы поднимаются в поисках корма как можно выше.

На щеке у него, в том месте, где была размазана кровь Приториуса, кожа обрела уже восковой оттенок и гораздо меньше походила на крашеное дерево.

Это переселение начинается, едва станет сходить снег, и совершается постепенно: животные переходят с холма на холм и остаются на каждом месте по нескольку дней.

— У меня нет имени, — объявил он. — Я брешь в теле этого мира. Но я и тот самый безупречный человек, незнакомец, о котором ты молился в детстве. Ты мечтал, что он придет за тобой, назовет красавчиком и унесет тебя, обнаженного, с улицы прямо в окно Небес. Ведь это я, разве не так?

В это время года самцы держатся большими стадами отдельно от самок. В жаркое время дня они обычно спят на снежных сугробах в лощинах или на скалах и голых, каменистых склонах выше границы растительности. К вечеру они отправляются на свои пастбища. Сперва они идут очень медленно, но если им предстоит пройти большое расстояние, то пускаются рысью. Как можно заключить из рассказов туземцев, самцы остаются на высотах до конца октября, когда начинают смешиваться с самками и мало-помалу спускаются с гор, направляясь на зимние квартиры. Самки не забираются так высоко; многие остаются на одном и том же месте круглый год. Они приносят детенышей в июле, обычно двоих за раз, хотя, как и у других стадных животных, многие оказываются бесплодными.

Каменные козлы - осторожные животные, одаренные очень острым зрением и превосходным обонянием. Они чрезвычайно пугливы, и бывали случаи, когда целое стадо при виде человека обращалось в бегство, не подпустив его на выстрел.

Как оно узнало, это существо, о его детских фантазиях? Как смогло оно догадаться об этом образе, о вознесении из зачумленной улицы прямо в Небесный дом?

Известно, что каменный козел с необычайной ловкостью карабкается по скалам и легко перепрыгивает через пропасти. Иной раз он взбирается на самую неприступную с виду высоту. Кажется, ничто не может его остановить. Поразительное зрелище представляет собой вспугнутое выстрелом стадо каменных козлов, которое мчится по прямой линии в диких, непроходимых горах: они прыгают с утеса на утес, проносятся у самого края отвесного обрыва, прорываются сквозь осыпь, ускользают от лавины и, нырнув в ущелье, из которого, кажется, нет выхода, через несколько секунд из него выбегают; при этом они ни на миг не уклоняются от прямого направления и делают до пятнадцати миль в час. Трудно найти животное, быстротой и ловкостью превосходящее каменного козла\".

— Все просто: я — это ты, — ответило существо на этот немой вопрос, — только стремящийся к совершенству.



Глава XXXIV. ПОЕДИНОК КОЗЛОВ

Гэвин кивнул в сторону трупов:



Не успел Карл окончить свой рассказ, как с животным, которое они наблюдали, произошел любопытный случай, наглядно показавший им нравы каменных козлов.

— Ты не можешь быть мной. Я б ни за что такого не сделал.

Внезапно на утесе появился еще один козел, направлявшийся к первому. Это был тоже самец, что подтверждали его огромные, изогнутые рога; он был не меньше первого и похож на него, как родной брат. Однако это было маловероятно. Во всяком случае, второй козел не обнаруживал братских чувств. Напротив, он двинулся вперед с явно враждебными намерениями: опустил голову так, что борода коснулась земли, а рога взметнулись высоко вверх; короткий хвост был поднят и болтался из стороны в сторону, выдавая его злобные намерения. Все это охотники могли разглядеть даже на таком большом расстоянии, так как козлы отчетливо выделялись на фоне неба и легко было уловить их малейшие движения.

Было неучтиво порицать существо за своевременное вмешательство, но вопрос оставался вопросом.

Сперва второй козел приближался медленно, крадучись, словно намеревался внезапно прыгнуть на соперника и столкнуть его с утеса. Впоследствии обнаружилось, что таковы и были его замыслы, и, если бы первый козел еще пять-шесть секунд простоял все в той неподвижной позе, его врагу сразу же удалось бы выполнить свой коварный замысел.

— Не правда ли? — поинтересовалось существо. — А я думаю, что сделал бы.

К сожалению, через некоторое время это ему удалось - правда, после яростной борьбы, во время которой он сам рисковал свалиться в пропасть, куда хотел сбросить соперника. Крик Каспара отсрочил роковую развязку, но, увы, ненадолго. При виде коварно подкрадывавшегося козла у молодого охотника невольно вырвался предостерегающий возглас. Козел, находившийся в опасности, не понял, в чем дело, но сразу же насторожился и стал оглядываться по сторонам. Тут он заметил опасность и мгновенно принял меры, чтобы ее предотвратить. Взвившись на дыбы, он повернулся вокруг своей оси и снова встал на четыре ноги, глядя в упор на противника. Он и не думал отступать и принял вызов как что-то вполне естественное. Правда, ему не так просто было отступить. Утес, на котором он стоял, выдавался вперед наподобие мыса, и всякое отступление было отрезано противником. С трех сторон был отвесный обрыв. Если он не примет битву, то будет сброшен в бездну. Волей-неволей ему приходилось обороняться.

В ушах Гэвина прозвучал голос Приториуса: «Надругаться, так сказать, над смазливостью». Он вновь ощутил прикосновение ножа к подбородку, тошноту, беспомощность. Разумеется, он это сделал бы, тысячу раз сделал бы, и считал бы при этом, что вершит правосудие.

Едва он успел принять защитную позицию, как противник ринулся на него. Оба одновременно испустили свирепое фырканье и, взвившись на дыбы, стояли друг против друга вертикально, как два борца. Именно так дерутся обыкновенные козлы, которые унаследовали воинственные повадки своих диких предков. Вместо того чтобы бодаться, оттесняя друг друга назад, как это делают бараны, козел поднимается на дыбы и снова падает на ноги, выставив рога, чтобы ринуться, как таран, на врага и, пригнув его к земле, раздавить в лепешку.

Статуя не нуждалась в том, чтобы он признал это вслух: все и без того было очевидно.

Раз за разом, без передышки, противники поднимались на дыбы и ударяли рогами сверху вниз; но вскоре стало очевидным, что тот, кто напал первым, будет победителем. Положение у него было более выигрышным: площадка, на которой стоял его противник и с которой ему нельзя было уйти, была недостаточно широка, чтобы как следует развернуться, а боязнь поскользнуться и сорваться с утеса, видимо, стесняла движения злополучного козла. Нападавший, у которого было больше простора, мог налетать и отступать, сколько ему угодно, то пятясь назад шаг за шагом, то бросаясь вперед, вновь поднимаясь на дыбы и снова падая на ноги. Всякий раз он повторял нападение с новым пылом, так как сознавал все преимущества своего положения и, промахнувшись, всегда мог повторить удар: между тем для его противника один неудачный удар или даже неверный шаг повлек бы за собой неизбежную гибель.

— Я тебя еще навещу, — пообещала размалеванная рожа. — А пока что, на твоем месте… — она усмехнулась, — я бы рванул отсюда.

Был ли козел, подвергшийся нападению, слабее другого или же он занимал слишком невыгодное положение, но вскоре стало ясно, что ему не устоять перед противником. С самого начала он, по-видимому, только оборонялся, и, вероятно, если бы ему было куда бежать, он сразу же пустился бы наутек. Но о бегстве нечего было и думать с самого начала поединка, и податься было некуда. Его мог бы спасти только огромный прыжок: надо было перескочить через противника, не задев его рога.

Кажется, это и пришло ему в голову, так как, внезапно переменив тактику, он взметнулся высоко вверх, вероятно пытаясь перемахнуть через рога противника, чтобы искать спасения на снежных вершинах.

На мгновение Гэвин испытующе заглянул статуе в глаза, затем двинулся в сторону улицы.

Если таково и было его намерение, оно окончилось роковой неудачей. В то мгновение, когда он, оттолкнувшись от земли, высоко подпрыгнул, противник со страшной силой ударил его в бок своими огромными рогами и отшвырнул, словно мяч, далеко от утеса.

— Не туда. Лучше здесь.

Удар был так страшен, что козел стремглав полетел вниз; перевернувшись в воздухе несколько раз, он тяжело рухнул на дно долины, где, ударившись о камни, подпрыгнул на добрых шесть футов и неподвижно растянулся на земле.

Зрители были так поражены этим неожиданным происшествием, что не сразу пришли в себя. Однако подобные случаи нередко происходят в диких ущельях Гималаев, где постоянно разыгрываются битвы между самцами каменных козлов, тагиров, беррелов, диких баранов или гигантских архаров.

Существо указало на дверь в стене, едва заметную за гниющими кучами мусора. Так вот как ему удалось появиться столь тихо и неожиданно.

Иной раз такие поединки происходят на краю отвесного обрыва, так как все эти животные любят бродить высоко в горах, и тогда исход битвы бывает таким, какой видели наши охотники: один из противников поднимает другого на рога или сталкивает его в пропасть.

— Избегай главных улиц, вообще старайся не попадаться никому на глаза. Когда придет время, я найду тебя.

Не следует думать, что побежденный всякий раз бывает убит. Если обрыв не так высок, тагир, каменный козел или беррел после падения встает на ноги и убегает или уходит, хромая, и, быть может, поправившись, опять попытает счастья в новой схватке с тем же врагом. Поразительный случай такого рода описан ученым-охотником, полковником Маркхемом. Приведем его описание: \"Я был свидетелем невероятного подвига, совершенного старым тагиром. Я выстрелил в тагира, когда он стоял на высоте примерно восьмидесяти ярдов, на самом краю скалы. Он пролетел это расстояние по вертикали, не касаясь каменной стены, упал на землю, подскочил и свалился ярдах в пятнадцати дальше. Я думал, что он разбился вдребезги, но он поднялся на ноги и побежал прочь, и, хотя мы долго шли за ним по кровавым следам, нам все-таки не удалось его найти\".

Гэвин не заставил себя уговаривать. Чем бы ни объяснялись события этой ночи — что сделано, того не воротишь. Не время задавать вопросы.

Мои юные читатели, вероятно, вспомнят, что немало подобных случаев наблюдалось в Скалистых горах в Америке, где живут горные бараны - крупные дикие животные, которые так похожи на гималайских архаров, что некоторые натуралисты относят их к одному виду. Местные охотники уверяют, что горный баран бесстрашно бросается вниз с высокого утеса, ударяется о землю рогами и, подскочив, словно мяч, как ни в чем не бывало встает на ноги, ничуть не ошеломленный этим страшным, головоломным прыжком.

Разумеется, в этих \"охотничьих рассказах\" есть некоторая доля преувеличения, но не подлежит сомнению, что большинство разновидностей диких баранов и коз, а также некоторые горные антилопы - например, серна и козерог - могут проделывать поразительные прыжки, которые кажутся прямо невероятными человеку, незнакомому с повадками этих животных. Трудно понять, каким образом тагиру, о котором рассказывает полковник Маркхем, удалось упасть с высоты двухсот сорока футов, не говоря уж о вторичном падении в сорока пяти футах от места первого, и не разбиться вдребезги. Но как ни трудно поверить такому факту, его все же не следует отрицать. Кто знает, может быть, кости у этих животных обладают особой эластичностью, позволяющей им выдерживать такие необычайные падения.

Не оглядываясь больше, он скользнул в дверной проем, но того, что он услышал у себя за спиной, было достаточно, чтобы все внутренности у него завязались узлом. Хлюпанье грязи, довольное урчание твари — звуки, достаточно красноречивые, чтобы можно было представить себе, какой там совершается туалет.

У некоторых животных можно встретить органы, назначение которых не совсем еще выяснено. Как известно, природа чудесно приспосабливает свои создания к окружающей их среде. Можно допустить, что дикие козы и овцы - своего рода Блондены[14] и Леотары[15] среди четвероногих - снабжены известными приспособлениями, которые отсутствуют у других животных. Не изучив в совершенстве анатомию животных, мы не вправе оспаривать слова такого авторитета, как полковник Маркхем, который, конечно, не имел оснований преувеличивать.

Но в данном случае нельзя было ожидать, что козел уцелеет. Он упал с такой страшной высоты на камни, что в нем не могла сохраниться хотя бы искра жизни. И в самом деле, подойдя поближе, охотники увидели, что животное лежит неподвижно, безжизненно распростертым на земле.

На следующее утро все произошедшее накануне казалось бессмыслицей. Внезапного прозрения, которое объяснило бы суть этого кошмара наяву, не случилось. Налицо были лишь голые факты.



Фактом в зеркале был глубокий порез вдоль челюсти, запекшийся и ноющий гораздо сильнее, чем дырявый зуб.

Глава XXXV. БЕРКУТЫ

Фактом в газетах — репортажи о том, что в Ковент-Гардене были найдены два тела, в которых опознали известных преступников. Оба были жестоко убиты в «бандитской разборке» — так сообщала полиция.



Охотники от души порадовались, что их кладовая так неожиданно пополнилась мясом, упавшим к ним прямо с неба, как библейская манна.

И в его собственном мозгу — неотвратимое сознание того, что его непременно найдут, рано или поздно. Его видели с Приториусом, и кто-нибудь наверняка настучит в полицию. Может быть, тот же Кристиан, если, конечно, пожелает. И тогда они кинутся за ним, сядут ему на хвост, вместе со своими ордерами и наручниками. И что он сможет им сказать в ответ на обвинения? Что человек, который это сделал, был вовсе не человек, а какой-то истукан, который постепенно становится его двойником? Вопрос не в том, посадят его или нет, а в том, какая именно дыра ему грозит — тюрьма или психушка?

- Наш обед! - весело крикнул Каспар, услышав стук падения.- А также ужин! добавил он.- Нет, больше того: такой туши хватит на целую неделю!

Впадая то в отчаяние, то в сомнение, он отправился в травмпункт, чтобы показать врачу свой порез. Там он терпеливо прождал три с половиной часа, вместе с дюжиной таких же ходячих больных.

Все трое вскочили и готовы были кинуться за своей добычей, когда услыхали дважды повторенный резкий крик, раздавшийся, по-видимому, с вершины утеса или даже с горного склона над ней.

Может быть, это крик победителя-козла, торжествовавшего победу? Нет, козел не мог так кричать; не могло и ни одно четвероногое. Охотники не сомневались в этом. Взглянув кверху, они увидели существо - вернее, два существа, издававшие эти крики.

Врач оказался настроен не слишком благожелательно. Он сказал, что накладывать швы уже бессмысленно, слишком поздно: рану можно и нужно промыть и перевязать, но шрам теперь останется наверняка. «Почему вы не пришли ночью, сразу после того, как это случилось?» — спросила сестра. Он только пожал плечами: какое им дело? Напускное сочувствие не утешало ни капли.

Козел-победитель все еще стоял на скале. Несколько секунд, пока внимание зрителей было занято другим, он, казалось, любовался только что совершенным злодеянием и, возможно, наслаждался победой над неудачливым противником. Во всяком случае, он остановился на выступе скалы, где только что стоял его враг.

Однако крик, услышанный охотниками, в тот же миг долетел и до слуха козла; подняв голову, они увидели, что козел озирается с явной тревогой. В воздухе, в нескольких ярдах над ним, виднелись два силуэта, в которых легко было узнать летящих птиц. Они были крупные, черного цвета; по четким очертаниям и по огромному размаху крыльев сразу было видно, что это хищные птицы.

Повернув на свою улицу, он увидел возле дома машины, синий свет, кучку соседей, которые шептались, сплетничали, зубоскалили. Слишком поздно претендовать на остатки своей прошлой жизни. Пришли чужие и завладели его одеждой, его расческами, его духами, его письмами — и они прочешут все это, как обезьяны в поисках вшей. Он знал, как тщательно работают эти ублюдки, если им надо, как легко они присваивают и растаскивают по кускам человеческую личность. Пожирают, высасывают — они могут стереть вас с лица земли так же верно, как пуля, с той лишь разницей, что вы остаетесь жить, — ходячее пустое место.

Охотники живо определили их породу: это были орлы того вида, который в Гималаях и в Тибетских степях известен под названием \"беркут\".

Они описывали в воздухе короткие, изломанные кривые, время от времени резко вскрикивая одновременно, и по их возбужденному виду, по всем движениям можно было догадаться об их намерениях. Они готовились напасть на врага, и этот враг был не кто иной, как каменный козел.

Делать было нечего. Жизнь его досталась им на осмеяние и оплевание, и возможно, пара-тройка из этих отморозков занервничают, когда увидят его фотографию и задумаются, а они сами как-то раз во время ночного приступа похоти не этого ли мальчишку сняли?

Козел, видимо, понимал, что ему угрожает. Несколько мгновений он словно колебался, как ему поступить. У него уже не было гордого, вызывающего вида, как недавно, когда он нападал на противника одной с ним породы: он стоял, как-то съежившись, точно парализованный страхом. Такого эффекта и добивались своими криками орлы, и это как нельзя лучше удалось свирепым птицам.

Охотники не спускали глаз с действующих лиц этой новой драмы, с величайшим интересом следя за движениями птиц и животного. Всем хотелось увидеть, какую кару понесет козел за свой зверский поступок.

Пусть их. Милости просим. Отныне он вне закона, ибо законы защищают собственность, а он ее лишен. Они ободрали его как липку или близко к тому: ему негде жить, у него нет ничего, что он мог бы назвать своим. Даже страха у него не было, что самое странное.

Как видно, их желание должно было исполниться - убийце суждена была гибель. Они ожидали, что сражение будет длительным, но обманулись. Стычка оказалась столь же краткой, как и приготовления к ней: не прошло и десяти секунд, как беркуты ринулись с высоты, напали на козла и стали бить его то клювом, то когтями.

Несколько мгновений козел был почти скрыт широко раскинутыми крыльями беркутов; но по временам можно было увидеть, что он не слишком-то энергично обороняется. Внезапная атака столь странных врагов, видимо, ошеломила козла, и он был словно скован страхом.

И он повернулся спиной к улице и дому, где прожил последние четыре года, и ощутил что-то сродни облегчению, радуясь, что у него похитили прежнюю жизнь, вместе со всеми ее грязью, убожеством, подлостью. Он будто стал легче.

Но вскоре козел опомнился и, взвившись на дыбы, стал яростно отбиваться рогами. Однако беркуты были начеку: всякий раз, как животное бросалось вперед, они легко избегали удара, отлетали в ту или другую сторону, а потом, быстро повернув, нападали на него сзади.





Два часа спустя, в нескольких милях от прежнего дома, он наконец остановился и ощупал карманы. Там оказались банковская карта, почти сотня фунтов наличными, небольшая пачка фотографий: несколько — сестры и родителей, но в основном его собственной персоны; кроме того, на нем оставались часы, кольцо и шейная цепочка. Использовать карту опасно: наверняка они уже сообщили обо всем в банк. Самое лучшее — заложить кольцо и цепочку, а потом двинуть на север. У него были друзья в Абердине, у которых можно было ненадолго укрыться.

Во время битвы козел оставался там же, где подвергся нападению, и то бросался в разные стороны, то стоял, сдвинув передние копыта, то поднимался на дыбы, поворачиваясь вокруг своей оси.

Но сперва — Рейнолдс.

Ему лучше было бы стоять на четырех ногах, так как в этой позе он смог бы дольше продержаться - быть может, до тех пор, пока не отбил бы своих крылатых противников или не измотал их продолжительной обороной.

Но сражаться \"на четвереньках\" было не в его обычаях. Это противоречило традициям его племени, все представители которого с незапамятных времен привыкли сражаться, стоя на задних ногах.

Гэвин потратил час на поиски дома, где жил Рейнолдс. Он уже почти сутки не ел, и, когда он стоял возле Ливингстон-Мэншенс, его живот громко возмутился. Но Гэвин рявкнул на него, велев заткнуться, и вошел в здание. В дневном свете внутренняя отделка дома выглядела менее впечатляюще. Ковер на ступенях был вытерт, краска на перилах явно засалена.

Следуя этому правилу, он выпрямился во весь рост и нацелился было ударить в грудь одного из беркутов, налетавшего на него спереди, когда другой, слегка отлетев назад для разгона, бросился на него, как стрела, и, вцепившись когтями козлу в шею, коротким, сильным толчком загнул ему голову так далеко назад, что тот потерял равновесие и свалился с утеса. В следующий миг козел очутился в воздухе, падая с той самой страшной высоты, которую недавно измерила его жертва.

Не спеша он прошел три лестничных пролета и постучал в дверь квартиры, где жил Рейнолдс.

Зрители ожидали, что он упадет на землю, больше не подвергаясь нападению своих крылатых врагов. Но случилось по-другому. Не успел козел пролететь и половины высоты, как второй беркут молнией упал на него и снова ударил, отклонив от вертикального падения. Наконец туша упала наземь довольно далеко от места, где лежал первый козел, а вместе с нею спустился и беркут, распустив крылья, растопырив лапы, словно все еще держа ее в когтях.

На стук никто не ответил, и из-за двери не донеслось ни звука. Правда, Рейнолдс сказал ему: «Не приходи сюда больше — меня здесь не будет». Предполагал ли он, каковы могут быть последствия того, что он выпустил эту тварь в мир?

Непонятно было, почему беркут продолжает сжимать козла когтями,- животное умерло, вероятно, еще прежде, чем достигло земли. В поведении птицы было что-то необычное, и последние сорок-пятьдесят ярдов она спускалась как-то странно. Теперь она отчаянно взмахивала крыльями и сидела на туше в такой неестественной позе, что, казалось, с ней творится что-то неладное.

Вскоре охотники поняли, в чем дело. Беркут по-прежнему взмахивал крыльями или, вернее, яростно и беспорядочно хлопал ими, но было ясно, что он остается на трупе своей жертвы не по собственному желанию, а делает все, что может, чтобы уйти от него. Это стало еще очевиднее, когда он начал издавать дикие крики, не злобные и угрожающие, как раньше, а выражавшие величайший ужас.

Гэвин снова заколотил в дверь, и на этот раз он был убежден, что услышал чье-то дыхание по ту сторону.

Охотники бросились к нему, полагая, что случилось что-то из ряда вон выходящее.

— Рейнолдс… — крикнул он, наваливаясь на дверь. — Я тебя слышу.

Когда они подбежали к птице, которая продолжала биться и кричать, загадка сразу разъяснилась.

Ответа не последовало, но там явно кто-то был, Гэвин в этом не сомневался.

Они увидели, что беркут попал в ловушку: его когти погрузились в тело козла и увязли так крепко, что, несмотря на всю мощь своих жилистых лап и упругих крыльев, он не мог освободиться.

— Ну давай же, открывай. Открывай, говорю, ублюдок несчастный.

Налетев на падавшего козла, птица глубоко вонзила ему в мягкое брюхо свои крючковатые когти, но, когда хотела их вытащить, оказалось, что лапы запутались в густой, свалявшейся шерсти; и чем больше она билась, пытаясь высвободиться, чем больше вертелась во все стороны, тем прочнее и туже становилась веревка, свивавшаяся из этого прославленного материала шалевой шерсти Кашмира.

Тишина, затем глухой голос:

— Убирайся.

Беркут, конечно, попал в скверное положение, и хотя его вскоре освободили от шерстяных уз, но лишь для того, чтобы еще надежнее связать более прочной веревкой, вынутой Оссару из кармана.

— Я хочу с тобой поговорить.

Другой беркут не отлетал от них, словно намереваясь спасти своего товарища из рук похитителей; издавая громкие крики, он подлетал то к одному, то к другому, всем поочередно угрожая длинными, острыми когтями.

— Я сказал, убирайся, уходи. Мне нечего тебе сказать.

Так как все трое были вооружены, им удалось отогнать разъяренную птицу: но для Фрица, который, в свою очередь, стал предметом ее яростных атак и у которого не было другого оружия, кроме зубов, дело могло бы кончиться печально.

— Бога ради, ты обязан мне все объяснить! Если ты не откроешь эту чертову дверь, я позову кого-нибудь, кто это сделает.

Зубы были плохой защитой против орлиных когтей, и Фриц, вероятно, лишился бы глаза, а то и двух, если бы не стрела, пущенная Оссару. Пронзенная ею прямо в горло, огромная птица с глухим стуком рухнула на землю.

Пустая угроза, но Рейнолдс забеспокоился:

— Нет! Постой. Погоди.

Но она была еще жива. Увидя, что она простерта на земле, пес хотел было схватить ее, но, когда к нему протянулись острые когти и могучий, крючковатый клюв, он предпочел отступить и держаться на почтительном расстоянии; покончить с беркутом он предоставил шикари, который тут же пронзил птицу своим длинным копьем.

Ключ скрипнул в замке, и дверь приоткрылась на какие-нибудь пару дюймов. Квартира была погружена во тьму, за исключением потрепанной физиономии, которая вынырнула навстречу Гэвину из мрака. Это был Рейнолдс, вне всякого сомнения, но небритый и вообще какой-то опустившийся. Даже через приоткрывшуюся щель от него несло немытым телом, и на нем были только грязная рубашка и подштанники, подвязанные шнурком.



— Я ничем не могу тебе помочь. Уходи.

Глава XXXVI. НАДЕЖДА НА БЕРКУТА

— Позволь мне объяснить… — Гэвин уперся в дверь, и Рейнолдс то ли слишком ослаб, то ли слишком испугался, чтобы ее удержать. Он отшатнулся назад, в полумрак прихожей. — Что за хрень у тебя тут творится?



По квартире разливалась вонь гниющих продуктов. Воздух был ею пропитан. Позволив Гэвину захлопнуть за собой дверь, Рейнолдс извлек из кармана засаленных подштанников нож.

Итак, охотники получили неожиданно богатый запас провизии, которая в буквальном смысле слова свалилась с неба.

Оставалось только благословлять счастливый случай, а шикари благодарил своих богов.

— Не держи меня за идиота. — В его голосе звучал гнев. — Я знаю, что ты натворил. Отлично. Просто умница.

Некоторое время они с любопытством разглядывали и козлов и беркута: их волновала мысль, что еще совсем недавно эти создания блуждали далеко за пределами горной \"тюрьмы\" и прибыли сюда из внешнего мира, куда так рвались охотники. Чего бы они ни дали, чтобы иметь крылья подобно беркуту! С их помощью они быстро выбрались бы из этой долины, которая поистине стала для них долиной слез, за грани окружающих ее снежных гор.

Когда Карл размышлял об этом, в его философском уме зародилась мысль, от которой лицо у него немного прояснилось.

— Ты об убийствах? Но это не я.

Правда, эта мысль была далеко не блестящей. Но она что-то сулила, а так как утопающий хватается и за соломинку, то Карл, несмотря на странность этой идеи, продолжал упорно размышлять и через некоторое время поделился своим замыслом с товарищами.

На эту мысль навел его беркут. Это была сильная, мускулистая птица; как и все орлы, беркут может взлететь вверх, как стрела. В несколько минут - даже в несколько секунд - он достигнет снежных вершин, возвышающихся вад ними...

Рейнолдс выставил руку с ножом навстречу Гэвину.

- Что ему помешает,- неуверенным тоном спросил Карл, указывая на птицу, -понести?..

- ...понести что?-перебил брата Каспар.- Ведь не нас же, Карл? - добавил он с оттенком легкой иронии.- Надеюсь, ты не думаешь этого?

— И сколько же ванн крови тебе потребовалось? — спросил он, и глаза его наполнились слезами. — Шесть? Десять?

- Разумеется, не нас,- серьезно ответил Карл,- а веревку, которая может нас поднять.

- А-а! - воскликнул Каспар, просияв от радости.- Пожалуй, это идея!

— Я никого не убивал.

У Оссару тоже вырвалось радостное восклицание.

— Чудовище.

- Что ты думаешь об этом, шикари? - серьезно спросил его Карл.

Нож, зажатый в руке Рейнолдса, был тем самым ножом для бумаги, который Гэвин нашел в прошлый раз у него в кабинете. И с этим ножом Рейнолдс двинулся на Гэвина. Не было сомнения, что он действительно собирается воспользоваться этим оружием. Гэвин съежился, и Рейнолдса его страх, казалось, обнадежил.

Шикари не выразил пылких надежд, но был готов помочь им советами. Этот план будет нетрудно привести в исполнение. Нужно только свить длинную веревку из пеньки, которой у них достаточно, привязать ее к лапе беркута и выпустить птицу на волю. Можно не сомневаться, куда полетит орел. Ему опостылела долина, и он, конечно, захочет улететь отсюда при первой же возможности.

С первого взгляда план казался выполнимым, но, когда его подвергли подробному обсуждению, встретились два значительных затруднения, и внезапно вспыхнувшая надежда чуть было не погасла.

— Ты, наверное, уже забыл, каково это — быть человеком из плоти и крови?

Во-первых, можно было опасаться, что беркут при всей своей силе не поднимет веревку, достаточно толстую, чтобы выдержать вес любого из них. Бечевку он легко занесет не только на вершину утеса, но и гораздо дальше, но простая бечевка будет бесполезна. Чтобы выдержать вес человека, да еще энергично карабкающегося на скалы, понадобится очень толстая веревка. Она должна быть и весьма длинной - ярдов в двести или больше,- а с каждым ярдом возрастает тяжесть, которую должен поднять орел.

Парень, похоже, съехал с катушек.

Не надо думать, что охотники намеревались подняться по этой веревке \"на руках\". Будь скала высотой ярдов в двенадцать или около того, это им, пожалуй, и удалось бы. Но надо было подниматься на высоту ста пятидесяти ярдов, и самый ловкий на свете моряк - даже сам легендарный Синдбад-мореход - не одолел бы и половины такого расстояния. Они предвидели эту трудность с самого начала, и изобретательный Карл, как мы увидим дальше, сразу же нашел средство ее избегнуть.

Второй вопрос был такой: если даже беркут сможет поднять достаточно толстую веревку, удастся ли за что-нибудь зацепить ее там, наверху?

— Послушай… Я пришел только для того, чтобы поговорить.

Разумеется, тут уже они ничего не могли поделать, и можно было лишь надеяться на счастливый случай. Когда птица будет перелетать через горы, веревка легко может запутаться среди утесов или ледяных глыб. Оставалось только сделать попытку, у которой, конечно, были известные шансы на успех.

Первая трудность была, пожалуй, устранима, так как они легко могли определить толщину и вес веревки. Некоторые данные можно было получить опытным путем, другие - путем соответствующих вычислений. Охотникам было нетрудно определить, какой толщины потребуется веревка, чтобы выдержать вес любого из них, а по такой веревке можно будет подняться на утес. Силу орла также можно было определить довольно точно, и не приходилось сомневаться, что беркут постарается изо всех сил вырваться из долины, где с ним так бесцеремонно обошлись.

— Ты пришел, чтобы убить меня. Я мог бы выдать тебя… и ты пришел, чтобы меня убить.

Вопрос обсуждался с различных сторон, и вскоре они пришли к заключению, что важнее всего - приготовить нужную веревку. Если удастся сделать ее достаточно тонкой, чтобы не перегрузить беркута, и достаточно прочной, чтобы выдержать вес человека, то первую трудность они преодолеют. Поэтому веревку необходимо было сделать с величайшей тщательностью. Волокна должны быть из самой лучшей конопли, нити скручены совершенно одинаковыми по толщине и пряди свиты весьма аккуратно. Такую веревку мог сделать только Оссару. Он умел прясть не хуже манчестерских прядильщиц, работающих на станках, и у него получалась безупречная продукция.

— Ты хоть понимаешь, кто я? Рейнолдс презрительно захохотал:

В конце концов решено было изготовить веревку. Оссару будет руководить работой, а остальные - посильно помогать ему.

Однако, прежде чем приступить к работе, они решили обезопасить себя от голода, заготовив впрок мясо козлов. Мясо беркута решили съесть в свежем виде.

— Не прикидывайся тем гомиком, ты — не он, ты похож на него, но ты — не он.

Итак, в этот день у них была на завтрак \"птица Юноны\"[16], а на обед - \"птица Юпитера\"[17].



— Ради всего святого… Я Гэвин… Гэвин…

Глава XXXVII. КОЛОДКА НА ЛАПЕ

Слова объяснения, которые могли бы остановить приближение ножа, не шли у него с языка. Он только повторил:

Развесив куски козлятины на веревках, чтобы их провялить, и распялив шкуры для просушивания, охотники занялись изготовлением веревки, которая должна была им помочь выбраться из \"тюрьмы\". К счастью, у них имелся большой запас пеньки. Этот запас сделал Оссару, когда плел рыболовную сеть, а так как пенька хранилась в сухой впадинке утеса, то была в прекрасном состоянии. Имелась также большая веревка, довольно прочная, но, к сожалению, недостаточно длинная. Это была та самая, которой они пользовались, перебрасывая через трещину бревенчатый мост; веревку уже давно сняли с блоков и перенесли в хижину. Она была как раз нужной толщины: более тонкая едва ли выдержала бы тяжесть человека. Им предстояло висеть на головокружительной высоте, и следовало позаботиться о прочности веревки. Они могли бы сделать прочную, толстую веревку, которая выдержала бы эту операцию, но в таком случае у орла могло не хватить сил ее поднять. Если веревка окажется слишком тяжелой для беркута, все их труды пропадут даром.

— Гэвин… помнишь?

- Почему бы нам не выяснить все это заранее? - предложил Карл.

На секунду Рейнолдс заколебался, вглядываясь ему в лицо.

- Но как это сделать? - возразил Каспар.

— Ты потеешь, — промямлил безумец.

- Я думаю, нам это удастся,- отвечал ботаник, видимо занятый какими-то сложными вычислениями.

Яростный огонек в его глазах потух. У Гэвина так пересохло в горле, что он смог только кивнуть.

- Ничего не могу придумать,- сказал Каспар, вопросительно взглянув на брата.

— Понятно, — сказал Рейнолдс, — ты потеешь. Он опустил нож.

- Ну, а я, кажется, придумал,- произнес Карл.- Что мешает нам узнать вес веревки и установить, может ли птица ее поднять?

— Оно потеть не может. Никогда не умело этого делать и никогда не научится. Ты — мальчишка… а не оно. Мальчишка.

- Но как же ты узнаешь вес веревки, когда она еще не сделана?

Лицо его расслабилось, и кожа на нем обвисла, как пустой мешок.

- Очень просто,- заявил Карл.- Вовсе не обязательно закончить веревку, чтобы узнать ее вес. Мы примерно знаем, какой длины веревка нам нужна, а взвесив тот кусок, который у нас под руками, сможем вычислить вес для любой ее длины.

— Мне нужна помощь, — прохрипел Гэвин. — Ты должен объяснить мне, что происходит.

- Ты забываешь, брат, что у нас нет никакого прибора для взвешивания, даже для самого маленького веса. Ни коромысла, ни чашек, ни гирь!

— Хочешь объяснений? — пробормотал Рейнолдс. — Ищи: все, что найдешь, — твое.

Он провел гостя в большую комнату. Шторы были опущены, но даже в полумраке Гэвину было видно, что все древности, когда-то аккуратно расставленные по полкам и развешанные по стенам, были разбиты вдребезги. Куски керамики разбиты на более мелкие куски, а те стерты в порошок. Каменные рельефы расколоты, надгробие Флавина, знаменосца, обратилось в горку булыжников.

- Пустяки! - заявил Карл тоном знатока.- Все это нетрудно достать. Коромыслом может служить любая ровная палочка, если ее хорошо уравновесить, а чашки сделать так же просто, как и коромысло...

— Кто это сделал?

— Я, — ответил Рейнолдс.

- Но гири? - прервал его Каспар.- Как быть с гирями? Чашки и коромысла будут бесполезны, если не окажется подходящих гирь. Что мы будем делать без фунтов и унций?